Е*анутая романтика

— Народу сегодня… — трогает Чимин за плечо в качестве приветствия. — А где Юнги-хён? — Готовится, — отвечает Намджун, не отрывая глаз от бумаг на стойке перед ним. — К чему? Намджун все-таки поднимает на него взгляд и спустя мгновение улыбается уголками губ: — К выступлению. Полагаю, это должен был быть сюрприз. — Хён не знает, что я здесь. Хоби остался с малышней в Осаке еще на два дня, а меня отпустил пораньше. Я прямо из аэропорта. — Оу, — теряется Намджун. — Сказать Шуге? — Нет, — тянет Чимин. — Теперь точно не надо. Но я бы не отказался от пояснений. Мне казалось, что хён помогает тебе и Хоби с музыкой, а тексты пишет только («для меня» не говорит Чимин) в стол. И часто он так выступает? — Не уверен, что ты должен услышать это от меня… — Хочешь, чтобы я испортил хёну выход? — поджимает Чимин губы. — Ты мог бы подождать и спросить у него после. — Терпение — не моя сильная сторона. Давай хотя бы в двух словах. А то ведь я могу и проговориться Джину ненароком, что ты ему уже кольцо прикупил. Да все никак не можешь выбрать подходящий случай, чтобы вручить. Намджун вздыхает и качает головой: — Не ожидал такой подставы от Шуги. — Это Хоби мне сказал! — с возмущением шипит Чимин и шлепает его по плечу, даже немного больно. — Я не удивлюсь, если Джин уже тоже в курсе. Потому что, если знает Хоби, то знают все. — Не знает. Если бы знал, то уже бы стребовал с меня и само кольцо, и объяснение. — Повезло. — Как посмотреть. У меня уже нервы не выдерживают искать этот подходящий случай… — Ты слишком много думаешь, хён. Просто сделай уже и погнали в Тайвань на церемонию. После недолгого колебания Намджун спрашивает: — А вы? Не думали? Чимин на это лишь с незаинтересованным видом оглядывается вокруг: — Мне не предлагали. — Брось, Чимин, только не говори, что дуешься по этому поводу. Вы оба познакомили друг друга с семьями, живете вместе, все делите вместе… — Ага, а все равно есть чем удивить, — с намеком кивает Чимин в сторону сцены. — Ты на мой вопрос-то отвечать будешь или как? И Намджун сдается: — Это и было-то всего два раза. Один — в самом начале, когда мы только проверяли площадку, можно ли здесь вообще проводить выступления. Шуга просто зачитал что-то в микрофон прямо от барной стойки. Потом сказал, что нифига не понимает по звуку и продолжил уже расхаживая по краю сцены. Людей было немного, но об этом экспромте потом не раз спрашивали: когда, мол, будет еще. На еще Шугу уговорили с месяц назад, когда вы с малышней были в Гонконге. Мы буквально с утра сделали объявление, а вечером в баре было не протолкнуться. Больше своих, конечно. Шугу многие знают, но мало кто слышал, что он пишет для себя. Это только тебе везет на приватные сессии в любое время суток и за пределами студии. — Но ни об одном выступлении он мне так и не сказал. Почему? — Я не знаю, Чимин. Постеснялся, может? Несмотря на кажущуюся нелепость этого заявления, оно очень походит на правду. Юнги не любит говорить вслух ни о своих успехах, ни о неудачах. О мыслях, с некоторого времени о чувствах, какие-то обычные повседневные вещи, бесконечные смешные и не очень истории из прошлого, идеи и мечты о будущем — да. Но хвастаться или жаловаться не умеет. Проговаривается, конечно, иногда, всякое бывает. Но в основном Чимин узнает подобного рода новости от тех, кто был их непосредственным свидетелем: Намджуна, Джина и Хоби. И ревновать к их осведомленности по меньшей мере глупо. Они элементарно чаще пересекаются по рабочим вопросам: с Джуном и Хоби Юнги проводит почти