Сказка на новый лад

      Наутро встал князь Иван — чернее тучи. Полночи на диване в кабинете проворочался, стражника назад на кушетку согнав. Не шел сон к князю Ивану. Едва сомкнёт очи князь — а перед ним образ девы соблазнительной, на простынях возлежащей, с кожей нежной, устами розовыми…       Извелся князь, утра дожидаючись, дважды в купальне себя водой ключевой колодезной окатывая, дабы мысли свои в порядок привести, а заодно и тело бренное, местами и вовсе разуму не послушное.       Вот забрезжило утро в окнах терема, светом тусклым светлицы озаряя. Подошел Иван к окну — а там метель-вьюга занимается пуще прежнего, в двух шагах не видать ничего.       — И впрямь говорят, что утро вечера мудренее! — молвил добрый молодец. — И нету у природы — матери нашей — погоды плохой.       Возрадовался князь прихотям климата континентального, коий умеренность свою уже многие лета не показывал, ибо появился у Ивана план — как ему красну девицу Анастасию в тереме задержать.       А тем временем зазноба княжеская, красна девица Анастасия, в заморской гидромассажной купели нежась, тоже добра молодца Ивана вспоминала, смехом звонким да веселым, особливо лик княжеский — омрачившийся в момент ощущения дула пистолетного на шее крепкой. Ибо нраву девица была смешливого да капризного, и завсегда радовалась случаю — какого добра молодца до конфуза довести.       Не успела красавица тело свое нежное благовониями умаслить, как чернавка на пороге светлицы — тут как тут. С докладом. Дескать, покорнейше просит князь гостью свою на утреннюю трапезу пожаловать, хлеба-соли отведать, кофию капучину испить, али ещё разносолов каких — по желанию испробовать.       Поблагодарила Анастасия чернавку и с ответом положительным к князю отправила, ибо уже сутки целые маковой росинки во рту не держала, полбутылки коньяка вчерашние для сугрева не в счет.       Облачилась красавица в одежды свои скромные, из джинсов и майки состоящие, обула на ножки стройные сапожки на каблуках высоких, гребнем частым по волосам волнистым провела, и решила, что и так сойдет, было бы для кого прихорашиваться, а супротив красавиц из экзотических стран ей по-любому не выстоять, потому и париться не стоит. А в парадной светлице уже стол накрыт, гости трапезничать собрались, оголодав, видимо, за ночь, глазами мутными на столах накрытых коньяк выискивая, дабы баланс в организмах восстановить.       И Алёна тут же — вьётся вокруг князя, паки плющ, то рукой ненароком коснется, то голову на плечо иваново возложит, глазами смотрит радостными, словами называет ласковыми. Только князь от внимания сего вздрагивать начал, а потом и вовсе от красавицы отодвинулся, позу кенгуру в подробностях припомнив, и третью чашку кофию выкушал безо всякого удовольствия.       Вдруг двери дубовые в трапезной распахнулись, и сердце княжеское вослед затрепетало паки тетива натянутая. Душа-девица Анастасия в трапезную вплыла, аки лебёдушка. Поднялся с кресла Иван да и навстречу красной девице вышел.       — Доброго здоровья тебе, Анастасия-красавица!       — И тебе не болеть, князь светлейший!       — Дозволь угостить тебя, чем Бог послал!       Усадил князь Анастасию в кресло удобное, да сам рядом и присел, о прежнем месте напрочь забыв, благо стол был на двенадцать персон, ещё шестерым разместиться можно было безо всякого стеснения. Шепот по гостям пробежал — что за королевна такая за столом объявилась, сам князь её привечает ласково, за столом рядом садится, самолично яства ей на блюда накладывает, в бокалы высокие воду ключевую наливает! Отродясь такого не было, как сие понимать следует, и трезв князь — как стёклышко, и взгляд его ясен — как алмаз али ещё какой камень драгоценный!       