Сказка на новый лад

      Как ни клял Иван колдунью Степаниду, как ни ударял кулаком по столу дубовому антикварному, а охота в тайге приказала долго жить. Зато — свято место! — образовался благотворительный бал в помощь жертвам финансовых пирамид и недобросовестных застройщиков.       Закручинился Иван, свет белый не мил! Опять наряды торжественные надевать надобно, речи говорить красивые и кровопускания казне делать — не иначе. Потому как сердце у князя — все ж не каменное, обманутых жертв — зело жалко, да и от налогов вроде благотворительность пострадать не должна.       Нескоро сказка сказывается, а в канун Рождества, облачился наш добрый молодец в наряды праздничные, на заказ сшитые у мастера заморского по имени Бриони, лапти парадные от Гуччи нацепил, одеколоном дорогим заморским «Том Форд» из склянки надушился и велел запрягать карету на десять персон повышенной проходимости «Хаммер лимузин» для солидности, а также метель за окном разыгравшаяся немало энтому способствовала.       Едет князь на бал, а у самого из головы слова колдуньи Степаниды не выходят. Энто что же получается, господа хорошие! Посему выходит, что на балу нынешнем он, князь Иван, должон свое счастье узреть и любовь обрести, которая его от печали-кручины на веки-вечные избавит?       «Эх, остолоп я! — поразмыслил добрый молодец, из каретного бара коньячок потягивая, Мартель пятнадцатилетней выдержки, не меньше, для усиления чувства жалости к жертвам финансовых пирамид. — Надо было допытаться у ведьмы — как моя суженная выглядит! Ведь там добра энтого — тока успевай отбиваться, энтак можно и от счастья своего в запале отмахнуться ненароком!»       Нескоро сказка сказывается, а прибыл князь на бал. То не стая воронья вокруг добра молодца закружилася, то не туча пёстрая заклубилася, то не стадо редких экзотических животных окружило сокола ясного. То — организаторы мероприятия, с супругами и дочерьми незамужними приветствовать князя бросились, завлекая словами льстивыми, намёками прозрачными, рассказами чудными об отпрысках своих непорочных, с верхними образованиями аж в самом городе Париже полученными.       Но охрана княжеская начеку была и вежливо страждущих от тела княжеского оттеснила. Гуляет по залам князь, словами легкими со знакомыми перебрасывается, а сам на часы посматривает — до полуночи уже четыре часа всего осталось, а любви обещанной — всё нет и нет, а судя по красным девицам, князю представленным — и неизвестно.       Вдруг верный друг князя — Илья, рядом Мартель попиваючи, молвил:       — Дозволь Иван, князь наш разлюбезный, представить тебе сестру свою младшую Алёну, только вчера из Австралии прибывшею, отделавшись, наконец, от супружника своего — аборигена!       Обернулся Иван, а перед ним — красна девица, роста подходящего, формами не обделённая. И волос у девицы — тёмен да долог, и глаза — карие, и губы — алые, чему помада от Ланком шестого номера немало способствовала.       — Здравствуй, красавица! — молвил Иван, а сам подумал, неужто это и есть счастье мое напророченное? По сему выходило — оно и есть.       — Вечер добрый, князь Иван!       Опустила красна девица очи карие, и румянец щеки ей пуще прежнего окрасил, визажистам некоторым впору руки оторвать за такой слой румян, от души наложенный.       — Отчего же, Илья, друг мой любезный, никогда я сестры твоей единоутробной не имел чести лицезреть?       Молвила тут красна девица Алёна кареглазая.       — Не серчай, светлый князь, что ничего обо мне братец мой не рассказывал! Десять лет назад ослушалась я семью свою, поперёк воли батюшки пошла и вышла замуж за аборигена в Австралии, прельстившись на его царское происхождение, а так же на земельные угодья в несколько тыщ гектар. Однако вскорости наскучили мне и кенгуру местные, и природа, и муж с кольцом в носу вдохновлять перестал. Откупилась я бусами и зеркалами, родным братом мне присланными и первым рейсом из аэропорта Сиднеевского в родную семью вернулась. Батюшка прощение мне свое подарил, потому как нас с Ильей — двое у него, а Илью он простить не может ни в какую, уж больно братец набедокурил, потому теперь я у него — любимоё дитё.       