все свободное время в студии, тогда как бар Джина с подачи его свежеиспеченного бойфренда Намджуна был выбран площадкой для их пробных перфомансов и баттлов. — Я тебя расстроил? — прорывается в мысли Чимина голос Намджуна. Чимин моргает и, обернувшись к стойке, показывает бармену — как обычно. — Зависит от того, что хён исполняет. Намджун секунду прикидывает что-то и хмыкает: — Каждый раз по-разному в зависимости от настроения. Но про тебя обычно есть. А потом он, извинившись, куда-то девается, в зале нарастает шум, и на его пике на сцену выходит… Юнги. Самое смешное, что Чимин узнает его по цепочке, которую подарил на их годовщину и которая болтается сейчас на шее у Юнги среди других цепей покрупнее. Юнги с ног до головы завернут в черное, непроглядное, многослойное, в низко надвинутой кепке и высоких армейских ботинках. Контрастом к этому выделяются лишь массивные украшения — охренеть, он, оказывается, еще и кольца носить умеет — и блестящий, стального цвета, микрофон. На фоне легкого шока от образа и подачи в целом Чимин цепляется за подаренную им цепочку взглядом и до него вдруг доходит, что по-своему, сам того не ведая, уже подарил Юнги кольцо. Во-первых, потому что на украшении изначально был такой элемент в виде подвески. А, во-вторых, потому что Чимин собственноручно добавил к нему еще один — крест от одной из своих серег. Юнги тогда еще как-то сложно посмотрел на него, когда развернул подарок. Чимин даже на мгновение засомневался, будет ли он носить такое, не слишком ли? Но Юнги носил. Правда, обычно спрятанным под футболкой. Чимина это нисколько не задевало. Зато сейчас подвеска выставлена на всеобщее обозрение среди прочих аксессуаров, и Чимин не совсем уверен в том, что испытывает по этому поводу. Как и по поводу этого другого — неожиданного — Юнги, о котором, живя вместе под одной крышей, засыпая и просыпаясь в одной постели, даже не подозревал. С одной стороны Чимин узнает голос, интонацию, движения рук, отрывки текстов, то как человек на сцене кивает сам себе и время от времени почти незаметно поводит плечом, которое из-за старой травмы быстро устает и начинает противно ныть. Чимин чувствует, что это Юнги, его — Чимина — Юнги-хён, тот, кто в порыве страсти и нежности, гораздо реже раздражения, тихо шепчет ему «малыш» и «детка» на ухо и кому Чимин не хочет за это вцепиться в глотку. Но сейчас Чимин смотрит на Юнги и не узнает его. У человека на сцене настолько другая энергетика, такая мощная, что из нее рождается целый самобытный мир. Откуда это? Неужели Чимин был настолько слеп? И в чем еще он ошибался? Чимину вспоминается ситуация недельной давности, буквально перед самым его отъездом в Осаку, куда они с Хоби сопровождали команду младших на финал соревнований. Чимин проснулся от того, что такой же едва проснувшийся Юнги лениво вылизывает его живот, медленно, но неумолимо спускаясь ниже. Чимин откинул в сторону одеяло, чтобы было удобнее смотреть на Юнги из-под ресниц и не смог удержать смешка. Спросонья, с гнездом на голове, глазами щелочками и в сбившейся выстиранной футболке, тот выглядел слишком уютным и мягким. Такой почти нескладный подросток, если бы не то, чем он был в данный момент занят. — Как ты можешь быть таким? — промычал Чимин, наверное, не слишком аккуратно хватая Юнги за волосы, но в противном случае все бы закончилось для них обоих слишком быстро. — Каким «таким»? — спросил Юнги и потерся лицом, нежно и чувствительно, там, где только что целовал. — С заспанным лицом невинного пельмешка, а у меня от тебя все