Сказка на новый лад

      Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается, а пока князь со товарищами верными в поход на Кощея-чернокнижника собирались, сам оный злодей, с добычею драгоценной, в своих хоромах очутился. Положил Анастасию спящую на кровать дубовую, а сам шагом скорым помчался в купель — от побочных эффектов трансгрессии избавляться, дабы при пробуждении девы прекрасной — не смутить красавицу амбре неромантичным.       Час-другой проходит, а красна-девица, как почивала сном глубоким, так и далее почивать продолжает и никаких признаков пробуждения подавать не изволит. Взволновался ни на шутку Кощей — ужо три раза в купели с ацетоном изволил полоскаться (потому как от запаха горелого — никакое иное средство не действенно), чуть не облез от химии агрессивной, склянку одеколона хранцузского извёл, даже пробор хитрый чернавка успела на башке лысеющей соорудить, дабы проплешины скрыть, а Анастасия всё спит да спит!       — Не иначе Алёна с дозировкой зелья чего напутала! — аки молния озарила чернокнижника.       — Сколь раз зарок давал — с бабами дел не иметь, паче противоправных! Испоганят всё на корню, напутают, али, не дай Бог, все по-своему сделать изволят!       Топнул ногой Кощей в ярости, велел чернавке глаз в девицы спящей не спускать, да и в тайную комнату свою направился, навроде кабинета, дабы в зеркало волшебное владения свои оглядеть, ибо вельми опасался князя Ивана, и небезосновательно.       А в это время, дружина мобильная из трёх богатырей могучих, в карете УАЗ, по бездорожью, коротким путем, срезая угол — верст в триста, подбиралась к владениям Кощея. Тяготы и невзгоды мужественно добрые молодцы сносили в пути, не ропща ни на тряску немилосердную, ни на вожжи, с трудом руками богатырскими удерживаемые, ни на звуки страшные из-под капота кареты расейской доносившиеся.       С ностальгией трепетной не раз вспоминали богатыри кареты свои привычные, в стойлах оставленные, особливо амортизацию оных, вожжи удобные, да и звуковую изоляцию вослед не раз скупой мужской слезой помянуть изволили. Но, чем ближе к владениям Кощеевым подбиралась дружина, тем зело великим уважением проникаться начала она к драндулету отечественному, коий, как и предсказывалось, кушая — что Бог послал в пути, по любому бездорожью, оврагам да буеракам проходить изволил беспрепятственно.       Вдругорядь лишь оторопь берёт — откудава у кареты неказистой такой пуденциал имеется?       Вот и границы Кощеевой вотчины показались, рвом глубоким окопаны, мосток через ров неубедительный переброшен, а на другой стороне — избушка, навроде КПП стоит, и тишина в округе — аки на кладбище. Но не успели богатыри до моста добраться, как вдруг из избушки грянул голос громовой, не иначе как матюгальником усиленный.       — Стоять! Не двигаться! Руки за голову!       Остановил Василий драндулет УАЗ, да и крикнул в ответ безо всякого матюгальника зычным голосом, едва шов послеоперационный не разошелся.       — На кого бочку катишь, пастух Кощеевский!       Замолкла избушка на минуту, как вдруг из окошка ейного показалось дуло вороненое, огромадного калибра. Едва успел крикнуть князь:       — Долой из кареты!       Богатыри, похватав мечи булатные да «беретты» верные, а также прочее снаряжение потяжелее, на сырую землю бросились да затаились. А из оконца избушки полыхнуло жёлтым пламенем, да в двух шагах перед каретой дружинников образовалась в одночастье воронка немалая.       — Неласково Кощей гостей встречает, однако! — молвил князь задумчиво. — Ну, да погоди — похититель подлый, не такие крепости брали!       Облачились богатыри в кольчуги бронированные, расчехлили мечи булатные да и через четверть часа сровняли с сырой землей КПП Кощея.       