Вздохнул Иван, поминая слова мудреца, к душе своей прислушался. Только тихо там было, а может — и вздремнуть пока душа решила, от трудов и забот умаявшись.       — Что ж, Алёна Прекрасная! Предлагаю я знакомство наше неожиданное отпраздновать у меня в тереме! Приглашаю вас с братом — к себе на ужин рождественский, ибо повар мой под рождество удивительными яствами потчевать обещал!       Поклонилась красна девица и приглашение княжеское приняла от всего сердца.       И вот сели в карету князь, друг его разлюбезный Илья и Алёна, кучер впереди и гоблин-охранник и поехали.       Долго ли, коротко ли, нескоро сказка сказывается, но мчалась наша карета к княжескому терему, превышая допустимую скорость раза в два, не меньше, но из-за метели разыгравшейся — ни один караульный на пути их не встретился, и сэкономил, таким образом, князь тыщ шесть рублёв на штрафах и пошлинах, а то и более.       То не звери дикие в лесу завыли, то не собака, хвост отдавившая, заскулила — то тормоза на «Хаммере» вместе с АБС сработали. И встала карета — как вкопанная. Нахмурился князь, движеньем привычным из бардачка «беретту» достал. Тут дверца передняя хлопнула и голоса охранника и водителя послышались. А вскорости и сам охранник подбежал с докладом.       — Не вели казнить, князь! Тут на обочине карета встречная сломалась, заглохла начисто и не заводится, а до ближайшей кузни — верст тридцать будет. Замерзнет девица на метели такой, пока службу спасения дождется… Что делать прикажешь?       Что за напасти на голову княжескую посыпались! Только он собрался со счастьем своим поближе познакомиться, ужин рождественский организовал — как пожалуйте, люди добрые, одни помехи на пути и препятствия. Вышел князь из кареты. Закружилась вокруг метель да пурга, стужей до самого сердца княжеского доставая, и пальто кашемировое не спасло, надо претензии предъявить в бутик, обещано было — в любую стужу согреет, кругом обман в рекламе, как ни крути! Ан и вправду, на обочине карета маленькая стоит, почти до крыши снегом запорошенная, а рядом — девица, в одежде заснеженной, капюшоном лик скрывающая, и от холода дрожит. Охранник сердобольный ужо с себя курточку стягивает, девицу обогревать вознамерившись.       — Отставить, Даниил! Девицу срочно в карету сажай в салон, в плед укутывай меховой и коньяком её потчевай! Карету её запри надежно, завтра метель кончится — займешься. А девицу приютим на ночь — неуж мы — изверги какие и в ночь перед праздником великим доброго дела не сделаем?       Сказал князь слово веское — да и вытащил из салона плед пушистый. Закутал охранник девицу пледом, только вместо салона — к себе на сиденье посадил, дерзко при этом бутыль с коньяком со столика у князя умыкнув. Хотел было князь возмутиться сим непотребством, но вспомнил, что Рождество уж через полчаса наступит, и счастье его рядом сидит, ласковыми глазами на него смотрит — и смолчал.       Едва вошли гости в хоромы княжеские, как часы старинные на стене отбивать полночь начали. Начали гости поздравлять друг друга, желания загадывать, шампанское да коньяк распивать! Алёна, карие очи, по праву руку от князя Ивана за столом оказалась, по левую — Илья, друг верный, далее — Алёша, тоже друг старинный с супружницей своей, только Василия не было — потому как его из лечебницы только через два дня вызволить обещались.       И начался пир — на весь мир, по усам текло — в рот не попало, и что там только не ели-пили! Среднестатистической семье из четырёх человек в финансовый кризис энтих разносолов на два месяца бы хватило, ещё и осталось, вот поэтому революции и происходили в бытность, одни — слишком много кушали, а у других — не было вовсе. Но сказка наша, меж тем, дальше продолжается.       