равно волосы дыбом. — То пирожок, то пельмешек… — фыркнул Юнги совершенно без обиды. — У тебя странный вкус на мужчин, Чимини. Как и сравнения для них. — Ты — мой вкус на мужчин, так что не смей жаловаться, — пробормотал Чимин и глубже зарылся пальцами Юнги в волосы, перебирая их. Юнги поднял на него глаза, и уголок его рта многообещающе пополз вверх: — Такого уж и невинного? А дальше Чимин мог только зажмуриться, потому что удержать Юнги от чего-то — хоть за волосы, хоть как — было возможно, только если Юнги сам того желал. И сейчас останавливаться в его намерения явно не входило. Чимин сначала пробовал его просить и немного угрожал, чтобы тот притормозил. Потом стонал, чтобы не мучил. И в конце концов, чтобы не останавливался. Осталось неизвестным, прислушался ли Юнги хоть к чему-то из этого или все сделал исключительно по-своему. Но именно это Чимин в нем и любил: во всем, что Юнги делал, он оставался собой. — Невинный, — бормочет Чимин себе под нос не в силах отвести взгляд от Юнги на сцене. Странно, что спустя столько всего, что было между ними, с ними и вокруг них, Чимину все еще приходит в голову такое определение. Возможно, это какой-то искаженный отголосок самого первого впечатления о Юнги из дня, когда они только-только познакомились. Чимин тогда при параде, слегка пьяный и порядком шальной, завалился на чужую вечеринку и случайным образом угодил Юнги в руки. Юнги, к слову, не растерялся, подхватывая его, и даже посмотрел с чем-то похожим на интерес. А потом разглядел дорогущие шмотки, цацки и безупречный макияж и аккуратно поставил на ноги. — Тебе несказанно повезло, — улыбнулся ему Чимин широко и приглашающе, как с рекламного плаката, — но для начала я хочу коктейль, а в перспективе — красивые подарки и шелковые простыни. Однако Юнги покачал головой: — Прости, детка, но я не трахаюсь за деньги. Выразился он, конечно, охренеть как неудачно. Но и Чимин тоже мог бы не психовать, словно ему хвост прищемили. — Условия поменялись, — пропел он, сощурившись. — С таким хамством только за тройную таксу и с извинениями. Не по карману? Невелика потеря. Про себя он тогда обозвал Юнги импотентом, ханжой и нищебродом и во всех случаях оказался неправ. Сейчас-то он понимал, ответ Юнги подразумевал, что ему не нужно было никому доплачивать, на нем и так гроздями висли девочки и мальчики всех возрастов и уровня достатка. Другое дело, что Юнги это как будто не сильно интересовало. А Чимин услышал, будто он проститутка какая-то. Но Чимин немало постарался, чтобы его не считали таковым. Он не трахался со своими поклонниками, если не хотел. И он определенно стоил подарков, которыми пытались привлечь его внимание и сохранить расположение. Дался ему этот безымянный мудак. Хотя, сталкиваясь с ним впоследствии, со временем Чимин, как ни прискорбно это было признавать, понял, что да, еще как дался. Но не так, как хотелось бы. Юнги был уникумом, таких уже не делали. Помимо отрешенных покерфейсов для широкой публики Чимин видел его с сосредоточенным лицом заплетавшим кривобокие косички племяннице тренера, задумчиво жующим фильтр потухшей сигареты на краю пустой баскетбольной площадки и в конце концов нелепо спящим в обнимку с огромным стаканом дымящегося кофе. На Юнги все время спотыкался взгляд, и каждый раз это было что-то особенное. Даже если в этот момент Юнги утирал кровь с разбитых губ или, морща нос, закатывал глаза на очередной доеб Чимина. Юнги был живым и настоящим. На него просто невозможно было не смотреть. А сейчас он стоял на сцене, и от его