Во тьме моих снов

Этой ночью Том пришёл, как обычно, с наступлением темноты. Хотя его прибытие было беззвучным, Гарри всё равно почувствовал его во тьме и потянулся к нему. Наконец-то… Но после первых же жарких поцелуев Том отстранился и прошептал: — Гарри? Ты можешь кое-что для меня сделать? — Всё, что угодно, — Гарри вновь прижался к губам Тома в темноте и выдохнул в них. — Ты же знаешь. Покажи мне, что надо делать, — его руки мягко очертили контуры тела Тома. — Я не имел в виду это что угодно, но ты подал мне идеи для будущего времяпрепровождения, — Том засмеялся и нежно погладил лицо Гарри. — Но сейчас мне нужна твоя помощь, — в его голосе явно слышалось волнение. — Ты поможешь мне? — Конечно. Что я должен сделать? — Ты помнишь пророчество, в котором говорится о нас? — рука Тома, гладящая щёку Гарри, дрожала. — То, что разбилось в Министерстве? — Я больше не верю в пророчества. Это просто слова. Кому нужны слова? Вот это наша реальность… Том ответил на поцелуй, который ему подарил Гарри, но потом прошептал: — Я всегда верил в то пророчество. Ни один из них не может жить, пока жив другой. Ты должен сделать то, что предназначено тебе судьбой, Гарри. Ты должен убить Волдеморта… — Что? О чём ты? Люмос! Гарри ожидал, что из его палочки вырвется лучик света, но ничего не произошло. Он услышал вдруг, как Том смеётся в темноте. — Это заклинание не осветит тьму, которую я создал, Гарри. Я хорош в магии, знаешь ли. Давай я сам, — Том прошептал что-то на неизвестном Гарри древнем языке, и лучик мягкого света появился между ними. В мерцающем свете лицо Тома было бледным, но всё равно таким прекрасным, что у Гарри перехватило дыхание. — Что ты имеешь в виду — убить Волдеморта? Я никогда тебе не наврежу, и ты это знаешь. — Я не прошу тебя убить моё тело; я прошу тебя уничтожить мою душу. Я прошу тебя убить Волдеморта. Как-то раз я показал тебе, как я создал это имя — это наречение получилось из переставленных букв имени, которое я ненавидел, Том Марволо Риддл. Но теперь моё старое имя наполнено магией; ты шептал его с любовью и выкрикивал его в порыве страсти — как я могу не дорожить именем Том? И моё второе имя, то, которого ты наверняка боялся, стало мне отвратительно — Волдеморт. Тёмное и противоестественное существо, сделанное из страха и вожделения власти… Возможно, в пророчестве была доля истины — он не может жить в мире, где есть ты… Он должен умереть от твоей руки, любовь моя, как и было предначертано. Все осколки моей души, фрагменты моего я, что я создал, когда появился Волдеморт, должны быть уничтожены, кроме двух из них — того, что живёт в тебе, и того, что находится во мне. — Ты хочешь, чтобы я уничтожил крестражи? — прошептал Гарри. Том кивнул. — Но что… что тогда будет с тобой? Если я уничтожу крестражи, что случится с тобой? — Возможно, я стану более человечным… Возможно, это излечит мою изорванную душу, соберёт её воедино, кроме той части, что всегда будет жить в тебе. Пожалуйста. Мне нужна твоя помощь. Я попытался сделать это сам, когда собрал все оставшиеся крестражи, но не смог уничтожить их. — Где они сейчас? Куда ты принёс их? — А как ты думаешь, Гарри? — улыбка осветила ангельское лицо Тома. Гарри недолго раздумывал; он понял почти сразу. — В Тайную Комнату, где я впервые увидел Тома, а не Волдеморта, где я впервые уничтожил крестраж… Том кивнул и взял Гарри за руку. — Пойдём? … Ночью все фигуры, что так знакомы при свете дня, выглядят иначе. Ночь — это не просто отсутствие света, подумал Гарри, это присутствие чего-то загадочного и потустороннего, которое исчезает с восходом солнца. Туалет Миртл выглядел незнакомым и будто зачарованным ночью. Тяжёлые серебряные краны сияли в лунном свете, падающем из арочных окон, а белый мрамор источал мягкий свет меж теней. Том сам сказал пароль на парселтанге, и Гарри задрожал от его шёпота, эхом отдающегося от каменных стен. Как странно сладко прозвучало это слово, сказанное серебряным голосом Тома… Он почувствовал, что краснеет под изучающим взглядом Тома. — Тебя заводит звучание