Сказка на новый лад

      А, меж тем, князь Иван, в танце голубку свою кружа, и знать не знал, и ведать не ведал, какая туча чёрная над красавицей его сгустилась. Не заметил он ни Кощея с Алёной, за ним наблюдающих, ни глаз кощеевых, злобой лютою горящих, ибо страсть овладела добрым молодцем к Анастасии, столь сильная и глубокая, что не дожидаючись бала окончания, подхватил он тело желанное на руки богатырские, да в карету свою, паки добычу драгоценную, принес.       Возмутилась красавица обращением вольным княжеским.       — Ты пошто князь перед людьми меня позоришь?! Пошто прилюдно знаками недвусмысленными одаряешь? Али имя моё доброе замарать хочешь, дабы народ честной перстами на меня указывал, слова обидные вослед кричал?       Тут преклонил колени Иван перед красой своей ненаглядной, прямо в карете, в штанах от Бриони, по тыще долларов за одну штанину, не меньше, да и вымолвил:       — Пожалей меня, душа-девица! Только свет белый мне без тебя не мил! Как узрел красоту твою давеча, как в очи твои светлые заглянул — так и пропал! Ни спать, ни есть не могу, ни делами какими финансовыми заниматься, бизнес весь похерил свой, курс ЦБ бросил отслеживать, на злато-серебро забил совсем, да и на друзей верных заодно… Везде твой образ светлый да соблазнительный мерещится!       Смотрит на князя красавица очами изумленными да и слова вымолвить не может. А князь, меж тем, речи смелые дальше ведет.       — Поехали, Анастасия-душа, в терем мой расписной, на ложе богатое с простынями шелковыми, да предадимся там любви страстной да неземной, ибо мочи нет уже терпеть — отроком безусым себя ощущать начал, боюсь на рукоблудие сорваться ненароком…       Возмутилась душа-девица, слова княжеские слушая.       — Опечалил ты меня, князь, речами своими дерзкими! Неуж доброму молодцу, мужу сурьёзному, невмочь похоть свою в узде держать?!       — Невмочь, Анастасия-свет! Долго я дожидался тебя, годами пустоту в душе ощущая да сердце свое слушая! А как увидал — и душа ожила, и сердце забилось паки молот в кузне… сама ощутить изволь!       Взял князь ладонь девичью да и к сердцу своему ретивому поднес. И столь быстро и сильно сердце иваново стучало, что легко бы, заместо насоса, не одну сотню баррелей нефти перекачало за период короткий….       Вздрогнула девица.       — Да с чего ж ты решил, князь, что именно меня ты столько лет дожидался?       Осмелел Иван, в объятья красавицу заключая.       — Напророчила мне колдунья Степанида, что встречу я любовь и счастье свое в канун Рождества светлого, до двенадцати ночи! И сбылось её предсказание — смотрю на тебя, краса моя ненаглядная, и душа моя светла и сердце любовью наполнено!       Вырвалась красавица из княжеских объятий смелых.       — А что про чувства девицы-красавицы, князь, колдунья говорить тебе изволила?       Опешил князь.       — О чём речь ведешь, Анастасия-свет?       — Про ответную любовь красной девицы Степанида тебе напророчила?       Побледнел Иван, с лица спал.       — Дык оно навроде само самой разумелось…       Вскочила тут красна девица с сиденья каретного, едва головой потолок не пробив, да и к дверям бросилась.       — Стой, краса ненаглядная! Чем обидел тебя, скажи? Что сделал — не так?       — Оставь меня, князь! Видеть тебя не хочу!       — Дык чем прогневил тебя, ответь?!       Обернулась красна-девица.       — Али сам не разумеешь, малым дитём прикидываешься, али дебилом вовсе? Страсть мне сразу предложил на простынях шелковых! А ежели не люб ты мне вовсе, а?! Ты про чувства мои спросил меня, князь?! Я второй раз в жизни вижу тебя, а слухи нехорошие про тебя по земле ходят, особливо про количество полюбовниц твоих, сотнями мерянных!       — То в прошлом всё, клянусь тебе!       Но девица-красавица уже из кареты выпрыгнула да назад к терему концертному убежала, аки лань быстроногая.       Изругался князь словами матерными, на всю карету, кулаком увесистым по вожжам так приложился, что сигналы звуковые на три версты в округе слышны были. Рванула с места карета быстроходная, снег из-под колес до небес поднимая. Мчится князь к терему, а самого ярость да обида гложут. Схватил он мобилу верную, нажал кнопку секретную.       — Через час девица Анастасия в моем тереме быть должна! Не исполнишь — голову с плеч снесу!       А тем временем Кощей с Алёной совет держали, за портьерой тяжелой от народа укрывшись.       — Настьку выкрасть тут не так просто, Кощей, энто тебе не Кощеевка твоя за тыщу верст, здесь опричники поганые так и шныряют, паспорта проверяя, да еще и операция «перехват» у нас надысь началась, потому девицу хитростью придется у князя умыкнуть!       — За что ты осерчала на князя-то, Алёнка, чёрная душонка?       — Не твоё дело, Кощей! Обидел меня князь, потому и заплатить за обиду должен!       Засмеялся Кощей смехом хриплым и страшным.       — Видать, талантов и красоты твоей не оценил, не иначе, ибо все вы бабы — одинаковы, как из одного куска глины леплены…       Вскинулась Алёна на Кощея, очами сверкая.       — Дык чем тебя тогда Настька прельстила, ежели из того же куска слеплена?       — Дык тем же, чем князя твоего… А теперь говори, что замыслила? Как мне Настасью у Ивана выкрасть? …       А девица Анастасия, меха теплые на плечи набросив, с чёрного хода по тропинке к парковке карет бежала, слезами горючими обливаясь. Только не успела красавица наша до кареты добежать, как на тропинке, как из-под земли, два опричника появились, погонами сверкая и носами красными с мороза.       — Предъяви документы, красна девица!       И не успела Анастасия слова вымолвить, как подхватили её опричники под ручки белые, да и быстро в карету со спецсигналами усадили и повезли в неизвестном направлении, ориентировочно, в западном. Ощутив по дороге от девицы хрупкой сопротивленье нешуточное, пришлось стражам порядка прибегнуть к мерам вынужденным и сковать руки нежные кандалами железными, и запечатать уста сахарные скотчем канцелярским, коего в бардачке кареты зело много имелось.       А Иван, тем временем, в беспамятстве карету гоня, очутился вдруг у ворот ведьмы Степаниды. Отдышался добрый молодец, непредсказуемости автопилота подивившись, да и в дверь дубовую постучал. Отворилась дверь тяжелая, богатыря в терем запуская.       — Я смотрю, опять князь кручина тебя одолела, коли ноги (али навигатор джипиэс) сами тебя ко мне привели… Говори, с чем пожаловал!       Опустился на лавку князь, руками буйну голову обхватил.       — Сбылось пророчество твое, Степанида! Повстречал я красу ненаглядную Анастасию, и любовь в сердце ощутил, и душа моя, было мёртвая — ожила и возрадовалась!       — Так отчего ненастно чело твоё, князь? Отчего брови соболиные хмурятся, отчего уста сжаты, паки при примерке коронки керамической у лекаря-зубодёра?       Вздохнул тяжко князь.       — Не люб я ей, ведьма… На коленях молил деву капризную о любви, страсть свою неземную описывая… Только осерчала красавица, припомнила молву, что обо мне по свету ходит! Сбежала от меня, паки от чудища какого …       Засмеялась ведьма Степанида, Ивановы речи слушая.       — Ох, и дурень, ты, князь! Вроде и немало на свете годков прожил, немало в жизни повидал — и хорошего, а паче — плохого, а с девицами совсем обращаться не умеешь! Неуж, князь, ни за одной не ухаживал? Неуж — любви не добивался?       — Дык ухаживал, колдунья, отроком молодым будучи… Давно уж это было…       — А ты — вспомни, князь! Разлюбезная твоя потому тебя восвояси отправила, что набросился ты на неё, паки коршун голодный! Она тебя всего-то — ничего видела…       — Два раза, ночью — не в счет, оконфузился я тогда перед ней… Дык мне и взгляда одного хватило, чтоб признать — судьба это моя долгожданная!       — А Анастасия, князь, девица не совсем обычная… Семь годков ей было, когда мамаша её легкомысленная, в стране заморской отдыхая, недоглядела за дитём малолетним! Украли Анастасию в гарем султана одной курортной страны, там до совершеннолетия и воспитывали, дабы очередной женой султана сделать. Наукам учили, песням, танцам соблазнительным, и прочим вещам для услады владельца гарема… А когда день свадьбы подошел, красавица наша и была такова! Как сбежала из дворца неприступного, как обманула стражу неподкупную — о том никто не ведает. Только вот три года назад оказалась Анастасия в стольном нашем граде, а какими путями — о том даже дар мой предвидения молчит… И добрым молодцам, по слухам, ни на грош не верит!       Жадно внимал князь речам колдуньи, живо перед взором его Анастасия то в образе девчушки несмышленой представлялась, то в покрывалах прозрачных танцы соблазнительные танцуя…       — Так что же делать мне, ведьма Степанида? Как душу-девицу к любви и страсти неземной склонить? Ибо — не мил мне свет без неё белый, а паче — ночи тёмные…       — Неуж и впрямь ничего не понял, олух царя Небесного? Вот и не верь опосля сказкам, в коих Иванами более дураков кличут, а князьям имена поблагозвучней дают!       — Да на что ж ты, ведьма, намекаешь самым наглым образом?       — Да не намекаю я, а прямо говорю тебе, княже! Ухаживать за девицей надобно, чтобы в чувства твои да любовь она поверила! Добротой и лаской сплетни грязные о себе развеять!       — А страсть мне свою неземную куды девать прикажешь?!       — А страсть свою в проруби холодной почаще полоскай, дабы она первым делом глаза твоей красавице не мозолила! Тогда, быть может, девица и смягчит взор свой, и одарит тебя и любовью, и страстью этой твоей… неземной!       Просветлел ликом Иван. В пояс ведьме поклонился.       — Второй раз от тебя помощь получаю, а ты о вознаграждении молчишь…       — Не за всякий совет злато-серебро брать следует… На прощанье остерег тебе дам, князь! Береги свою красавицу пуще всего, ибо чует сердце моё, силы тёмные вокруг неё витать начали… Не одному тебе Анастасия крышу снесла напрочь…       Расправил плечи широкие добрый молодец.       — Глаз с неё не спущу!       Тут мобила верная у князя ожила. Выскочил сокол ясный на мороз и трубку к уху приложил.       — На месте зазноба твоя, в золотой комнате сидит. Уж прости великодушно, князь, пришлось приковать к мебели девицу, ужо зело сильно красавица сопротивляться изволила, необходимость возникла в медпункт обратиться, побои снять… Старший опричник таперича на бюллетне неделю пробудет, укусами травмированный…       Возликовало сердце у князя, вскочил он в карету, да и к хоромам своим помчался, про упреждающие знаки и дорожную разметку и вовсе забыв.       Примчался в терем князь, стрелою быстрою по ступеням в светлицу золотую влетел. И узрел красу свою ненаглядную, на кровати возлежащую, с руками нежными, в кандалы закованными, да к спинке кровати привязанными, и устами, скотчем опечатанными. Бросился к любимой князь, от железа грубого освобождая руки нежные, да от скотча — уста розовые…       Как набросилась на него вдруг красавица с кулаками да словами бранными, оных выплеснуто было на добра молодца в количествах устрашающих и вариациях невиданных. Всё стерпел богатырь, даже бровью не повел, даже когда затрещина зело пребольно к уху княжескому приложилась. Не дрогнул молодец, и опосля хука слева в челюсть, всё стерпел от зазнобы своей сердечной.       — Бей-ругай, душа-Анастасия, только рядом будь!       Отпрыгнула в сторону красавица, гневно очами сверкая.       — Да неуж совсем для тебя ни человеческий закон, ни Божеский — не властен! Похитить меня удумал! Паки султан какой!       — Не серчай, любовь моя светлоокая! Выслушай!       — Довольно я речи твои слушала, ничего в них окромя эгоизма и похоти нету!       — Вот как ты зело несправедливо к людям относишься, только коварство и обман в них узреть стремишься!       — Кто сказал тебе сию ложь галимую?       — Да и так оное видать! Молве худой про меня поверила, чувства великие отвергла, не прислушавшись! Не узнав меня, скоро мнение обо мне составила!       Приумолкла красавица, растерянность небывалую ощутив. А князь, молчаньем любимой воспользовавшись, речь свою продолжил.       — Что выкрал тебя — прости покорно! На коленях молить о прощении готов! Только и ты пойми меня, Анастасия-душа! Просьбу к тебе имею великую, ежели сердце у тебя доброе и великодушное, состраданьем к мучениям полное, то не откажешь мне в одолжении малом!       Задумалась красавица, на князя глядючи. Ах, как хорош был князь, колена преклонив, как взгляд его сиял любовью искренней, как голос его — звуками низкими да проникновенными душу волновал. Смягчилась девица, невольно на князя залюбовавшись.       — Говори просьбу свою, буржуй и олигарх!       — Погости в моем тереме до конца Святок! Клянусь, слова не молвлю — о чувствах своих, покоя твоего душевного не побеспокою, о страсти своей не заикнусь вовсе!       — Что за подвох ты задумал, князь!       — Вот опять ты не веришь мне ни на грош! Потому прошу тебя остаться, чтобы сама ты нрав мой поняла, не на молву худую кивая, да на прессу желтую, а воотчию лицезрела — что я за человек такой. И достойны ли веры — слова мои о любви к тебе! Ежели после решишь, что нету в тебе хоть искры чувства ко мне… что ж, словом не удержу здесь более, клянусь! Молчала Анастасия, взгляд потупив в паркет наборный.       — Ты не пленница здесь, краса моя ненаглядная! Не думай о прошлом своём, паче аналогий проводить с ним не следует…       — Да что тебе известно о прошлом моём, князь?       — Колдунья Степанида приоткрыла завесу мне юности твоей…       Вздохнула красавица, на князя очи светлые подымая.       — Так и быть, останусь я до конца Святок у тебя, князь…