ауры истово тянуло привстать на колени. Чимин от всего сердца сочувствовал людям в первых рядах. Даже их скупые на эмоции спины с затылками, казалось, выражали острую нужду подчиниться этому порыву и еще приложить в придачу последние деньги с невинностью. Чимин сам не замечает, как проходит время. Просто вдруг моргает и видит, как устало улыбается на сцене Юнги. Уже привычно, зубами и деснами, немного неловко. Как из зала к нему тянутся руки и телефоны, и как он пожимает первые и корчит рожи во вторые. К этому моменту рядом с Чимином снова возникает Намджун. — Ему идет, — роняет Чимин без задней мысли. — Его очень любят, — с какой-то отеческой гордостью кивает Намджун и зачем-то добавляет поспешно: — А он любит тебя. — Прекрати, хён, — морщится Чимин. Он все еще не может отвести глаза от спонтанного фанмита, будто если отведет, то Юнги могут украсть или тронуть смелее положенного. Позволит ли это Юнги? Чимин мотает головой, стряхивая сиюминутные душные сомнения и продолжает: — Я не сомневаюсь в нем. Не думай обо мне хуже, чем я есть. — Я не… — А кто умер? Почему лица такие серьезные? — тормозит рядом с ними Джин и незаметно для других — не для Чимина — оглаживает Намджуна пониже спины. Намджун пытается удержать лицо, но неумолимо заливается краской. И вот когда у барной стойки их уже трое, Юнги наконец фокусирует взгляд на знакомых лицах и машет им рукой. А потом различает Чимина, его брови ползут вверх, и он, спрыгивая со сцены, пробирается к нему сквозь толпу. — Приве… — начинает Чимин немного нервно, однако Юнги, еще взмокший и разгоряченный, без слов по-хозяйски сгребает его ладонью за шею и жадно целует. И это человек, который на их первом свидании не сразу решился в торговом центре взять Чимина за руку. — А ты стесняешься, когда я тебя за зад хватаю. Я же почти незаметно, — смеется над ухом Джин. — Я хочу забрать тебя домой. Сейчас же, — шепчет Чимин в губы Юнги. Они и без того не виделись неделю, а с этим выступлением и его открытиями на колени без преувеличения тянет встать прямо тут, не обращая внимания на знакомых и незнакомых. — Правильно, забирай и бегите, — поддерживает Джин. — Звезда должна держать интригу перед публикой, а вы тут выход на бис с рейтингом для постарше устраиваете. Хотя… — тянет он со смешком, — черный пиар всегда самый верный. Хвалю и горжусь, — и добавляет на попытку Намджуна незаметно отодвинуться: — Я тебя никуда не отпускал, если ты, конечно, не планируешь в ближайший месяц спать на диване в гостиной. Я не понял, ты стесняешься меня, большой и суровый Рэпмон? — Предлагаю бросить в него кольцом, — подкладывает Чимин Намджуну свинью. — Это его отвлечет, а ты сможешь сбежать. Или утащить его, несопротивляющегося, с собой. Текущий балаган немного приводит Чимина в чувство, хотя он все еще слишком слаб перед хриплым смехом Юнги на ухо, когда тот понимает о чем речь. Чимин поглубже вдыхает его запах, прослеживает губами край челюсти и тянет за собой к выходу, подмигивая вытянувшимся лицам Намджуна и Джина: — Сделайте это, ребята. Покажите всем пример. В итоге Намджун все-таки ведет Джина за собой в противоположную сторону. И тот в самом деле не сопротивляется и не задает вопросов, что для него настоящая редкость. У этого улыбчивого сверхдоброжелательного человека на удивление несгибаемое и самодостаточное мнение на все вокруг. В это время Чимин с Юнги, не отрываясь друг от друга ни на секунду, втискиваются в такси, и Чимин успевает уронить лишь: — Господи, прости, — а потом карабкается к Юнги на колени. Юнги