А, тем временем, Кощей, едва слова чернавки услыхав, что дева светлоокая признаки пробуждения подавать изволит, не досмотрев в зеркало волшебное, о чём опосля сокрушался долго и неутешно, заспешил в светлицу к нашей красавице. Открыла девица очи светлые, да и в недоумении огляделася. Что за диво дивное? Горница незнакомая, богатая, златом-серебром отделанная, весь терем князя изучила, а такой — не видала, да и зело неуютная горница — словно свет из неё белый весь вынули.       — Приветствую тебя, Анастасия-краса, у себя в гостях!       Откуда ни возьмись — голос незнакомый да басистый. Села на кровати красна девица — да и обомлела, слова растеряв в одночастье. Стоит в изголовье ложа человек — из себя тёмен да страшен, с ног до головы — в чёрные одежды облачен, пиджак только малиновый, и смотрит на красавицу глазами жуткими, скалится коронками платиновыми, навроде — радость изображает.       — Кто ты таков, добрый молодец, и по какой причине, мне неведомой, я в гостях у тебя очутилась?       Засмеялся Кощей смехом тихим да страшным.       — Звать меня Кощей-чернокнижник, для тебя просто — Коша, али как сама величать опосля бракосочетания нашего изволишь! А выкрал я тебя у князя Ивана, воспылав к тебе страстью неутолимой, с непременным намереньем жениться на тебе, душа-девица, неотлагательно!       Изумленье деву взяло великое. Али эпидемия похищений девиц молодых какая в энтот сезон выдалась? Видано ли дело, чтобы её, красну девицу, дважды за неделю последнюю крадут, аки вещь из лавки бакалейной! Согласья не спросив — священными узами брака сочетаться собираются?! Вот до чего мужской шовинизм дошёл в своих проявленьях неприглядных! Неуж для того она, Анастасия, из гарема султанова бежала, от брака ненавистного спасаясь, чтобы какой-то упырь самодовольный своими лапами грязными её в жены взял, супротив воли её?!       — А не одарить ли тебя, Коша разлюбезный, агрегатом новомодным — под названием машина-губозакатка? Дабы умерить пыл твой в плане матримониальных намерений, а заодно уж — и страсти неутолимой, чтоб два раза электричество не пользовать?       Как услышал Кощей насмешки девы капризной, потемнел ликом донельзя.       — Зря ты, красна-девица, противиться изволишь! Али на помощь князя своего уповаешь? Только напрасно — далёко твой князь, и навряд ли на выручку к тебе поспешит! У него красных девиц в запасе — как сбережений в банках иноземных. Ужо и не вспоминает о тебе, поди! Я же тебе законное бракосочетание предлагаю супротив прелюбодеяний грешных!       Осерчала красавица пуще прежнего.       — Не бывать этому браку! Не люб ты мне, противен даже! И проводкой горелой от тебя за версту несет!       Засмеялся вдругорядь Кощей, гнев красавицы лицезрея.       — А мне согласия твоего не требуется! Не пойдешь по-хорошему — силой заставлю!       Вскочила тут девица на ноги, схватила с комода статуэтку мраморную, да со всего маха в Кощея запустила, едва успел увернуться злодей.       — Отвяжись от меня, упырь проклятый!       Попятился Кощей, врасплох взятый прыткостью девы светлоокой. А красавица, в запале гневном — а ну давай метать в Кощея, что под руку попало! А попало Анастасии немало — и канделябры серебряные, и вазы хрустальные, и кувшин с водой медный, и подушки пуховые.       Оторопь взяла Кощея, завопил чернокнижник дурным голосом, стражу свою созывая. Вломились в светлицу два амбала, на клич хозяина поспешив.       — В темницу её запереть! Немедля!       Схватили стражники красавицу, да и в подвал терема потащили. А на крики Кощея челядь сбежалась — кто бросился хозяину помощь первую оказывать (ибо Анастасия зело метко канделябры кидать наловчилась), кто покои прибирать от погрома жуткого, а кто и просто не удержался — зрелище невиданное лицезреть, нечасто Кощея красны девицы канделябрами охаживают, за всё время — впервой, почитай.       В мгновенье первое, очутившись в темени подвала несусветной, обуяла Анастасию жуткая клаустрофобия. Буянить начала красавица, кулачками в дверь дубовую молотить, что есть мочи, и кричать: «Отпусти меня, упырь проклятый! Мордоворот косорылый! Отрыжка общества! Пошто сюды приволок?! Замкнутых пространств боюсь пуще всего, с детства клаустрофобией страдать изволю!»       