Сказка на новый лад

      Мчится карета УАЗ по дороге заснеженной с богатырями — добрыми молодцами, и экспедитором Федькой — в довесок. Вот и просека показалась на пути дружины, а за ней — дорога раздваивалась. Одна (почище да поровнее) — в Кощеевку прямиком вела, вторая (заметённая да извилистая) — к склепу чернокнижника окольным путём выводила.       Повернула карета на дорогу печальную, взвыли пуще прежнего силы лошадиные под капотом её, аки потерпевшие и, с трудом путь прокладывая, понесли богатырей к цели путем извилистым, потому как давно было сказано, что герои реальные завсегда на рожон лезть не торопятся, а обходные пути перво-наперво искать изволят.       Бьется сердце у князя в печали-кручине, за возлюбленную тревожась, ибо времени вельми мало в запасе у Ивана до заката осталось. Перед взором мысленным — только волос волнистых водопад, только — очи светлые да губы алые, только ночь с красавицей проведенная, поцелуи, страстью наполненные, голос трепетный, имя князя произносивший с нежностью.       «Ах, душа моя, красна-девица! Нет мне жизни — без тебя, а счастья — и подавно! Жгут воспоминания душу мою, аки железом калёным! Думал, всё в жизни прошел, всё претерпел, и страшиться мне больше нечего! А теперь вот разумею, тормоз каретный, что не того страшился в жизни, не того опасался… Всё сейчас отдать готов — за улыбку на устах твоих нежных, только бы жива ты была, моя лебёдушка, только бы успел я до заката, только бы сердечко твое вновь забилось, жизни радуясь…»       Но сумленья мучили Ивана — еще и по поводу воды живой, что у домовников Илья –богатырь позаимствовал. Ибо живительную силу зелья сего знал князь не понаслышке, сам, бывалоча, в дикой молодости, вельми большое оживление от приема снадобья оного в организме ощущал. Неуж, сможет оно и Анастасию оживить? Знал бы раскалад, прихватил бы с собой в дорогу электрошокер новый, ибо понадёжней воды живой оный агрегат для реанимирования суженной князю казался, абы дефибриллятором разжился на случаи такие непредвиденные.       — Не кручинься, княже, — молвил Василий, лихо вожжами управляясь, ибо ралли «Гадюкино-Даккар», даже для проигравших, задарма не проходит, мастерство повышая до пределов вельми высоких. — Успеем мы красавицу твою к жизни возвернуть! И на свадьбе вашей не один кубок опрокинем за здравие!       — Твоими бы устами — да мёд пить! — молвил князь голосом тихим. — А похитителя невест чужих, чернокнижника проклятого — по полу склепа того размажу, моргала мерзкие выколю, пасть богохульную порву, а то, что останется — сожгу из базуки верной, да по полю пепел развею! Ибо сам себе приговор подписал, проходимец и злодей, действиями своими противоправными (помнится, даже в лихие девяностые, беспредельничая, себе такого никогда не позволяли!).       Оживился, слова Ивана заслышав, джипиэс местный, экспедитор Фёдор.       — Дык, прости великодушно, князь, мужика-лапотника (хоть, по совместительству у вас навигатором подрабатываю на полставки)! Только знать тебе надобно, что Кощея-чернокнижника недаром в наших краях бессмертным кличут! Ни пуля его не берет, ни огонь, ни вода, ни ещё — членовредительство какое. Даже опосля мора великого, птичьим гриппом именуемого, выжил, колдун наш с лёгкостию, хоть и три птицефабрики его подконтрольные выкосило, аки траву в сенокос! Самолично, изверг, курей пересчитывал порушенных, баланс подводил, не убоялся заразы страшной! А в запрошлом годе, в управу старостой баллотируясь, с моста в реку нашу свалиться изволил осенью поздней, лёд хрупкий пробил, под воду ушёл — и хоть бы что ему! Багром охранники его подцепили — ужо у берега почти, да вытащили! Прочихался три дня, злодей, да и опять жив — живёхонек!       Изумленье взяло Илью-богатыря.       — Али йогой ваш авторитет местный занимается? Неуж Кощея — и пуля не берет? Может, калибр подобран был неправильно, али кольчуга на нем хитрая? Чем же извести упыря поганого? Видно, и правду молва ходит о нём, что с нечистью водится чернокнижник! А супротив нечисти у нас в арсенале даже пули серебряной не имеется, не говоря уже — о колах осиновых, воде святой и прочих атрибутах, коих в бестселлерах современных склоняют вдоль и поперёк!       Закивал экспедитор головой усердно.       — Ходят слухи, добрые молодцы, что вся сила Кощея — в яйце!       Повёл плечами широкими князь, утвержденье смелое услыхав.       — Нашёл — чем удивить, супружник Нюркин! Ежели детально разобраться, заявление твое к любому доброму молодцу применительно, только в числе множественном. Али Кощей ваш — инвалид от рождения? Может, потому и красавиц воровать изволит, от комплекса спасаясь всячески?       Поддержал князя Василий-богатырь.       — Али энтот орган у Кощея — особенный? Неуж помогает ему и в реке не тонуть, и в огне не гореть, и от пули уберегает?       Вздохнул экспедитор невесело.       — Дык никто о том не знает доподлинно, шепчется народ… Говорят, что и зеркало у чернокнижника есть волшебное, в кое он в режиме он-лайн владения свои осматривает еженощно…       — А вот эти сведения зело полезные! — оживился Илья-дружинник. — Ибо наготове надо нам быть, други верные, раз супостат нас в любой момент узреть может!       … А в это время, в тереме Кощея, в зале парадной — за столами, скатертями покрытыми, поминальный пир зачинался. Гости скорбящие по местам указанным рассаживались, обсуждая шепотом громким обряд похоронный и поддельные украшения на покойнице.       — Дык покойнице — ей всё без разницы, каковы брюлики на ней в саркофаге замуруют! — вступился Упырь за Кощея. — Всё равно ей! А нашему — лишние издержки нести в кризис финансовый и вовсе ни к чему!       Дракула, граф, оный прогиб родственника дальнего без внимания оставить не мог никак.       — Негоже на женщине красивой экономить, хоть и кризис на дворе и корзина бивалютная финты делать изволит! А потому никакого плезира к невесте проявлено не было, потому и обломы у Кощея с женским полом постоянные, ибо красавицы вельми не любят жлобства и бижутерий.       Адамс поддержал графа пылко.       — Правда твоя, граф трансильванский! Ни в жисть меня супруга моя не простила, ежели б я на украшения поскупился, тем паче на таком обряде важном! Каждую неделю мы похороны с ней репетировать изволим, и каждый раз в ювелирную лавку поспешаю за новыми цацками!       А Кощей, тем временем, гостей оставив за столами богатыми, заспешил в комнату свою тайную, дабы предаться занятию важному — в зеркале волшебном обозревать окрестности. Глядит чернокнижник — да и глазам своим не верит! По дороге извилистой (то не дорога даже — а направление!) мчится карета княжеская с богатырями-дружинниками, в десяти верстах от склепа уже. Задумался Кощей крепко. Для чего ж богатыри заместо терема его богатого — к склепу фамильному мчатся со всей прыти? Пригляделся внимательней, а рядом с кучером кареты княжеской восседает Федька-экспедитор конторский, и дорогу перстом указует. Ах, штрейкбрейхер лукавый! Доложил, поди, князю о кончине Анастасии-красавицы, вот Иван и решил, видать, попрощаться с девой светлоокой! Ну, ничего! Пусть сперва попасть в склеп изволит! А уж опосля — встретим соколов залётных хлебом-солью, как положено!       — А Федьку — велю подвесить за язык длинный прямо во дворе хором своих в назидание всей челяди, для устрашения! И супругу его найти немедля надо! Ибо какой мужик допрежь умом своим дойдёт о кознях за спиной хозяина! Завсегда баба коварством своим наперёд все карты спутает! И гостей скорбящих упредить не помешает, дабы не сильно расслаблялись за трапезой богатой (и поеданием разносолов не увлекались сверх всякой меры).       Молвил Кощей, в сердцах, тираду длинную, со словами бранными вперемешку, да и схватив мобилу перстами толстыми, набрал номер главы опричников местных подполковника Соловьева-Разбойникова.       — Собирай своих волков, подполковник! Гости к нам незваные пожаловали! Через четверть часа в склепе будут, надо их там и накрыть, дабы сразу и отпеть, не отходя от кассы!       … А карета княжеская уже к месту похоронному приближается. Вот и показался склеп печальный, из камня чёрного выложенный, освещенный солнцем заходящим тонами багряными. Остановилась карета перед дверью дубовой. Бросился князь шагами поспешными к двери, тревогою снедаемый.       — Стой, княже! — едва успел Илья Ивана удержать в сажени от двери в подземелье. — Совсем ты от горя осторожничать перестал, ведь с колдуном и чернокнижником дело имеешь! Пропусти меня наперёд, гляну я на дверь оную!       Смотрят добрые молодцы, а перед дверью тяжелой натянуты нитки тонкие да незаметные, весь проем аки паутиной опутан сверху о низу. Усмехнулся Илья усмешкой недоброй.       — Говорил же тебе, поспешай медленнее! Сюрприз готовил Кощей нам, видимо! Не заметил бы ты нитку тонкую, зацепил неосторожно — да и снесло бы тебе буйну голову (а заодно и остальные части тела) напрочь! Собирай тебя потом — в версте радиусом, да и рядом с нареченной укладывай! Совсем тебе любовь глаза на реальность суровую закрыла, аки отроку безусому!       — Вот пошто ты слова тратишь, друг мой верный! Али не видишь — в каком стрессе я нахожусь! Солнце красное за горизонт заходит, времени у меня и вовсе не осталось! Открывать нам путь надо…       Склонился Илья над одной из ниток тонких, по пути натяжения следуя, да и вывела нитка богатыря к механизму схороненному вельми хитро, навроде бомбы замедленного действия, со взрывной силой немереной (сто фунтов в тротиловом эквиваленте — не меньше!) Раскрыл короб игрушки адской богатырь с осторожностию немалой, боясь нити потревожить ненароком, да и в задумчивости на микросхемы с проводами разноцветными уставился.       — Скоро ль там?! — поторопил князь Илью в волнении великом, ибо самый малый край диска солнечного на горизонте лишь виден стал. Достал тут Илья из кармана штанин широких камуфляжных кусачки, навроде маникюрных, только размером — поболее, сжал рукой напряженной.       — Провод перерезать, князь, надобно! А какой — не ведаю!       — Так режь — какой не жалко!       Побледнел Илья, аки полотно, пот на висках у богатыря выступил.       — Синий — али красный, говори, Иван!       Задумался Иван. С детства синий цвет не по нраву был князю, ибо напоминал ассоциативно пьяниц-забулдыг, а паче — фингалы на лике, коими богата была юность хулиганская княжеская.       — Синий! — вослед Илье бледнея ликом, князь молвил.       Перекрестился богатырь, да и кусачками острыми синий провод перекусил. Тишина воцарилась, комар пролети — слышно было бы. Да только зимой морозной энто насекомое не докучает, на том спасибо!       — Есть! — возрадовался Василий, в стороне волнуясь.       Надавил плечом могучим Иван на дверь дубовую — но не поддалась дверь под натиском богатырским! Ибо на замках да затворах не экономил чернокнижник — боясь за сохранность имущества пуще всего. Взбеленился добрый молодец, паче — солнце совсем за горизонтом спряталось, ударил в дверь с силой удесятерённой, с петель стальных срывая, подтверждая мудрость народную, что любовь силы придает десятикратные (али, против лома — нет приёма, тоже в тему!). По ступеням вниз полетел стрелой, в помещение погребальное ворвался — да и остановился, аки вкопанный. Смотрит, а на возвышении лежит его Анастасия — душа в нарядах венчальных, в хрусталь закованная, сияет красота неземная девы, диодами подсвеченная.       — Поспешай, князь! Солнце село уже! — Илья подоспел, склянку с водой живой вынимая.       Сбросил князь крышку гроба руками дрогнувшими, разбивая богемский хрусталь вдребезги. Брызнул водой живой из склянки на деву спящую — но не пошевелилась красавица. Брызнул вдругорядь — не просыпается Анастасия. Уже всю склянку извел, за вторую взялся — а сон красавицы не кончается. Уже и мёртвый бы поднялся от духа одного воды живой, а красна-девица всё спит. Понял князь, что опоздал он, не догнал солнце уходящее, не догнал свое счастье во второй раз. Выпала склянка из рук богатырских, в момент непослушных. Затопило горе князя с новой силою. Обнял он возлюбленную свою, из гроба хрустального на руки подхватил, на ступень перед саркофагом опустился с ношей драгоценною.       — Ах, судьба-злодейка! Зачем во второй раз надеждою завлекла?! Зачем позволила верить в счастье заново?       Смотрит князь на красавицу — как живая Анастасия, будто, чуть — и дрогнут ресницы длинные, откроются очи ясные, улыбнутся уста сахарные. Склонился князь над ликом любимым, в поцелуе горестном к устам холодным прижался губами горячими. Всю любовь свою страстную вложил князь в поцелуй прощальный, всю тоску свою, всё горе свое и отчаянье.       Склонили головы богатыри — Илья и Василий, горюя с другом верным, боль его разделяя, скупые слёзы мужские утирая рукавами курток камуфляжных.       Вдруг почувствовал Иван — не обман оптический, не галлюцинация опосля паров воды живой! — вздох из груди нежной девичьей вырвался. И вослед — взметнулись вверх ресницы чёрные, и взор светлый в изумлении на лице князя остановился. Онемел Иван, боясь сызнова поверить в счастье обрушившееся. Смотрит на любовь свою — слова вымолвить не может. А красавица, меж тем, оглядевшись чуть и обстановку окружающую идентифицировав, молвила:       — Ты пошто так долго не появлялся, князь? И пошто от тебя самогонкой галимой несет — аки от колдыря без определенного места жительства? Неуж нажраться изволил по пути пойлом дешевым, от радости кончины моей предполагаемой?       — И впрям — живая! — ахнул Василий, из-за плеча княжеского на красавицу воззрившись. — Ожила Анастасия твоя, князь!       А князь и сам уж, голос любимой услыхав, сжал в объятиях красну девицу руками дрожащими.       — Вернул тебя мне Господь, ненаглядная моя! Думал, потерял тебя на веки вечные! А водой живой от наряда твоего подвенечного пахнет, ибо пытаясь в чувство тебя привести, две склянки извел пол-литровые!       Дружинники верные, меж тем, Анастасию и князя вдвоем оставили (хоть и место неподходящее, зато уединенное и радость свою выражать не очень мешает, особливо ежели в детали обстановки окружающей не вдаваться).       — Ты прости меня, краса моя ненаглядная, что не доглядел я, и украсть тебя позволил! — молвил Иван голосом, от радости, охрипшим. — Обманом из терема меня Кощей выманил, а Алёна — сообщница евонная, зельем сонным тебя опоила! Как представлю, что перенесть тебе пришлось, сердце кровью обливается… Виноват я перед тобой, душа моя…       Улыбнулась красна-девица, удовольствие от слов покаянных ощутив.       — Али смилостивиться и простить тебя, добрый молодец? В другой раз наука тебе будет, развел полюбовниц на шею свою, вот они тебе козни и строят, со злодеями-колдунами дружбу водя супротив тебя…       Склонил князь колена перед возлюбленной, из кармана куртки камуфляжной коробок малый да бархатный доставая.       — Прими, любовь моя, вместе с рукой и сердцем, только за-ради тебя бьющимся…       Открыла Анастасия коробок, а там — кольцо с камнем, навроде брильянта, карат в нем — немеренно, так и сияет — почище всех диодов из гроба вместе, взятых. Задумалась красавица, брови приподняв. Взволновался князь, колебания девы почувствовав.       — Неуж — отказом жестоким разбить мне сердце хочешь, Анастасия? Неуж — не люб я тебе хоть немного? Али — молва недобрая обо мне покоя не дает тебе? Клянусь, всё для твоего счастия сделаю! Не мига единого не пожалеешь, что судьбу свою с моей связала!       Поднялась на ноги красавица со ступени саркофага, да на краешек гроба присела (всё ж потеплее будет на подушках шёлковых, а то на граните — все почки, на фиг, отморозишь, признания пылкие выслушивая).       — И не знаю, соглашаться ли, князь на планы твои матримониальные…       Поднялся князь с колен, схватил ладонь нежную, да и надел кольцо на палец безымянный. Впору пришлось — как на заказ делали! Не успела девица и слова вымолвить, как поцелуй князя жаркий все доводы веские из головы выбил начисто. Ощутила красавица головокружение внезапное, да страсти огонь от князя перекинулся на Анастасию, воли лишая, в плен забирая, коий сильнее цепей всяких.       — Не отказывай, Анастасия-душа, — шептал князь, опуская возлюбленную на подушки шелковые гроба хрустального (пригодился всё-таки, хорошо, только крышку в запале разбить изволил!). — Знаешь ведь, что люблю тебя — больше жизни своей, что белый свет без тебя — не мил, что за улыбку твою и взгляд ласковый — готов сложить буйну голову…       А красавица уж и слова вымолвить не может, страстью пылкой князя захваченная, только вздохи с уст сахарных слетают. Да и князь уж голову буйную (ранее упомянутую) — сложить не сложил, но потерял — вельми быстро! Куртку камуфляжную только сбросить успел с плеч могучих, над девой желанной склоняясь. А через минуту раздались в склепе звуки дивные, от коих покойнички — все родственники Кощеевы, некоторые и по два века здесь почившие — в саркофагах начали переворачиваться в волнении великом, ибо ничего похожего в заведении печальном не было с момента основания оного. Полетела на пол гранитный, вослед за курткой, и фата подвенечная, шпильки из прически дизайнерской, туфелька белая — недалече приземлилась… А следом и звон пошел хрустальный, тяжесть тела богатырского принимая…       А дружинники, посмеиваясь, дверь дубовую, плечом княжеским выбитую, кое-как назад приладили, дабы мороз в склеп лишний не запускать (да и звукоизоляция, какая-никакая, всё-таки, ибо влюбленные, встрече возрадовавшись, увлеклись друг другом сверх всякой меры).       И не успели ещё восторги страсти князя с Анастасией утихнуть, как раздался (по закону подлости, не иначе!) стук в дверь многострадальную и голос дружинника Ильи — вослед тревожный.       — Проблемы у нас, князь! Опричники местные окружать склеп изволят в количестве трёх дюжен, не меньше! Бой будем принимать, княже!