ловит в зеркало заднего вида страдальческий взгляд таксиста, вот только он, пожалуй, тоже не в том состоянии, чтобы жалеть кого-то или быть осмотрительным. Как следствие, до дома их довозят в рекордно короткие сроки. За что Юнги с благодарностью и извинениями оставляет щедрые чаевые. А дома Чимин не отпускает его даже от входной двери. — Малыш, мне надо в душ, я мокрый весь. — Я тоже, — практически рычит Чимин, — но по другому поводу. Будь любезен, возьми ответственность. Юнги заливисто смеется, однако с готовностью утаскивает Чимина в душ за компанию. Уже гораздо позже, когда Чимин лежит, подперев подбородок кулаком, на его груди и наблюдает за тем, как Юнги, разглядывая потолок, крутит в голове какую-то мысль (возможно, строчки новой песни), он решается задать вопрос, который мгновенно всплывает в голове, стоит сознанию вернуться в хотя бы немного работоспособное состояние: — Юнги-я, почему ты не рассказал мне о своих выступлениях? Юнги переводит на него удивленный взгляд, моргает растерянно, и его брови съезжаются в хмурый расстроенный домик. — Прости. — Это не ответ. — Я… не был уверен, что получится нормально. Чимин несколько секунд обдумывает его слова. Это перекликается с предположением, которое высказал Намджун прежде, и поэтому мгновенно вызывает у Чимина приступ разочарования. Словно Юнги все еще не доверяет ему. — По-твоему, мне от тебя нужны только положительные результаты? Ты от меня того же ждешь? — Нет, Чими… — А что тогда? Что не так с моей поддержкой? Или, может, моими реакциями? Почему мне Хоби рассказывает, что какой-то мудак угрожал засудить тебя, якобы ты украл его сэмпл? Почему Намджун знает о твоем плече больше моего? Почему Джин подкармливает тебя, потому что ты ничего не берешь из дома и в принципе за работой забываешь есть? Об этом мне тоже «по секрету» рассказывает Джин, как будто я сам не знаю. — Ты не обязан для меня готовить, — нелепо отпирается Юнги. — Я себе не домохозяйку выбирал. — Мы живем вместе. Можно я сам буду решать, что мне делать, а что нет? Нет, я хочу решать сам за себя. Может, я хочу приезжать к тебе на обед, чтобы чаще видеть. Черт бы тебя подрал, Мин Юнги! После ярких волнений и не менее волнительного удовольствия последних часов, которые изрядно протоптались по нервам Чимина, его вдруг охватывает какой-то особенно острой разъедающей обидой. И Чимин чувствует себя беззащитным перед ней, буквально распахнутым настежь, и перед замкнутостью Юнги и собственной реакцией на все это. Чимин пытается отодвинуться, чтобы встать, но Юнги осторожно и крепко удерживает его. А еще утыкается губами в губы, не целуя, а просто прижимаясь. И у Чимина нет сил сопротивляться, он готов разреветься от яростного протеста и сокрушительной нежности, которые борются в нем. — Чимин-а, ты нужен мне, — бормочет Юнги. — Ну прости, что мне хочется быть для тебя лучше, чем я есть. И все равно я каждый раз проебываюсь. А потом извиняюсь. Тебе, наверное, уже надоел весь этот кордебалет… — Надоел, — соглашается Чимин. — Ты тоже мне нужен и не пускаешь. Словно я тебе враг. Как будто я выбирал тебя за твои достижения. Ты хоть помнишь, кем был, когда мы сошлись и после чего? Я тебя неделю в больнице с ложечки кормил и водил до туалета. — До сих пор не знаю, зачем ты… — Не смей обесценивать мой выбор, скотина. Ты сейчас договоришься до того, что по яйцам получишь. — Если тебе от этого полегчает, то… — Мне полегчает, когда ты перестанешь держать меня на расстоянии. Да отпусти же меня нахрен! Не сразу, но Чимин все-таки выдирается из