Сказка на новый лад

      А в то время дружина богатырей — добрых молодцев по дороге в Кощеевку поспешала, вспоминая громко и словами бранными коммунальные службы местные, кои опосля метели да пурги снежной очищать путь единственный не торопились вовсе.       Вдруг, откуда ни возьмись, то — не чудище лесное на дороге появилося, то — не Змей-Горыныч, клубы дыма черного из трёх пастей зараз выпустил, то — навстречу добрым молодца из-за поворота дороги ухабистой появилась карета дивная — громозвучная и пыхтящая, аки труба завода асфальтового. Первым князь узрел карету встречную, ибо из всех трёх богатырей — зорче всех очами был (в бытность отроком зрение книгами мудрёными зело не мучил Иван, всё более практические стороны бытия изучая прилежно).       — Схоронись, Василий! — повелел князь голосом негромким.       В сей же миг богатырь, что за вожжами восседал, карету на обочину свернул, да за ближние кусты припарковал. А ужо из кустов заснеженных, аки выползни подкустовные, узрели богатыри иное чудо автопрома расейского — карету общественную, ПАЗиком именуемую. А на лобовом стекле кареты сей, прямо в углу правом со стороны кучера, буквицами крупными нарисована надпись была «РитуалЪ», а буквицами малыми да пониже приписано — «колхоз Светлый Путь».       Выхватил вдруг Иван «беретту» верную, да из засады подкустовной пальнул по колёсам агрегата пыхтящего выстрелами меткими. Пропыхтел агрегат вершков осьмнадцать по инерции, да и встал, аки вкопанный, чуть на бок завалившись. Из кареты порушенной, бранясь на чем свет стоит (припоминая попутно и родословную свою до колена пятого), вылез добрый молодец — водитель-экспедитор Федор, супружник чернавки Нюрки, по совместительству. Обойдя карету со всех сторон походкою нетвёрдою, Федор грустно в затылке перстами заскрёб: запаска-то одна всего, а время поджимает добра молодца. Не поспеет князя по дороге отыскать — супружница со свету сживет, не поспеет к концу похорон прибыть к склепу — Кощей скальп снимет, а в ём весь Федькин смысел и заключен… Что делать доброму молодцу? Задумался Федька. И всяко-разно выходило у Фёдора, что супротив гнева супружницы благоверной — гнев чернокнижника и авторитета местного уступал по силе устрашающей разов энтак в несколько.       Вдруг, откудава ни возьмись, сокол ясный из кустов выходит, ростом высок, широк плечами, волосами чёрен, в одеждах чудных, обвешанный, аки елка новогодняя, какими-то цацками…       — Помощь квалифицированная требуется? — вопросил князь, из кустов показавшись.       Фёдор, затылок в покое оставив, на богатыря воззрился зачарованно.       — Ась? — по привычке, приобретенной опосля женитьбы тотчас же, вопросил Федька. — Помощь? Дык — беда со мной приключилася, добрый молодец (не знаю, как звать-величать, а паспорт фиг покажешь)! Колесо запасное у меня — одно всего, а порушено — два! Никак у меня арифметика не сходится!       — Беде твоей помочь можно, кучер горемычный! Как звать, куда путь держишь, скажи сперва немедля, а ужо опосля сведений верных, от тебя полученных, займусь я каретой твоей (как с тебя дань не берут за СО-СН, ума не приложу, совсем произвол в Кощеевке творится!).       — Звать меня — Фёдор, служу я в службе погребальной кучером-экспедитором. А путь держу по дороге лесной — по велению жены моей Нюрки, чернавки Кощеевой, дабы встретить богатыря — князя Ивана.       — А скажи, как на духу, Фёдор — Нюркин супружник, для чего тебе князь Иван надобен?       — Дык мне энтот тип гражданской наружности — и вовсе ни к чему, добрый молодец! Энто супружнице моей неймется! Сколь помню её, завсегда покоя мне давала: пойди туды, не знаю куды, принеси — то, не знаю — что!       — А супружнице для чего князь Иван понадобился? — терпение вдругорядь теряя, вопросил снова богатырь Фёдора.       Замялся Федька, вздыхая тяжко, ибо лик вопрошающего богатыря не сулил экспедитору — ни рек молочных, ни, паче, берегов кисельных, а вовсе наоборот даже.       — А нужен супружнице моей князь Иван по делу важному, ибо на заре сегодняшней у Кощея — хозяина нашего, невеста Анастасия помереть изволила, прямо на бракосочетании и скоропостижно…       Вдруг схватил богатырь Фёдора за ворот тулупа овчинного руками могучими да и вскрикнул страшным голосом:       — Повтори, что молвил, немедля!       Страх обуял Федьку, зело усиливаясь, ибо лик богатыря претерпел метаморфозы внезапные.       — Отпусти, не губи, добрый молодец! — взмолился экспедитор, тоскуя, и супружницу проклиная попутно. — Почила у Кощея невеста на заре, что привез он из краев далёких! Похороны сейчас в склепе полным ходом идут…       Оттолкнул князь Федьку, сделал шаг ногами непослушными, да и на колена пал, руками лик скрыв изменившийся. Появились вмиг на дороге и два дружинника, что в кустах хоронились.       — Что с тобой, княже?! — в волнении великом Василий вопросил. — Что сотворил с тобой энтот мужик, лапоть неотесанный?!       Набросился Илья на экспедитора горемычного.       — Что с князем сделал, говори немедля?!       Пуще прежнего испугался Фёдор, вновь супружницу вспоминая неуёмную, закрестился двумя руками истово.       — Не губите, добрые молодцы! Лишь сказал я богатырю — товарищу вашему, что у Кощея похороны нынче, ибо невеста его Анастасия почила безвременно при венчании!       Перекрестился и Василий, с тревогою великой на князя коленопреклоненного глядючи.       — Как такое могло случиться с девицей, говори?! — не унимался Илья, Фёдора за ворот потряхивая.       — Дык не люб Кощей ей был, добрый молодец… Вот девица отравы ядовитой перед венчанием и приняла… не убоялась сна страшного…       А Василий, меж тем, подошел к князю горюющему, да возложил длань на плечо широкое, сочувствие свое выказывая.       — Где слова найти, Иван, чтобы горе твое облегчить…       Молвил в ответ князь голосом хриплым да тихим:       — Что — слова мне, други мои верные? Горе мое теперь со мной на веки вечные… Ибо без девы светлоокой не мил мне белый свет, и душа моя умерла вослед за возлюбленной… Видно так судьба жестоко со мной распорядилася: только нашел я счастье свое, только прикоснулся к нему, как в сей же миг оно у меня и отнято! Для чего мне жизнь — без суженной моей, Анастасии? Али пойти добровольцем в точку какую горячую, да в боях с супостатами смерть свою найти…       А Илья-богатырь всё бедолагу-Федьку мытарить изволит.       — А зачем же супружница тебя на встречу с князем нашим отправила?       Обомлел Фёдор, слова сии услыхав.       — Дык неуж — это и вправду князь?       — А хотя бы и князь!       — И Иваном его кличут?       Обозлился Илья:       — Энто кобелей во дворах терема кличут! А князя при рождении Иваном нарекли, дубина неотесанная!       Возрадовался экспедитор.       — Дык тады мне надо для князя слова супружницы моей передать, дабы успел он до заката в склеп попасть к девице схороненной!       Изумление взяло Илью.       — Энто для каких целей таких — непонятственных?       — А для таких, что оживить покойницу можно живой водой до заката нынешнего, потому как отрава страшная не совсем жизнь отнимает у испившего…       Услыхал и Василий слова Федькины, надежду князю дарующие.       — Поднимись с колен, княже! Рано горе горевать взялся! Есть еще надежда — нареченную твою воскресить!       Загорелся взгляд у князя, допрежь мёртвым казавшийся, распрямил он плечи саженные, с колен из сугроба поднялся. Взяли тут Федьку в оборот добрые молодцы, и пока все сведения доподлинные из него не вытрясли, в покое не оставили.       — Только где же нам воду живую теперь добыть?! — вскрикнул Иван, рассказ экспедитора выслушав. — Времени у нас нет и вовсе, солнце скоро уж на закат пойдет (с этим переводом часов на зимнее время — зело день мал становится!)       — Дык зачем вам искать её, княже? — изумился Фёдор, на Илью-богатыря взгляд скосив. — Кады она у заместителя вашего в запоясе — ажно в двух экземлярах заткнута. Энтой дозы для оживления всех покойничков в склепе хватить должно!       Переглянулись богатыри, и не говоря ни слова, подхватили Федьку под руки, да в свою карету посадили.       — Дорогу показывать будешь к склепу Кощееву, навроде джипиэса! — молвил Василий, за вожжи усаживаясь. — А вы, богатыри, расчехляйте вдругорядь мечи булатные, и другие боезапасы готовьте, ибо чует сердце мое — с боем нам придется к склепу Кощееву прорываться.       И карета богатырская понеслась на всех парах к Кощеевке по колее глубокой, ПАЗиком проделанной.       … А тем временем охранники Кощеевы из кареты похоронной хрустальный гроб с Анастасией вшестером вынесли. Завидев конструкцию невиданную да сверкающую, мужская половина Кощеевки поснимала уборы головные (в виде шапок-ушанок, треухов и бейсболок заморских). Дохтур приглашенный захотел было и масочку с лица стянуть, да бдительный Леший пресек на корню:       — Еще новых трупов здеся не хватало!!!       Женская же половина Кощеевки заохала, зашепталась:       — Ах, красавица-то какая!       — И причесочка с локонами!       — А брюликов-то! Неужто наш кровопийца с ними и похоронит, не удавится?!       — Хрусталя-то ушло…       Мужская же половина молчала глубокомысленно, но не надобно телепатом прирабатывать, дабы бродящие в умах мысли уловить: «Антересно, на аккумуляторах лампочки-то на гробе светят или же диоды на батарейках? Опять Кощею с супружницей облом случился! Разборчив больно, видать! Обычные бабы местные не по нраву олигарху — подавай ему иногороднюю красавицу… А они, вишь, некрепкие — городские-то, от пестицидов и генетически модифицированных продуктов что ли… Мруть прямо на свадьбах…»       В помещении усыпальницы фамильной уже было сооружено возвышение для гроба, стены украшены в чёрно-багровых тонах, вокруг — букеты роз пошло-бордового цвета, а чуть в стороне — трибунка малая на возвышении, за коей уже местный священник приготовился речь произнести прощальную.       По традиции — гроб с покойницей на возвышении простоять должон два дня и две ночи, а на третий — его в каменный саркофаг положат, да плитой, со срочно сделанными барельефами, накроют (точь-в-точь — как в музее изобразительных искусств, в зале культуры средиземноморья) и опечатают на веки вечные.       Меж тем, охрана, в одеждах (по такому случаю) чёрных, быстрёхонько гроб хрустальный на плечи возложила (тяжелый, зараза, так и грыжу можно заработать, а бюллетня от Кощея — фиг дождешься) да по ступеням склепа вниз понесла. Дирижер вдругорядь взмахнул палочкой и хор завыл «Еси на небеси».       В склеп вослед за гробом начали спускаться гости приглашенные с Кощеем во главе. Батюшка же, узрев скорбящих пришедших, по понятным причинам, некоторое сумленье в организме ощутил — уж больно гости собравшиеся вид имели не набожный, а некоторые из них, прямо скажем, видом своим ничего хорошего не сулили и вовсе. Граф Дракула особливо смущал священника — смотрел на всё с интересом, розочку понюхал, на зуб попробовал (сверкнув клыками так, что два брата-помощника перекрестились), перед распятиями не робел.       «Прости меня, Господи, — про себя воздал молитву священник, — что в присутствии энтой нечисти обряд совершать буду».       Нечисть, впрочем, вести себя тихо изволила, только Кощей проявлял легкие признаки невроза (око левое у чернокнижника дергаться начало — не к добру энто происходило, в последний раз опосля такого тика нервенного — разборки несанкционированные с соседским уездом случились, народу полегло — тьма!).       Обряд над покойницей, к вящей радости батюшки местного, спокойно прошел, и, главным образом потому, что Адамс вельми заинтересовался фамильными саркофагами Кощея, и все внимание уделял надписям надгробным (тихо, впрочем, охая, что написаны они безо всякой рифмы, но, при желании, поменять — энто раз плюнуть). Батюшка, закончив обряд печальный, поминая про себя всех святых, освободил трибунку с поспешностью.       Теперь слово было предоставлено гостям скорбящим. И первым на трибунку поднялся граф Дракула, с розой в руках и выражением меланхоличным на лике бледном. Окинул граф взором задумчивым лежащую в гробу Анастасию, вздохнул, и рассказал древнее трансильванское предание о вымышленных мифических существах — вампирах, коих на деле — не существует и вовсе, а есть простые нарушения в пищевой цепочке видов, и об энтом в любом учебнике по биологии прочесть можно. И ежели б Анастасия, к примеру, приехала хоть раз в Трансильванию, то сейчас в гробу лежал бы кто-то другой, а вовсе не она.       Кощей, буркнув со злобою: «Поздняк метаться!» — тихонько графа с трибунки подвинул.       Слово взял Упырь, прельстившись главным образом, успехом предыдущей речи дальнего родственника. Но велеречивостью обделен оказался, посему, промямлив про отсутствие справедливости в энтой жизни (а заодно про дискриминацию со стороны некоторых из неправильной пищевой цепочки), также Кощеем смещен был.       Выступил дохтур в масочке, обвел всех взглядом так, что у коих послабже нервы были — ощутили желание на воздух подняться и коньячку опрокинуть. Дохтур в лирику впадать не стал — молвил, что помереть в цвете лет — это нормально по жизни теперяшней, ибо, и помоложе мрут — неизвестно от чего, а вот так зело прекрасно опосля смерти сохраниться — это факт приятственный, но требующий изучения отдельного. Поэтому Анастасию надо допрежь сдать в дохтурский институт для изучения и опытов, а потом уж устраивать (из того, что останется) похороны пышные.       Но Кощей начеку стоял, посему развить тему гостю опять не удалось.       На трибунку, наконец, прорвался Адамс (как Кощей не углядел — неизвестно, видимо, занят был наблюдением за дохтуром в масочке, оно и понятно — последний так около гроба и отирался, кругом ворье одно — глаз да глаз!). Адамс же, возведя очи горе (по пятаку — каждая из очей) — быстро из кармана бумажку вынул, перстами руки правой, за трибуну ухватился цепко, и начал декламировать с выражением:

