Сказка на новый лад

      День, другой живет Анастасия-краса в тереме князя и всё более изумленье берет девицу. Чуть очи ясные со сна откроет — как чернавка тут же на пороге с подносом золотым, кофий приносить изволит, купель богатую с джакузями наливает, наряды невиданные в коробках серебряных тащит. А после — другая чернавка с докладом от князя бежит, с приглашением — то прогулку по терему ознакомительную совершить, то сад зимний в оранжерее богатой лицезреть, то в санях быстроходных по полю снежному прокатиться.       Да и сам князь — зело чудно себя держать изволит. О чувствах своих — словно воды в рот набрал, больше про себя рассказывает, про детство свое и юность бурную во времена мутные да страшные, якобы невзначай и про женитьбы свои неудачные слово замолвил, промежду прочим, полноты картины для. Рукам тоже воли не дает — ежели только за локоток поддержит, из кареты выйти помогая, да меха пушистые на плечи набросит, да на тропинке скользкой — опереться на плечо сильное предложит.       Не уставала Анастасия сему поведению княжескому удивляться, особливо ежевечерним и утренним купаниям князя в проруби на речушке, за мостком каменным, ибо о пользе моржевания наслышана была красавица, но диво этакое, окромя как на Крещение, лицезреть не доводилось.       — Неуж в такой мороз трескучий охота тебе, князь, в воду ледяную нырять каждый день? — не сдержала любопытство красавица, трапезничая как-то с Иваном на веранде хрустальной.       Поперхнулся вдруг князь бламанже вишневым, кашлем зашелся, красен ликом стал, не хуже бламанже энтого. Едва-едва отдышался. На Анастасию глазами покрасневшими глядит, слова вымолвить не может. Потом с места поднялся, к окну лик отвернул да и молвил едва слышно.       — Из-за тебя, красна девица — моржевать я начал…       Да и вышел с террасы шагами скорыми.       Сидит красна-девица, десерт с абрикосами кушает, а у самой Ивановы слова из головы нейдут. Вот, поди, пойми ты этого сатрапа да похитителя?! То — о любви твердит при первой встречи, на коленях, штаны эксклюзивные замарать не побоявшись, к страсти неземной склоняет всячески, противоправные действия изволит совершать, в виде похищения. То — молчит о чувствах пламенных паки рыба об лед, шутками да прибаутками развлекает, культурные мероприятия устраивает. Даже к ручке — при случае приложиться не изволит! Не грех бы больничную карту олигарха энтого добыть да изучить, не иначе как душевная хворь у князя — вот в прорубь нырять и тянет. А по обычной привычке добрых молодцев — виновата в их недугах завсегда красна девица! Подумала так красавица, да и, отбросив мысли о проруби, за кофий принялась. Пущай князь об энтом сам думает, у него и голова поболее будет.       Но, меж тем, красавица наша своевольная, привыкать стала к терему княжескому, да и сам хозяин оных хором, волновать не на шутку начал деву капризную. Разглядела она и очи чёрные да блестящие, и брови соболиные, и волосы тёмные да густые, и плечи широкие, и силу богатырскую. А особливо взгляд князя — с лаской да восторгом на неё обращенный — приятен Анастасии был. А уж когда она ненароком, по мосту каменному, вечером совершенно случайно прогуливалась, да молодца нашего в одном исподнем у проруби узрела… Полночи опосля на перинах пуховых ворочалась красна девица без сна, в волненьях душевных и телесных пребывая.       А наутро, чуть свет, чернавка, к Анастасии приставленная, к князю с секретным докладом побежала, что, дескать, красавица наша зело плохо почивать изволила, вертелась всю ночь, поперёк ложа под утро только уснула сном беспокойным, не иначе захворать изволила, надобно лекаря вызвать, а то как бы не случилось чего, а ей отвечать потом…       Взволновался князь, шагом скорым в опочивальню зазнобы своей поспешил, за чернавкою вослед. И впрямь, разметалась наша красавица по простыням шелковым помятым, поперёк ложа широкого, в одном неглиже прозрачном, прелестей девичьих не скрывающего, с волосами волнистыми, по подушке рассыпанными, с устами розовыми полуоткрытыми, с дыханьем частым и прерывистым.       — Не иначе жар у красавицы! — зашептала чернавка на ухо князю. — Вся горит, девица, паки пламенем!       — Отвару травяного приготовь, а сама изволь за лекарем послать гонца немедля!       Приказал князь, умчалась чернавка. А сам у ложа стоит — сдвинуться не может, самого дрожь охватила с ног до головы при виде прелестей разлюбезной своей. Все купания в проруби — впустую прошли, зря только палец на ноге застудил, третьей степени обморожение, два дня прихрамывал и муки телесные в дополненье к основным ощущал, и лапти на размер больше купить пришлось, а все из-за девицы капризной да насмешливой!       Ударил гнев в голову князю, со страстью телесной смешиваясь, налилися очи буйной кровушкой, склонился он над телом девичьим, паки коршун над голубкой… Но — не посмел сна девы прекрасной потревожить! Выступил пот на висках добра молодца, скулы свело, да и остальное тело богатырское тоже пострадало от мук страсти, одною силой воли усмиряемых… Обхватил руками князь буйную голову да и выбежал шагами нетвердыми из светлицы золотой, прямиком маршрутом привычным, за каменный мост к реке…       А девица красная, в недоумении открыв очи свои ясные, со всей серьезностью призадумалась, как бы ей поскорее историю болезни Ивана добыть, потому как сходные симптомы начала в теле своем нежном ощущать, а экстремальная терапия в проруби красавицу нашу вовсе не прельщала, несмотря на оной явный эффект положительный.       Вскорости и лекарь прибыл, чернавкою вызванный. С полчаса пробыв в опочивальне девицы красной, на доклад к князю заторопился.       — Красавица ваша здорова совершенно, князь! Никаких недомоганий у ней не наблюдается, и вмешательств врачебных тут совершенно не требуется! Микстурок я выписал для неё успокоительных… небольшое волнение у красавицы вашей, дык такое у особ женского пола бывает и от фаз луны зависит.       Откланялся лекарь, а князю — хоть снова в прорубь ледяной лезь! Взбесился вконец добрый молодец, схватил вазу японскую, девятьсот долларей за штуку, не меньше, да и вослед доктору в дверь запустил. Вмиг в тереме тишина воцарилась. Челядь вся по углам и кладовым попряталась, нрав княжеский изучив предметно и предчувствуя неладное. А князь, тем временем, очередной шедевр японского искусства изничтожив, ухватился за фужеры богемские, рядами в горке выставленные, потом очередь и до сервиза на двенадцать персон дошла коллекционного (особливо хорошо бился, гад!), потом дело дошло и до посуды попроще — стаканы граненые (ностальгия по временам ушедшим), тарелки, правда, алюминиевые (век воли не видать!) биться не хотели ни в какую, гнулись зело хорошо, но кайфа того — уже не было.       Схватился, было, князь, за лампы в виде бра, но пару раз так током долбануть изволило — волосья на голове паки у ежа иглами встали, пришлось электроприборы в покое оставить. Уж ничего из посуды не осталось — и откушать-то не из чего! А бешенство всё не проходит! Бросился Иван тогда во двор, с размаху вскочил в БМП новенький, облегченной модели, адаптированный для местного ландшафта, в качестве презента на день рождения друзьями верными преподнесенного. Охрана, по периметру двора выставленная, завидев энтакий расклад, срочно начала окапываться.       