парселтанга? Правда? — в голосе Тома слышалось веселье. — Мхгммм. — Я запомню… — пробормотал Том, смотря, как змеиная фигурка около раковины отодвигается в сторону. — Идём? — он показал на тёмную трубу, что открылась перед ними. Гарри взял его за руку, и они вместе вошли в трубу. Гарри ожидал, что в Комнате будет темно, но, к своему удивлению, заметил, что она освещена мерцающим светом факела. Том рядом замер. — Здесь кто-то есть… Чья-то фигура поднялась из вороха одеял в тёмном углу и медленно подошла к ним. Золотистый свет от огня упал на его лицо, как только он приблизился, и осветил бледное, красивое лицо, обрамлённое тёмными кудрями. — Сириус! — радость, что почувствовал Гарри, увидев крёстного, оказалась сильнее, чем резкий укол суеверного ужаса, и он бросился ему в объятия. Сириус был жив! Нет, возможно, не совсем жив; было такое чувство, что чего-то в нём не хватало, было ощущение пустоты. Но это всё равно был Сириус, и его улыбка при виде Гарри тоже была настоящей. — Гарри! — Сириус обнял Гарри так, что тот едва мог дышать. — Я виноват, так перед тобой виноват! Мне надо было быть осторожнее в Министерстве — не могу поверить, что меня смогла убить эта су… — он широко улыбнулся. — Эм… моя кузина, — неуклюже закончил он. — Гарри, ты вообще как? Я никогда себе не прощу, что вот так оставил тебя, совершил такую глупость — умер… — он скривился, и Гарри рассмеялся. В этот момент Сириус увидел Тома. — Я… мы вроде бы не встречались раньше? Том недолго помолчал, внимательно изучая Сириуса. Затем он тихо сказал: — Я друг Гарри. Меня зовут… Том. — Сириус… — Гарри не мог отвести глаз от крёстного, не мог поверить, что он вернулся. — Сириус, как же ты вернулся? Дамблдор сказал, что кто-то украл Воскрешающий камень. Кто… кто призвал тебя обратно? И зачем? — Я был нужен, — в тёмных глазах Сириуса зажёгся огонь. — Но кому… Взгляд Сириуса упал на ворох одеял в углу Комнаты. И в этот раз Гарри заметил, что под ними был ещё кто-то. — Она спит, — сказал Сириус. — Пусть отдохнёт, — в его голосе слышалась нежность. — Кто… — Гарри увидел длинную прядь волос, упавшую из-под одеял и лежащую на каменном полу; в тёплом свете факела она казалась почти алой. — Джинни?! — у Гарри закружилась голова. Ну конечно, Джинни уже один раз проводили в Тайную Комнату; возможно, она ещё помнила пароль, что услышала тогда… — Но зачем ей… — Разве ты не понимаешь? — голос Сириуса был мягок. — Она нуждалась во мне. Настолько сильно, что смогла призвать меня из мёртвых. — Она нуждалась в тебе? Но она ещё девочка… — Она всего лишь на год младше тебя, Гарри, — в голосе Сириуса слышалась жалость. — Но ты так и не заметил, как она стала девушкой, не правда ли? Никто не обратил внимания, что она выросла, стала страстной юной леди, полной собственных мыслей, идей и желаний… Знаешь, она ведь когда-то была влюблена в тебя — но ты видел в ней лишь маленькую девочку. Потом она влюбилась в меня, и никто не заметил. Никому не было интересно, насколько сильно она страдала, когда я умер; все замечали только твои страдания. И никто не увидел, как в ней растёт яростная, внушающая ужас решимость — она поклялась найти способ вернуть меня… Гарри смотрел на огненную прядь волос, лежащую на сером камне. Нет, он так никогда и не понял Джинни… — Ты счастлив, Сириус? — прошептал он. — Ты хочешь быть здесь? Ты любишь её? — Я не знаю… — на красивые черты Сириуса легла тень, напомнившая Гарри, что Сириус всё-таки был уже не жив. — Люблю ли я её? Возможно ли любить огонь, пожирающий тебя? Она моя навязчивая идея; я одержим её желанием, оно преследует меня, и я не хочу, чтобы что-то менялось. Да, я уверен, это любовь. Но всё-таки я чувствую, что это уже не я; я всего лишь тень. Я её любовник, но могу ли я любить, если я уже не являюсь собой? — Мерлин, Сириус! — Гарри нежно обнял его. — Странно, не правда ли? — прошептал Сириус. — Я слышал о том, что иногда живые одержимы мёртвыми, но никогда о том, что мёртвые одержимы живыми… Он подошёл к одеялам и взял спящую девушку на руки. — Мне нужно отнести