Настька-красотка замуж сходила, Только в мужья получила дебила! Спальное место в склепе забито- Настька отбросила нынче копыта!

      Кощей, ахнув, на Адамса накинулся, пытаясь от трибунки оттащить изверга, но не тут-то было! Скорбящий гость вцепился намертво, вещать не переставая при этом:

Толстый жених похорОны устроил! Гробик хрустальный в склепе пристроил! В гробике Настька с подсветкой и в платье — Очень идет ей свеча и распятье!

      Отчаявшись оторвать Адамса от трибунки, пришлось Кощею охрану кликать, и Адамса, подхватив под руки белые, с трибункою вместе, к выходу нести.       Но издали снова доносилось:

Радостно прячет улыбку жених — Брюлики Настьки остались при них…

      По рядам гостей пошел легкий гул, перемешиваясь с глумливыми взглядами (видимо, всё же, жаба Кощея задушила в момент последний, и заместо настоящих брильянтов — похоронить велел невесту в бижутерии галимой). Кощей, зело обозленный до красных пятен на лике, встал на возвышение обычное (попутно подумав, что могли бы вполне и без трибуны обойтись — всё совковое прошлое покоя не дает, да и с Адамсом проблем было бы меньше). Гул затих.       Прочистил горло Кощей и молвил:       — Вот и нет с нами невесты моей Анастасии! Сие огорчает меня безмерно! И, ежели б, не конья… успокоительные микстурки, давно б у меня от горя энтакого случился приступ сердечный али инфаркт миокарда! Но надо нам продолжать жить — поживать (потому как слезами горю не поможешь), а Анастасии, как говорится, пусть земля будет пухом. Нам, опять же — коньяк да кроватка, а тебе (уж так получилось) — гранит да оградка. Аминь.       На том похороны красавицы Анастасии и закончились. И гости скорбящие, не крестясь, к выходу склепа направились шагами неспешными, в предвкушении ужина поминального и коньяка коллекционного. А гроб хрустальный с красавицей в тёмном склепе Кощей запер на замок мультилоковский, да, сверх того, заклятье охранное наложил на дверь дубовую (а то ведь фараоны иноземные вон как усыпальницы маскировали в пирамидах великих, а, один фиг, обворовывали правителей по-чёрному, ибо чужое добро не дает покоя маргинальным слоям населения во все времена, как ни крути).