Особливо Алёна, красавица экзотическая, возмущена была до глубины души своей и других частей тела, одеждою сокрытых. Повернулась она к братцу своему единоутробному Илье да и зашипела, аки змея подколодная.       — А ну, говори, как на духу — откудава энта краля появилась, паки снег на голову?!       — Не серчай, сестрица разлюбезная и беспокоиться не изволь! Сию девицу мы вчера ночью по дороге подобрали, ибо карета её сломалась напрочь. Сегодня уже по приказу князя откопали агрегат её и в кузню ближайшую доставили для осуществления механических работ, а девицу, как метель стихнет, князь восвояси отправит!       — Отчего ж тогда князь такую заботу о ней прилюдно проявляет, не стыдясь и не скрываясь? Отчего глаз с неё не сводит? Отчего речам внимает, про остальных гостей вовсе позабыв?       — Дык напрасно ты ревностью себя изводишь, сестрица! Сколько раз уже князя увлекали и стан стройный, и очи светлые и уста сахарные! Только не одна красавица дольше трёх дней и трёх ночей рядом с князем не оставалась! Правда, ни одной он и собственноручно кофий наливать не изволил, но, может, порешил соригинальничать и любезность с гостеприимством проявить… и сама поразмысль — куды этой девице супротив тебя тягаться, особливо после ночи проведенной с князем! Поди в себя ещё не пришел от талантов твоих в части утех любовных! Не осознал, какое счастье ему подвалило.       — Ой, не по душе мне все это, братец! Чует мое сердце, будут мне проблемы от девицы этой светлоокой! Посмотрим, как дальше пойдет, только ежели твой любовный прогноз по части князя не сбудется, придется мне как-то от девицы худосочной избавиться, потому как люб мне князь Иван и вознамерилась я нешуточно его сердце в полон взять и не позднее, чем через два месяца!       — Отчего ж срок такой странный — два месяца?       — Дубина ты стоеросовая, Илья! Вот одни предки у нас, родители наши, но простых вещей ты и вовсе не разумеешь! Свадьбу шикарную сыграть — едва-едва времени хватит!       Засмеялся добрый молодец Илья и молвил.       — Оставь ты мысли эти, сестрица разлюбезная! Не намерен князь Иван узами священными себя связывать, зарёкся на веки вечные, опосля четырёх жен постылых!       — Зря ты радоваться изволишь, братец! Как мужик не зарекался бы, а супротив штанов своих — завсегда головой слаб! На всё пойду — а князя получу!       — Что ж, Алёна, сестра моя любимая, удачи тебе в трудах сиих и заботах, токма постарайся, Христа ради, чтобы деятельность твоя в плане покорения штанов княжеских, противоправный характер не носила, потому как одно дело — законно налоги в оффшорах минимизировать, а совсем другое — из темницы родственников возволять, да залоги в свободно конвертируемой валюте вносить с нулями шестизначными!       Осерчала Алёна на брата единоутробного и лик свой в сторону отвернула.       А Иван, меж тем, рядом с Анастасией сидит, глаз с неё не сводит.       — Ты прости меня, Анастасия, за то, что сон твой сладкий ночью нарушил…       — Испугал ты меня, князь, потому за пистолет и схватилась. А когда я, князь, смогу домой отбыть, ибо совесть мне не велит стеснять тебя заботами внезапными?       Помрачнел Иван.       — Неужто так неприятно тебе в тереме моём гостить? Отчего покинуть его торопишься? Али ждёт тебя дома кто? Али, может, добрый молодец, жених нареченный, иль муж законный суровый?       — Нету у меня давно мужа, князь, и жениха нареченного нету… А покинуть тороплюсь хоромы твои княжеские оттого, что в светлице у меня в аквариуме рыбки второй день не кормлены, и, чует сердце моё, акт каннибализма этой ночью произошел неминучий…       Отлегло от сердца у князя, засверкали очи тёмные, заиграла улыбка на устах.       — Значит, любы тебе хоромы мои княжеские?       — Хоромы, князь, у тебя знатные, от золота вокруг — ослепнуть впору на две диоптрии, не меньше!       Засмеялся князь смехом низким да раскатистым.       — Смела ты на язык, красавица! И не боязно тебе речи дерзкие при хозяине богатств этих вести?       — Ежели я ноченькой тёмной тебя не убоялась, то при свете — и подавно!       — На оружие своё надеешься, душа-Анастасия? Не всегда оно от напасти избавленье может принести…       Улыбнулась красна девица, и опять у Ивана от улыбки солнечной сердце часто-часто забилось, опять в груди смятение наступило.       — Правда твоя, князь… Да ведь только как ещё красной девице себя от опасностей защитить, автоматов Калашникова пока у нас в свободной продаже не предвидится, да и пластиду днём с огнем не сыщешь…       Откушала Анастасия и яств вкуснейших, и кофию испила, самолично князем налитого, и поблагодарила хозяина за угощение щедрое и гостеприимство радушное.       — Дозволь князь, телефоном твоим воспользоваться, дабы наёмную карету вызвать, час пришел — отбывать мне пора.       Потемнел лицом князь, ладони сильные в кулаки сжались. Упряма девица Анастасия, ох, упряма и своевольна! Но перед гостями не стал перечить, дозволил и карету наёмную вызвать, и самолично на крыльцо вышел гостью проводить.       — Смотри, пурга какая разыгралась, девица! Небось рыбы твои ещё день без еды не околели бы!       Глянули на князя из-под капюшона очи светлые.       — Я одна за них на белом свете ответ держу, князь!       Бросился князь вдруг к карете, куда красавица устроилась, едва остановить успев.       — Когда я тебя опять увижу, Анастасия-свет?!       Тихий смех из кареты прозвучал, паки колокольчик серебряный.       — А надобно ли это тебе, князь?       — Клянусь, надобно!       Ручка маленькая из окошка показалась, схватил её князь, губами горячими коснулся и в ладони вдруг бумажку ощутил. Умчалась карета в метель снежную, а в руке у Ивана оказалось приглашение на представление музыкальное, кое завтра вечером во дворце искусств происходить должно.

~~~

      Долго ли, коротко ли, но для князя нашего теперь день — за три, а, наконец, время подошло — на концерт ехать. Не думал, не гадал князь, что так томиться в ожидании ему придётся. Паки зверь в клетке, по хоромам метался Иван, рычал на челядь без повода, гостей восвояси спровадил, и Алёну–красу спецрейсом вслед за общим обозом, последним эшелоном, отсыпав на прощанье злата-серебра и каменьев драгоценных, дабы выяснения отношений пресечь на корню.       — Не нужны мне подачки твои скудные, князь! — взовопила красавица.       — Ты, Алёнка, совсем базар свой фильтровать не изволишь! Тут брюликов одних на сотню тыщ зелёных! Да кто ж тебе за ночь столько отсыпет, али считать разучилась совсем? Дык ты мне сама ещё за ущерб должна — потому как опосля воплощения фантазий твоих экзотических, я чуть грыжу межпозвоночную не заработал! Инвалидом мог стать, овощем, всю оставшуюся жизнь слюни пускать и под себя ходить! Бери что дают — и не гневи!       Сгребла красавица Алёна каменья рукой жадной, но обиду крепкую на князя затаила.       Вот пробил час заветный и карета богатая у крыльца дворца искусств припарковалась, как всегда под знаком запрещающим, на бордюр высокий безо всяких усилий заехав. Уселся князь в зале перед сценой на место, в билете указанное и ждёт, когда его зазноба сердечная — Анастасия появится. Только вдруг свет погас в помещении концертном, и занавес бордовый поднялся, сцену открывая. А на сцене — оркестр с дирижёром, все поклоны бьют, а из зала аплодисменты слышатся.       — Где же ты, Анастасия-свет? — молвил Иван. — Неужто надсмеяться надо мной удумала? Неужто…       Не договорил князь слов, обидою наполненных, потому что на сцене вдруг девица очутилась — красоты невиданной. И узрел в ней Иван — свет очей своих, причину бессонницы, гормонального сбоя и вынужденного воздержания — Анастасию. Хороша была девица — глаз Иван отвести не мог. В платье белом, прозрачном, словно из тумана сшитом, в босоножках из серебра, с волосами волнистыми, по плечам струящимися… Онемел князь, сидит — ни жив, ни мертв, хорошо, слева соседкой старушка оказалась, нашатырем князя откачала, благо при себе всегда носила от обмороков внезапных…       А девица на сцене, ничего о душевных судорогах князя не ведая, улыбнулась дирижёру во фраке — и запела. И так прекрасен голос её был хрустальный, так песня была дивно хороша, что почувствовал вдруг князь сильное смятение в душе своей, как если бы он на межбанковской валютной бирже под сто процентов куш сорвал… Смотрит князь на Анастасию, и ни музыки не слышит, ни людей вокруг не замечает, только лицо красавицы перед ним, только тело её желанное…       Закончила петь артистка, залу благодарному кланяясь, да за кулисы и упорхнула птичкой лёгкой невесомой. Очнулся Иван от столбняка внезапного, с места поднялся да и к выходу заторопился столь споро, что по пути иным неосторожным зрителям нижние конечности зело крепко помял, напрочь забыв про свой супертяж…       У выхода узрел князь богатыря худосочного с корзиною цветов дивных экзотичных.       — А не продашь ли мне цветы свои с тарою вместе?       — Гой еси, добрый молодец! — молвил богатырь, тоскливо судьбу свою ощущая. — Не ведаю, как тебя звать-величать, а паспорт — хрен покажешь, только цветы эти продать я не могу никому, для певицы моей обожаемой Анастасии куплены они на последнюю премию перед финансовым кризисом…       — Тады прости, добрый молодец, никаких других вариантов я не вижу более!       Молвил князь сии слова, оторвал персты молодца несговорчивого от корзины плетеной, да и с добычею своею за кулисы отправился, зазнобу свою разыскивать.       Долго ли, коротко ли князь по театральным задворкам бродил, два раза чуть шею не сломав, среди реквизита плутая, но первая встреченная им на пути театральная девица, узрев на лике князя приговор в случае отказа, самолично Ивана в гримерную светлицу Анастасии препроводила.       Зашёл Иван в светлицу тесную и обомлел. Девица — красавица на кресле восседая, ножку стройную из-под наряда выпростав, чулок ажурный изволит на ней поправлять.       Узрела краса Ивана, ахнула, да за ширму расписную прыгнула, паки козочка горная и давай вещать оттуда, недовольство выражать.       — Пошто, князь, без докладу, без стука в двери ломишься, паки деревенщина неотёсанная!       — Прости, Анастасия-душа, не серчай, Бога ради на добра молодца! Совсем буйну голову потерял, узрев красу твою на представлении! Голос дивный твой до сих пор в ушах слышится, очи твои ясные, уста алые — наповал сразили меня! Вторую ночь не сплю –не ем, о тебе все думы и помыслы… На других красных девиц смотреть не могу… Цветов вот тебе принес — орхидей заморских, дабы смягчить взор твой суровый….       Произнес речь сию князь Иван и самого изумление взяло, раньше, бывалоча, двух слов про чувства связать не мог, а сегодня — эвон как попёрло, главное, слова не забыть, потому как девица Анастасия — нравная да капризная, видать не раз придется ей про свою бессонницу аргументы приводить.       Показалась из-за ширмы красавица, с сумлением в очах на князя взирая.       — Сам сочинил, угнетатель и олигарх, али вычитал где?       — Сам…       — Что ж, спасибо князь, коли не врешь… И за орхидеи — прими благодарность от души, люблю я цветы эти более всех других…       Смотрит князь на Анастасию, глаз не отводит. Смущение взяло красну-девицу, зарделись щеки нежные, потупились очи ясные.       — Отчего отворачиваешься, душа моя? Отчего глаз на меня не поднимаешь? Али неприятен я тебе, али лик мой тебе противен, али чувствам ты моим пламенным не веришь?       Покачала головой Анастасия.       — Дивны мне речи твои, князь Иван! Скоры чувства твои, потому и удивительны….       — Вижу, не веришь мне ты, краса ненаглядная…. Позволь доказать мне правду слов своих!       — Что ж, — молвила красавица. — Слова твои — услада сердцу моему, и душе — небезразличны. Только ведь не знаю я тебя князь совсем, что за человек ты такой, можно ли верить тебе?       Взял тут князь красавицу за руки белые, привлек к груди своей широкой и на устах нежных страстный поцелуй запечатлел. Ахнула девица, в объятьях Ивана затрепетав. А князь и совсем голову потерял, едва возлюбленную свою в объятьях ощутил. Затуманило Ивану очи, и, ежели б не стук в дверь светлицы, неизвестно — до чего бы изъявления чувств князя довели.       Отшатнулась от Ивана красавица, взор изумленный на нем остановив. А из-за двери голос распорядителя послышался.       — Бал начинается! Соблаговолите в парадную залу спуститься!       Всплеснула руками девица.       — Так бал же сейчас, после концерта сразу, а я и забыла про то совсем! Мне петь там, князь!       — Дозволь сопроводить тебя, краса моя ненаглядная?       Улыбнулась Анастасия, вздохнула едва слышно.       — Что ж… сопроводи…       Счастье Иван ощущал, кружа в танце красавицу Анастасию, на лицо прекрасное любуясь, тело нежное обнимая. Только не один князь очей с девицы красной не сводил. Не один князь о любви Анастасии мечтал.       У стены дальней залы, в плащ чёрный с ног до головы облаченный, стоял гость из земель далёких. Ростом невысок был гость и телом дороден, ликом же — тёмен и ужасен. И звали гостя Кощей. И слухи чёрные и нехорошие ходили о нём по всем округам. Шла молва, что держал все земли свои Кощей в страхе, что правил там жестокою рукою, и что жалобы и челобитные до столицы ни разу не доходили, да и сами посланники исчезали самым загадочным образом. Шептались, что в подвалах терема своего держал Кощей секретный застенок, навроде тайных тюрем в ЦРУ, и творились там вещи жуткие, одного намёка на них хватало, что бы непослушное чадо спать с радостью улеглось.       На бал Кощей случайно заявился, перепутав чёрную мессу с концертом, потому как даты совпали случайно, да и терема зело похожими оказались. И уж было, кляня на чём свет стоит столичную планировку, уходить собрался, как услышал вдруг голос ангельский, словно с небес сошедший.       Растолкал Кощей плечами дородными толпу, певицу окружившую, да и к полу ногами прирос. Смотрит на Анастасию — а у самого душа чёрная в груди заворочалась.       «Моей будет краса ненаглядная, не будь я Кощей!»       Но препятствие на пути Кощея возникло нежданное, и опасное к тому же, потому как наслышан был Кощей о князе Иване, о нраве его крутом, о силе богатырской, да и родственные связи с царским домом тоже со счетов нельзя было сбрасывать. Ядовитые кинжалы в Кощеево сердце вонзились, когда узрел он Ивана, красавицу в танце к груди прижимающего, слова нежные на ушко изящное шепчущего!       — Что, Кощей, обошел тебя князь в делах сердечных?       Вздрогнул Кощей, на голос женский оборачиваясь.       — Что надобно тебе, девица дерзкая? И что за антирес тебе к делам моим сердечным?       — Звать меня Алёна, сестра Ильи, княжеского друга верного. А антирес мне таков, Кощей, что помочь мы друг другу можем. Ты — красавицу Настьку заполучить, а я князю — отомстить за обиду великую.       Вперил Кощей взор свой ужасный в лицо Алёне, словно насквозь прожигая. Засмеялась девица смехом переливчатым.       — Да кого испугать ты хочешь ликом и очами своими! Десять лет я замужем была за аборигеном в Австралии, дык опосля мужа маво — ты красавец наипервейший, аленделон без пяти минут, и казанова.       Задумался Кощей. Не верил он уму женскому — хитрому да коварному. Но опять Анастасию рядом с князем узрев, скрипнул всеми коронками платиновыми, едва мост не снёс в беспамятстве.       — Говори, что задумала, девица коварная!