её в её комнату, — он наклонился и дрожащими губами поцеловал её огненные волосы, а затем вынес её из Комнаты. — Бедный Сириус! — тихо сказал Гарри, смотря ему вслед. — Ты любишь его… — донёсся до него мягкий голос Тома. — Конечно, я люблю его. — Больше, чем ты любишь меня? — лицо Тома побледнело. — Что? — Гарри сначала даже не понял. — О, Мерлин, Том, не смеши меня. Это не та любовь; Сириус мне как отец, которого у меня никогда не было. — Отец, которого у тебя никогда не было, потому что его убил тёмный маг, — голос Тома был хриплым. Гарри заключил его в объятия. — Это уже нельзя изменить, Том, — он поцеловал Тома в ухо и прошептал на парселтанге: — Я люблю тебя. Я так больше никого никогда не полюблю… Том мягко застонал. Он зарылся лицом Гарри в волосы и пробормотал: — Знаешь, я думал, что ты уничтожишь крестражи клыком василиска, но он может и не пригодиться. Кажется, ты способен погубить меня, используя лишь язык змей… — Парселтанг — и твоя слабость тоже, получается? — Гарри рассмеялся и нежно поцеловал его. — Давай, Том. Покажи мне крестражи. Нужно заняться делом. Том молча проводил его до ниши, спрятанной в Комнате. Он отодвинул в сторону несколько клыков и достал бархатный мешочек. — Вот… Он открыл его и разложил на земле то, что находилось внутри. — Медальон Салазара Слизерина, чаша Пенелопы Пуффендуй и диадема Кандиды Когтевран. Гарри наклонился над ними. Что-то, что было в этих древних артефактах, будто притягивало его… Он протянул руку и дотронулся до медальона, настоящего медальона. В нём душа Тома… Он поднял голову и встретился взглядами с Томом. Было сложно прочитать его выражение лица, но Гарри почудилась искорка страха, промелькнувшая в серых глазах напротив. — А что же Нагайна? — Она спит в другой части Комнаты. Она не проснётся, пока я её не позову. Когда ты будешь готов… она будет последней. — Хорошо, — Гарри глубоко вздохнул и почувствовал, как Том задрожал, когда его рука потянулась за клыком. Медальон. Медальон будет первым. Он занёс над ним клык. Что-то заметалось в его сердце; он не хотел этого делать. Это же душа Тома — как он мог разрушить даже маленькую её часть? Я должен сделать это, чтобы подарить ему искупление, прошептал другой голос в его сердце. — Том, — Гарри посмотрел на Тома, чьё лицо было мертвенно бледным. — Том, тебе нужно кое-что сделать, прежде чем я уничтожу крестраж. Расскажи мне, как ты создал его, расскажи мне про убийство, которое ты совершил… — Рассказать тебе… — Другого пути нет, Том, — Гарри внезапно почувствовал, что уверен в этом. — Хорошо, — голос Тома дрожал. — Я создал медальон, убив бездомного маггла. Он не причинил мне вреда; он был обычным стариком, в котором я тогда видел образ своего маггловского наследия, которое я хотел выжечь из своей души. Убив его, я уничтожил свою маггловскую половину и спрятал часть своей души в реликвию чистокровного Слизерина… — Назови мне своё имя. Повисла тишина. Затем Том сказал: — Меня зовут Том Риддл. Я сын своего отца, и я ношу его имя. — Это очень красивое имя, — мягко сказал Гарри. Затем он поднял клык василиска и проткнул им медальон Слизерина. Том издал вскрик, будто от боли. Гарри уронил клык на землю рядом с уничтоженным медальоном и крепко обнял Тома. — Тебе больно? — Да… — прошептал Том ему в губы. — Это было… мучительно больно… будто я умер. Интересно, это ли почувствовал тот старый маггл, когда умирал. Гарри не знал, что ему сказать. Ему на лицо упало что-то мокрое; внезапно его осенило, что это слёзы Тома. Ты становишься человеком, мой Тёмный Лорд… Ты вспомнил, каково это — плакать… Гарри нежно сцеловал слёзы с его щёк. — Чаша, Том. Теперь расскажи мне про чашу. — Чаша… — продолжил Том тихо. — Я создал чашу, убив старую волшебницу по имени Хэпзиба Смит, наследницу самой Пенелопы Пуффендуй. Я очаровал её и льстил ей, и она влюбилась в меня, в молодого Тома Риддла, прямо как моя мать влюбилась в другого Тома Риддла много лет назад. Хэпзибу покорила моя внешность, и я презирал её за это. Возможно, я видел в ней свою мать, волшебницу, отчаянно