Рванула БМП с места так, что асфальт поднялся! И давай круги вокруг терема наворачивать! Стрельцы, что окопавшись по периметру лежали, все молитвы про себя вспомнили (а некоторые — и то, что за завтраком откушали — тоже). Главный воевода энтих зеленых беретов Черноморцев (бывший майор из органов), траекторию княжескую вычисляя, настроен был философски: «И чего князю неймется? Совсем крышу из-за девки сорвало… А вот в свое время сводили бы их сиятельство к дохтуру Курпатову, щас бы нам геморрою меньше было… А то — сидишь тут и участвуешь в энтом безобразии за две штуки баксов в месяц… Надоело…»       А виновница сего выплеска адреналина княжеского — Анастасия - светлы очи, меж тем, микстурки докторской откушав, спала сном крепким да спокойным, и лицезреть сие представление чести не имела. Это уж опосля, пробудившись ото сна, от чернавок приставленных, в подробностях обо всех княжеских телодвижениях разузнала, насмеявшись вдоволь, а иные моменты — и по два раза велела пересказать, дабы удовольствие полнее ощутить.       К ужину в трапезную спустившись, увидала красна девица посыльных в одеждах форменных, новую керамику по углам расставляющих, да сервизы фарфоровые из коробок достающих. И судя по количеству оной стеклотары, разошелся князь с утра не на шутку. Глянула в окно Анастасия — да и обомлела! То не стая кобылиц диких по двору княжескому пробежала, не стадо мамонтов промчалось, не очередная серия киношедевра «Дрожь земли -2» снималась! Ни тропинки, ни дизайна ландшафтного — как трактором все испахано, хоть сейчас засевай морозоустойчивыми техническими культурами и урожай по весне снимай!       — Добрый вечер, Анастасия–душа!       А вот и сам князь появился, мрачен, паки туча грозовая, взгляда прямого избегает.       — И тебе — вечер добрый, княже!       Махнул рукой князь жестом безнадёжным.       — Да мои вечера давно ужо добрыми быть перестали… Как здоровье твоё, красна девица?       — Ах, спасибо тебе! Доброго лекаря прислал, весь недуг — как рукой сняло!       Ещё пуще потемнел лицом князь.       — Прости, что вечернюю трапезу с тобой разделить не смогу — совсем аппетит потерял… Сама уж здесь командуй, всей челяди велено любое твое желание исполнять немедля, а мне идти надобно…       Молвил князь слова сии голосом тихим, да и в покои свои удалился, голову склонив. Задумалась красна-девица над словами Ивана, да и не заметила, как чернавка старшая Марья к ней подошла.       — Пожалей, князя, красавица! Неуж совсем сердца у тебя нету в груди?       — О чём речь ведешь, Марья?       — Да неуж не видишь, что сохнет по тебе добрый молодец! Свет белый ему не мил!       — Говорил мне князь о страсти своей пламенной… Дык добрый молодец скажет — дорого не возьмет!       Осерчала Марья на красавицу.       — Сколь знаю Ивана — никогда такого не было, чтоб князь изводился так… В прорубь удумал нырять, лишь бы желаньями телесными тебя не беспокоить! Палец обморозил, хорошо на ноге только! День — деньской — только о тебе все помыслы его! Неуж совсем он тебе не люб? И высок, и собой хорош, и богат, и умом не обделен, ну, до последнего времени, по крайней мере, все в порядке было…. Погибает добрый молодец, а тебе — веселье!       Топнула ножкой красавица, раздраженье свое показывая.       — Сама решу, что делать надобно!       И по ступенькам в светлицу свою убежала шагами скорыми.       Ночь незаметно на терем спустилась, со звёздами низкими да яркими, луной — большой, да снежком — тихим и пушистым. Лежит князь поверх ложа своего широкого, как был в одёже, свалился на покрывала дорогие, сапог не снимая, в панель плазменную на стене глазами невидящими глядит, в руке — бутыль Мартеля початая. Раньше над другими молодцами потешался, от любви и страсти страдающими! А нынче сам — извелся так, что белый свет не мил. Одна Анастасия — в мыслях. Одна дева светлоокая — в сердце. Не думал — не гадал, что такое в жизни его возможно будет. Дык неуж — о таком страдании его душа мечтала, когда пустоту заполнить хотела? Неуж сердце его — таких мук ждало?       Вдруг услышал князь скрип двери в опочивальню свою, да следом шаги легкие да быстрые. Повернул голову Иван — а перед ним фигура женская, в покрывало прозрачное окутанная, только ступни босые видны, маленькие и изящные, да браслеты на них золотые тихо позвякивают.       