Долго ли, коротко ли, но оказался наш князь в опочивальне своей, да не один — а с красавицей Алёной, карие очи. И проявила Алёна все таланты свои, не иначе как от аборигенов приобретенные, ублажая князя на простынях шелковых, способами экзотическими и чудными. И так умаялась, красавица, что через два часа сомкнулись очи карие, и не успел Иван позу дикобраза лицезреть, чему в душе возрадовался немало, потому как с детства не питал восторгов к животным из жарких стран, особливо с колючками.       Лежит Иван на простынях шелковых и к душе своей прислушивается — почувствовала душа любовь и счастье-то?       — Что ж ты молчишь, окаянная! — вскрикнул в сердцах добрый молодец. — Как лох последний, я к колдунье на поклон ходил! Девицу встретил — до полуночи! Отчего ж сердце не бьется? Отчего ж тоска подбирается, да и похмелье, чую, на подходе тоже….       Поднялся Иван с ложа широкого, набросил на плечи халат богатый, узорами из драконов расшитый и вышел к чёрному ходу, по дороге споткнувшись об кушетку, на коей растянулся охранник Даниил.       — Ты зачем здесь спать изволишь, алкоголик этакий! — припомнил князь и бутыль коньяка коллекционного, из салона охранником умыкнутую. Подскочил стражник, паки пружина.       — Не изволь гневаться, князь! Покои свои я красной девице, по дороге спасённой уступил, не почивать же телу нежному и хрупкому на кушетке жёсткой да неудобной, хоть и давно просил я вас хоть подушек заказать для комфорта, потому как одни синяки от кушеток ваших…       — Поговори у меня, холоп предерзкий! Поди в кабинет мой, плед возьми в кладовой и на диване спать ложись, благодетель скудоумный!       — Слушаюсь, князь!       Возрадовался детина двухметровый и помчался в кабинет — на диван большой и широкий.       — Чудны дела твои, Господи! — покачал головой Иван. — Чтобы стражник Даниил так перед девицей расшаркивался — да ни в жисть не поверю! Что ж энто за краля такая — ради которой лучший мой сокол ночевать в коридоре удумал?       Любопытство разожгло князя, повернул он к светлице стража своего верного, потянул за ручку двери дубовой тяжелой и в покоях тесных очутился. Сделал шаг к кровати у окна, да так и замер — остолбенев. Как обухом князя ударило, свет белый в очах померк, стрела отравленная в сердце вонзилась. На простынях белых, чуть одеялом прикрытая, разметалась красавица-девица, телом тонкая и стройная, с кожей смуглой и гладкой, ножками изящными, устами полуоткрытыми розовыми…       Дрожь охватила князя с ног до головы, местами усиливаясь, страсть обуяла внезапная, забыл он вмиг и про Алёну в своей опочивальне, про кенгуру и дикобразов, про колдунью Степаниду — и ту забыл. Склонился князь над красавицей, запах вдыхая — духов и тела желанного, как вдруг ощутил у шеи своей дуло вороненое «беретты».       — Энто что же ты, аристократ вырождающий, угнетающая верхушка — насилие под покровом ночи учинить удумал?       Обомлел князь. Дева нежная вмиг пробудилась и огнестрельным оружием ему, хозяину дома, угрожать изволила!       — Убери оружие свое, красна девица! Не к лицу князю делами постыдными под покровом ночи заниматься!       — А зачем тогда над кроватью склонился?       — Стражника искал, зашел к нему в светлицу, хотел разбудить, а тут вместо Даниила — красна девица почивать изволит! Удивленье взяло…       — Полно врать, князь! Твое удивленье скоро через халат наружу вырвется! Сказки мне тут не рассказывай! Отвечай, чего тебе надобно? Утех любовных — так это не по адресу ты!       — Да нужны мне утехи твои любовные, когда у меня в опочивальне красавица отдыхает, премудростям любви в экзотической стране обученная! И опосля — мне обычная чернавка приглянется?! Окстись!       Задумалась красавица, оружие от шеи княжеской отвела.       — Ну, что же, князь… Видно, правда в твоих словах есть — уходи с Богом к своей девице экзотической…       — Прости, ежели сон твой потревожил…       Вздохнула красавица, улыбкой уста сахарные открывая.       — Так больно хорош сон был, князь! Второй такой вряд ли привидится…       Словно солнцем та улыбка князя согрела. Стоит столбом перед девицей и уйти не может. Наконец, шагнул он ногами непослушными к двери дубовой, обернулся, словно силой неведомой, притянутый.       — Как звать тебя, душа-девица?       — Анастасия я, князь.