рук Юнги и, натянув длинную майку, уходит на кухню. Разочарование пересиливает желание лить слезы, но Чимину надо подышать. Потому что в груди тесно, и сердце толкается, как припадочное, будто пытается в панике выбраться наружу. Через пару минут Юнги приходит следом. В отличие от Чимина, он в одних домашних штанах. И это какая-то гребаная иллюстрация их идеального совпадения, думает Чимин. А еще думает, это похоже на шутку в духе — собери из двух идиотов одного нормального человека. — Малыш… Чимин сжимает зубы. Это запрещенный прием, но они никогда друг друга не щадили. — … ты же знаешь, что я ничего не скрываю от тебя специально. — Это все равно больно. И, оп-па, Юнги замирает, потому что, кажется, Чимин впервые говорит вслух о том, что ему больно. Чимин, между прочем, тоже не ожидал от себя такого, но сделанного уже не вернуть. И это предпоследний шаг перед свободным падением в бездну под названием «Мин Юнги», потому что последний — это просить у него кольцо в ответ и носить эти кольца на руках, а не спрятанными под одеждой. Чимин отчаянно ненавидит себя за то, что так сокрушительно этого желает. Юнги словно чувствует это и тут же шагает ближе, чтобы обхватить руками, прижимая к себе. — Ты можешь приезжать ко мне на обед в любое время дня и ночи, — говорит он Чимину в висок. — А еще… я понял, что думаю о тебе каждый раз, как стою на сцене. — По…чему? — всхлипывает Чимин. — Потому что больше всего меня вдохновляет то, что я люблю. И потому что то, что сейчас происходит со мной, случилось благодаря тебе. — Не говори так. Я не… — Не обесценивай моих слов, Чимин-а. Бить тебя я не угрожаю, но буду крайне негодовать. Нам обоим не понравится. — Я хочу знать о тебе все, а не только то, что ты считаешь хорошим. Мне не нужно кусками, я хочу тебя целиком. Юнги тяжело вздыхает и целует его с обещанием: — Я буду стараться, Чимин-а. И я уже твой. Целиком. Правда-правда. Нам разве что общей фамилии не хватает. Чимин про себя экстренно кричит сознанию: не думать, не надеяться, не замирать. Однако спустя пару мгновений, в течение которых Юнги медитативно водит ладонями по его лопаткам, он тихо спрашивает Чимина: — О чем ты промолчал? И Чимин думает — а чем он сам лучше? Ведь тоже сейчас пытается скрыть то, что его волнует. Юнги вон просто в шутку ляпнул про фамилию, а Чимина не трясет только потому, что он почти до боли вжимается в его объятия. Но это так… жалко — просить об этом. И так… важно вдруг. А следом только свободное падение. Впрочем, это самообман, что Чимин уже не падает. — Но ведь можно и не менять… фамилию, — шепчет он как можно менее разборчиво в плечо Юнги. — Не хочешь быть Мином? Ну вот, — фыркает Юнги. И тут Чимин окончательно теряет шаткую грань между шутками, правдой и своими фантазиями. Он несколько секунд обалдело таращится в магнитики на холодильнике, затем немного отодвигается от Юнги, ладонями собирает его щеки в кучу и проникновенно заглядывает в глаза: — Хён, ты… нормальный такое спрашивать? — Или хочешь? — смотрит Юнги, нахмурившись. — Я, блин, не понимаю. — Если честно, мне все равно на фамилию, — машинально бормочет Чимин, потому что мыслительный процесс не функционирует. — Мне в общем-то тоже, — пожимает плечами Юнги. — А… — А кольца выберем вместе. Не хочу в тебя ничем кидать. Но… возможно, захочу зачитать тебе свою клятву в микрофон и перед огромной толпой народа. — Зачем? Юнги трется носом Чимину в щеку и улыбается. Спустя почти полтора года вместе каждая его улыбка все еще как выстрел в сердце. — Потому что могу и хочу.