Но в скором времени глазки к темени подвальной пообвыклись. Огляделась красавица — а погребок-то ничего себе! И стены — в венецианской штукатурке, и полы — в паркете (пущай и не наборном, но все ж таки — дубовом). Да и едой откудава-то потянуло вельми призывно — копченостями да соленьями. Не иначе стражники, по недогляду, не в ту камеру бросить изволили, ибо интеллекту на мордах страшенных тюремщиков красавица не разглядела.       Ощутив запах разносолов в погребе Кощея, вспомнила красна-девица, что со вчерашнего ужина — ни фига не жравши. Как связалась с князем ненасытным, так весь режим питания приказал долго жить! Изумление берет, как она себе еще на энтой почве язвы не заработала! Ступила красавица вглубь камеры своей и увидала на столе скатерть свёрнутую, большую да белую, от которой так духом домашней еды и веяло (из экологически чистых, а не генетически модифицированных продуктов, не иначе).       — Дык это — скатерть -самобранка! — осенило Анастасию. — Вот, оказывается, кто её с прошлогодней выставки «Нанотехнологии против финансового кризиса» умыкнул! Ай да, Кощей! Ай да, тать!       Расстелила красна девица скатерть, да и активно ложкой заработала (а так же заодно всеми столовыми приборами, поскольку за границей сознательную жизнь провела — не только ножом и вилкой, но и палочками китайскими зело поднаторела трапезничать). А откушавши плотно (неизвестно — какой стороной фортуна при таком раскладе повернется, а сытым быть — в любом случае гораздо приятней, чем голодным), пристальнее красавица к месту своего принудительного заключения пригляделась. И узрела голуба наша, в углу энтова подвала, секретер (а по-нашему — мебелишка, навроде комода со столом — в одном флаконе, смесь хранцузского и нижегородского).       Опять изумленье взяло деву: энтот обормот — Кощей, учи его — не учи, а от маргинальных своих замашек так и не избавился! Всё его на малиновые пинджаки да мебеля непонятные тянет, так и застрял в 90-х, упырь беспонтовый! Подошла Анастасия к секретеру, а в нем — ящичков видимо-невидимо (штук десять в темноте насчитала — дальше пальцев на руках не хватило, а обувку снимать — влом было, всеж-таки зело прохладно в подполе, и так из одёжи — пеньюар один да туфли).       Любопытство взяло девицу: а что ж в энтих ящиках схоронено-то? Али файлы какие секретные? И потянула Анастасия свою ручечку нежную да любопытную к ящичку.       И тока ухватилась красна девица открывать ящик первый, как грянул оттудава голос громовой да страшный: «Руки за голову! Лицом вниз!» Красавица, с перепугу, на пол и грохнулась. Но лицом вниз валиться не стала всёж-таки, дабы красоту не попортить, визажист нынче в копеечку влетает, потому — на бочок и зажмурилась, хоть и темно, но — на всякий случай!       И вдруг из ящика: «Гы-гы-гы-гы-гы!»       Изумленье взяло Анастасию — смотрит, а это — мешок со смехом, забава, лет десять как из моды вышедшая.       «Ах, ты, Кощей, — обозлилась красавица, поднимаясь с дубового паркету. — Устроил тут кунсткамеру!»       И пошла дальше зело шустро шмонать по ящичкам. Чего там тока не было! И указка с лазерным прицелом, и пуговицы золотые от пиджака малинового, и денежные купюры старого образца (с водными знаками — настоящие, значит), и партбилет с вкладышем об уплате членских взносов за десять лет, и даже октябрятский значок (правда, заместо лика отрока, в середине значка была нарисована фига)! Осталось красной девице всего два ящика обозреть…       В первом ящике кулёк лежал запакованный, и крупными буквицами на том кульке начертано было: «Кроме детей до 18 лет». Любопытство взяло нашу красавицу, тем паче что восемнадцать годков давно стукнуло (засиделась в девках, получая два верхних артистических образования, да и степень бакалавра личной жизни не способствовала), открыла она кулёк — а там! Мама дорогая! Тьфу, охальник! Откудава тока срам такой взял… столетней давности… никакой эстетики… Зело возмущалась Анастасия, покуда журнал легкого содержания изучала (полчаса ушло — не меньше), потом в сторонку отложила, да призадумалась.       