Приподнялся на ложе Иван, глазами в красавицу впиваясь, сердце княжеское узнало быстрее глаз деву вожделенную.       — Зачем пришла ты, Анастасия — сердце моё? Али мучений тебе моих недостаточно стало? Али мало сердца разбитого, души измученной, пальца отмороженного, разума ослабевшего? Что на этот раз тебе надобно?       Опустила с лица покрывало дева светлоокая.       — Танцевать для тебя буду, князь!       И откуда ни возьмись (а по сему — из телефона мобильного, в формате мр-3, не иначе записанная) полилась музыка диковинная да восточная. Сбросила с себя красавица покрывало прозрачное, да и в наряде смелом оказалась, навроде того, в котором в сериале «Клон» главная героиня Жади перед мужем своим Саидом танец живота танцевала. Только импортная Жади и в подметки нашей Анастасии не годилась — ни красотою, ни фигурою, ни смелостью наряда, а особливо — страстностью танца соблазнительного. И мертвый бы не устоял, глядючи на красавицу танцующую, а князь наш влюбленный — тем паче. Поднялся с ложа, аки пьяный (чему и треть выпитой бутыли коньяка способствовала), пал перед девой на колени, обхватил перстами дрожащими талию тонкую и губами жаркими к животу обнаженному приник.       — Моя…       — Твоя, князь…       И была той ночью в опочивальне князя — страсть безумная до самого рассвета. Были и ласки смелые, и прикосновенья нежные, и слова волшебные, и не раз в экстазе с губ девы обезумевшей князь губами стоны ловил, и не раз сам, в забытьи сладостном, криком глубоким птиц за окном пугал. Лишь с лучами солнца сморил сон красну девицу, в объятьях Ивана нежных. А потом и князь уснул, все ещё счастью своему не веря.       Но не удалось поспать возлюбленным. И часу не прошло, как со стуком дверь в опочивальню распахнулась, и охранник княжеский на колени перед кроватью бросился.       — Беда у нас, княже!       Вскочил князь, Анастасию бережно покрывалом укутывая.       — Говори, не молчи!       — Мануфактура твоя ювелирная горит, поджог был, шесть пожарных расчетов работают!       Изругался Иван, торопливо одежду с пола подхватывая.       — Готовь карету!       Умчался охранник, а князь к любимой склонился, целуя бережно в глаза светлые, ланиты розовые, перси нежные…       — Отлучусь я ненадолго, любовь моя драгоценная! И проснуться не успеешь, а я ужо у твоих ног буду!       Улыбнулась красна девица да и молвила сонным голосом.       — Буду ждать тебя, князь…       Окинул князь в последний раз взором восторженным Анастасию да и за порог ступил.       Только не успела Иванова карета от терема отъехать, как с другой стороны, от пригорка высокого, подъехала к терему карета красная, золотом отделанная. Узнал охранник Алёну, сестру единоутробную Ильи, друга верного княжеского, да и пустил её на порог терема.       Чернавка старшая Марья, Алёну на пороге терема завидев, навстречу заспешила.       — Отбыл князь из терема по делам важным, когда изволит вернуться — не ведомо!       Усмехнулась Алёна, в кресло удобное вальяжно усаживаясь.       — Да не к князю я пожаловала! Анастасию мне видеть надобно как можно скорее, дело у меня к ней неотлагательное!       — Девица Анастасия почивать изволит…       Осерчала Алёна.       — Дык пойди и разбуди её скорее! Говорю же — дело у меня до неё важное, вопрос жизни и смерти, да и чего я тут перед тобой распрягаюся, перед прислугой наёмной?! Велено будить — так разбуди, для её же блага стараюсь, ни свет-ни заря, не жрамши в такую даль припереться изволила! А мне тут препятствия на каждом шагу учиняют! Сама же девица Анастасия тебе спасибо великое скажет… после!       Нахмурилась чернавка, да и отправилась в опочивальню князя, где красавица наша, страстию Ивана утомленная, сном спала крепким да глубоким. По пути к опочивальне, не менее двух раз пыталась Марья князю на мобилу позвонить, да, видать, совсем князь в запарке был, трубку взять не соизволил, а эсэмэски писать Марья так и не научилась, зело буквицы на панельке мелкие были да диковинные и числом алфавит превосходили, так изучить не удосужилась.       