влюблённую в красивого маггла. Я видел её глупость в глазах Хэпзибы и желал убить её за это. Но она не была моей матерью; она была обычной пожилой женщиной, чьим единственным злодеянием было желание любви… Возможно, это же желание было единственным злодеянием и моей матери тоже… — Теперь ты понимаешь это желание, Том? — Мерлин, ты ещё спрашиваешь? — Том прижался к нему. Гарри мягко высвободился из яростных объятий. Проткнув серебряную чашу клыком василиска, Гарри не услышал вскрика; послышался лишь тихий стон. Том опустился на пол. Гарри нежно поцеловал его в лоб. — Теперь про диадему, Том. Ему пришлось наклониться поближе, чтобы расслышать тихий шёпот: — Я убил албанского крестьянина. В тот раз не было причины, не было отчаяния в моей душе, которое заставило бы меня увидеть кого-то в моей несчастной жертве… В тот раз убийство было бессмысленным. Я просто желал убить кого-нибудь, кого угодно, чтобы создать крестраж. Я не чувствовал ни сомнения, ни раскаяния. Я больше не был человеком, и я не чувствовал ничего, совершая убийство. Я даже не помнил его лица. — Помнишь ли ты его сейчас? — Да. Теперь да… О Мерлин, как же очевиден был страх в его глазах… Его взгляд будет преследовать меня всю жизнь, — Том содрогнулся. Гарри протянул руку и мягко потрепал его волосы, после одним резким движением уничтожив диадему. — Теперь зови Нагайну, Том. Том сглотнул и кивнул. Он прошептал приказ на парселтанге, и во второй раз в жизни Гарри почувствовал, как огромная змея ползёт к нему в Тайной Комнате. Зелёная змея выползла из тени. Гарри втянул воздух; как красива она была в мерцающем золотом свете… — Я убил Берту Джоркинс, — хрипло сказал Том. — Но в тот раз я убил из страха. Она узнала, что юный Барти Крауч был жив, и выдала бы его, если бы я не убил её. А он был мне нужен, мой верный слуга, чтобы быть моим шпионом в Хогвартсе. Он был мне нужен, чтобы добраться до тебя. Мне нужно было убить тебя, чтобы исполнить то злосчастное пророчество, о котором мне поведали, в котором говорилось, что я, бессмертный Волдеморт, однажды погибну от руки мальчика по имени Гарри Поттер… — Всё ещё ли ты желаешь убить меня? — Гарри, как ты можешь даже думать об этом? — Том взял клык василиска и протянул его Гарри. — Пусть исполнится пророчество. Пришло время Волдеморту умереть… Но когда Гарри занёс клык василиска, готовый вонзить его в Нагайну, та зашипела на знакомом языке: — Ты ведь не хочешь делать его человеком, правда? Если ты уничтожишь меня, он будет простым смертным, он больше не будет Волдемортом. Но только ли смертного Тома ты любишь? Неужели нет в твоём сердце любви и к Тёмному Лорду? Не тянешься ли ты и к монстру? Что за сомнение было в его сердце? Сказала ли Нагайна правду? Жила ли в нём любовь к Волдеморту, такая же, как к Тому? Взгляд Гарри упал на Тома. Он был мертвенно бледным в мерцающем свете факела, но в его глазах сияло нечто новое, нечто ранимое, что делало его прекраснее, чем когда-либо. Делало его человеком. Гарри больше не сомневался. Он поднял клык василиска над головой и пронзил им змею со всей силой, которую только смог собрать. Клык вошёл в её плоть, и быстрым движением Гарри срубил змее голову. В этот раз он упал на пол, а руки Тома осторожно помогли ему встать. Его губы прижались к губам Гарри в мягком, дрожащем, тёплом поцелуе. Таком человеческом. Таком прекрасно человеческом… — Пойдём, — мягко сказал Том. — Нам нужно идти, — он осмотрел уничтоженные крестражи, включая обезглавленную змею. — Думаю, нам стоит взять эти… безделушки с собой. — Согласен, — ответил Гарри; его голос всё ещё дрожал. — Думаю, мне надо принести их завтра Дамблдору. Как думаешь, он обрадуется, если я принесу ему коробку крестражей? — Я не был бы так уверен на твоём месте, — рассмеялся Том. — Но, любовь моя, завтра ещё не наступило. Пойдём обратно в Гриффиндорскую башню. Ты нужен мне, — внезапно озорная улыбка озарила его лицо. — И будь я хоть трижды человеком, я всё ещё умею говорить на парселтанге. Знаешь, этот язык может быть весьма соблазнительным…