Осталось девице самый последний ящик открыть. Дернула она за ручку — да не поддался механизм выдвижной, другой раз дернула — опять фигвам. Через десять минут дерганья — остервенела малость наша красавица (да и откушавши яств со скатёрки, сил-то поприбавилось), половину секретера раздолбать изволила — тока щепки из красного дерева-мербау летели в разные стороны.       Вдруг за дверью дубовой тяжелая поступь Кощеева послышалась и много рядом поступей полегче…       Замерла Анастасия, в испуге прижалась спиной к комоду пострадавшему. Распахнулась дверь тяжёлая от пинка Кощеевой ножищи, и сам он в подвал ввалился. А вослед за ним — трое охранников, одна горничная-чернавка, и местный приходской священник (в рясе, из-под которой вьетнамки виднелись, видимо сорвали прямо из опочивальни батюшку).       — Ну, суженная моя, Настасья (скоро будет тебе счастье)! — рявкнул Кощей. — Сбылись наши с тобой мечты! Сейчас нас батюшка срочно обвенчает, потому как скока можно вместе под одной крышей жить — ужо полдня прошло, не менее, народ шепчется, а гражданские браки в нашей Кощеевке батюшка не далее как час назад предал анафеме.       И тут Анастасия ощутила внезапно, как последний ящичек прямо в спину ей отъехать изволил (чуть ребро не сломал!). В беспамятстве девица рукой провела — и ощутила предмет в ладони, навроде склянки, размером малым, да и незаметно в карман пеньюара положила. Кощей, тем временем, схватил Анастасию за руку цепко, да и потащил из подвала наверх. Следом и вся свита засуетилась.       Как ни упиралась наша девица-краса, и ногами за пол цеплялась, и за косяки дверные, и даже пару раз попыталась грудью пробить оборону из кощеевых опричников, но — весовые категории были разные, да и количеством враги превышали ощутимо. Поняла Анастасия, что дело пахнет горелой проводкой и браком ненавистным. Что ж делать ей? Глянула снова на Кощея, и весь обед наружу запросился! Да неужто ей, красавице писанной, бакалавру с двумя верхними образованиями, с фигурой изящной (коих в Кощеевке отродясь не видывали, да и в европах тоже, кстати, просто так, оные по проспектам не ходят!) — судьба связать себя божественно-тантрическими узами с энтим чудищем страшенным да нелюбимым?!       Внезапно прекратила вырываться красавица. Кощей от тишины, уже непривычной, остановился, аки на стену налетел (свита же по инерции еще пару шагов прошла, Анастасию и Кощея, в связи с энтим, подвинуло слегка — ближе к лестнице).       — Слышь, благодетель мой и жених! — пропела Анастасия-краса, улыбнувшись Кощею во все тридцать две фарфоровые коронки (Том Круз со своим миллионом долларов отдыхать изволит!) — Не по-людски мы с тобой собрались свадебку играть! Сам обмолвился, что народ слухами да домыслами полнится…       С подозрением великим Кощей на Анастасию воззрился.       — Не догоняю я базара тваво, невестушка! Али замыслила чего супротив меня?       — Подозрителен ты, Кощей, не в меру! (Сходил бы к психотерапевту, мания преследования чистой воды!) Дык ежели жениться — то хоть по-людски! Чего ж я — без платья белого, без фаты да прически замуж-то пойду? Аки девка безродная, аки чернавка какая?       Призадумался Кощей. Зело времени мало было у чернокнижника, ибо узрел он полчаса назад в волшебном зеркале картину страшную. Сторожевая изба на границе вотчины его — с землей сровнена, одни головешки дымятся. А по дороге снежной, прямиком к лесу дремучему, с другой стороны которого терем Кощеев, карета с тремя богатырями неумолимо движется, и среди богатырей — князь Иван, соперник Кощеев восседает. Не более суток в запасе у чернокнижника, чтобы супружником Анастасии стать…       Вот ежели только навести метель-пургу на лес дремучий, дабы молодцы-богатыри лишние часы по лесу поплутали…