Насилу растолкала Марья красавицу! Девица наша пробуждаться ни в какую не соглашалась: и в простыни шелковые зарывалась, и подушками пуховыми отбивалась, и словами ругаться изволила непотребными. Осерчала старшая чернавка, да ухватив красавицу изящную, благо Марья сама была и телом крепка и ростом немалая, в прошлом за волейбольную команду местную играла с большим усердием, и в ванную комнату Анастасию притащила, да в купель с водой со всего маху посадила. Ахнула красна девица, да и пробудиться, наконец, изволила с превеликим неудовольствием.       А узнав причину обращения с собой такого вольного, призадумалась крепко. Ибо лицезрела Алёну всего раз один, за трапезой утренней в этом тереме, опосля Рождества сразу. И вспомнила красавица, что князь, прежде чем к ней, к Анастасии навстречу поспешить, рядом с Алёной восседал за столом, а ночью, по ошибке в опочивальню к стражнику забравшись, говорил про полюбовницу свою экзотическую. Весь сон с девицы красной — как рукой сняло! Вышла красавица из ванной, пеньюар богатый на плечи набросила наскоро и в светлицу свою заторопилась. Только на порог ступила — а там уже Алёна на кушетке сидит, кофием лакомится, и вторая чашка рядом полная стоит, не иначе — как для Анастасии, за компанию.       Улыбнулась Алёна приветливо.       — Ты уж прости, красна девица, что без упреждения тебя беспокоить изволю! Едва прознала, что князь тебя в своем тереме держит — сразу и примчалась встречи с тобой искать!       — Дык не нарочно ли выжидала, пока самого князя в хоромах не будет?       Не отвела взгляда Алёна.       — Не скрою, ждала сего момента я, ибо князь ни в жисть не позволил бы мне с тобой повстречаться, пока он в тереме тебя своем держит…       Вскинулась Анастасия.       — Я сама гощу здесь, без принуждения!       Засмеялась Алёна, да чашку с кофием Анастасии подала.       — Жаль мне тебя, красавица! Вижу, и тебе любвеобильный князь мозги запудрить изволил! Поди, о страсти своей неземной говаривал, вниманье расточал еженощно, надежды подавал смелые… Знакомо мне всё это, девица… Сама была на месте твоем, сама словам княжеским верила пренаивно, сама возмечтать о любви его изволила…       Приняла Анастасия из рук Алёны чашку с капучиной ароматной, а сама с недоверьем на гостью взирает.       — Вижу, не веришь мне, красавица… Только у любого спроси — ни одна красна девица в опочивальне княжеской долее трёх ночей не оставалась! Сама я, князю наскучив быстро, была восвояси отправлена, словами насмешливыми унижена, а тем паче унижение моё было, что князь денег мне за ночи страстные предложил в валюте иностранной, злато-серебро и каменья драгоценные… Аки наложнице какой, а то и деве, что любовь свою за злато-серебро продает, по тарифу сниженному из-за кризиса финансового, не иначе…       Сжалось сердечко у Анастасии, словами отравленными сраженное. А Алёна, меж тем, речи свои ядовитые продолжила.       — Да и жениться князь зарёкся — раз и навсегда! А ты пей кофий, красавица, остывает напиток божественный… Зело вкусно повар княжеский варить его горазд! Я потому и поспешила сюды — едва об отъезде казановы энтого прознав — что горько мне стало за тебя и обидно! Ещё одна жертва коварства княжеского, подруга по несчастью, все унижения ощутить должна! И из женской солидарности токма возжелала упредить тебя, дабы смогла ты гордость свою сохранить и готовой быть к таким испытаниям душевным!       Сделала глоток Анастасия напитка бодрящего, сделала второй, не осознавая действий своих неразумных (ибо с детства в гареме воспитывалась, где основною заповедь была: строго-настрого у особ женского пола ни яств каких, ни паче — напитков не принимать), слова жестокие осознавая да пытаясь боль в груди, вдруг возникшую, смягчить. Да только вместо бодрости ожидаемой, ощутила вдруг красавица во всём теле слабость небывалую. Чашка фарфору японского из пальцев тонких выпала, пошатнулась красавица, свет белый в очах померк, да упала, аки цветок прекрасный, злою рукою сорванный, на ковер персидский.       А Алёна, меж тем, над красной девицей склонившись, пульс на шее нежной потрогала, ибо от щедрот душевных (али злобы чёрной немерянной) сонного зелья в чашку красавице втрое более положенного всыпала, как бы Настька раньше времени копыта не откинула, операция «Невеста» напрочь провалится, и не сносить ей тогда головы не только от Кощея, но и от князя, ежели что не так пойдет…       Ощутив слабое биение сердца жертвы козней своих, схватила Алёна мобилу, набрала номер секретный Кощея, да и молвила в трубку.       — Трансгрессируй ужо в светлицу Настькину, в отрубе девка твоя!       И мгновенья не прошло, как хлопок в воздухе раздался, навроде как пакет из Макдональдса, воздухом наполненный, под подошвой лаптей разорвало! И из дыму едкого появился сам Кощей, сквозь зубы матерясь и нехорошими словами поминая импортного коллегу своего — Гарри Поттера, отсыпавшего в запрошлом году Кощею летучего пороха, в качестве платы за пиар-акцию своего турне по Кощеевке «Философский камень против ботокса».       Только не то — порох отсырел малость, не то — англичанин хитрый состав разбавил чем, но кажный раз — при трансгрессии энтой горелым провоняешь с ног до головы! И два дня несёт потом, как от проводки неисправной, и никакой одеколоной хранзузской из склянки не забьешь амбре энто непотребное!       Но узрев предмет вожделений своих, на ковре в беспамятстве возлежащий, напрочь забыл Кощей про англичанина коварного. Алчной радостью очи жуткие запылали у разбойника, оскал страшный на морде лица появился.       Смотрит на него Алёна да и дивится вслух.       — Неуж в Кощеевку к себе Настьку потащишь?       Зыркнул Кощей на Алёну глазом страшным.       — Всенепременно!       — А вдруг как Иван прознает, да войной на тебя пойдет?       Засмеялся Кощей смехом тихим да жутким.       — Как проснется Анастасия, тут же — женой её своей сделаю! Супротив уз брака священных ничего твой князь сотворить не сможет! На моей стороне закон и правда будет! Пущай потом локти кусает, мне и сам царь тогда — не указ!       — А ежели упрется красавица — и замуж за тебя не захочет?       — Вот смотрю я на тебя, Алёнка, и диву даюсь! Такую околесицу иной раз горазда нести, вроде бы и не вовсе глупа, хоть и дура с ног до головы! Один час достаточно будет строптивой красавице в подполе моего терема под замком посидеть — на всё согласится в односчатье!       Покачала головой Алёна с сумлением.       — Не ведаешь ты характера Настькиного, Кощей! Энто с виду она — аки ангел небесный! А я в трубу подзорную который день наблюдала, как князь в прорубь ледяную с головой по два раза на дню прыгать изволил! А ужо какие бесчинства он вчера творил, вся округа слухами бурлит — не смолкая!       — Я — не князь, разум потерявший! И из-за девы прекрасной в прорубь не полезу! Что надобно мне — силой возьму!       Молвил сии слова Кощей, красавицу бесчувственную схватил руками алчными, аки коршун голубицу, крикнул на прощенье Алёне «Авада кедавра!», порохом зловонным на пол сыпнул — да и исчез в облаке. Только запах горелой проводки в светлице остался витать.       Усмехнулась Алёна, дело тёмное сделав, и потихоньку, через чёрный ход к карете своей выбралась, стражнику ручкой превесело помахав, да и была такова. Ибо лежал в бардачке кареты у красавицы билет до Сиднея в один конец, и путь она держала в аэропорт, потому как, зная нрав княжеский от брата своего единоутробного, зело великое опасение за свою жизнь имела, и не безосновательно.