Е*анутая романтика

— Блин, Джун, не нависай, нервируешь. — Тебе пластырь криво наклеили, — бормочет Намджун и неловко отводит глаза, чтобы заметить у входа только что влетевшего Чимина. — Твою налево, — произносит он одними губами, — я надеюсь… — и не знает как закончить. — Надейся где-нибудь в другом месте, — вздыхает Юнги, — здесь небезопасно. Как будто им есть куда деваться. Разве что прятаться в обезьянник к задержанным, потому что единственный выход отсюда перекрывает Чимин, и лицо у него прямо с порога ни фига не доброе. — Понял, — говорит Рэпмон, — удачи, — и его ради прикрытия сдувает к еле живому автомату с дерьмовым кофе. «Удача тебе пригодится», — читает Юнги в глазах у Чимина. Тот не может подойти сразу, потому что у него проверяют документы и просят подписать какие-то бумаги. Но его взгляд даже издалека тяжелый и выразительный, но что хуже — растревоженный. Когда Чимин протягивает офицеру карточку, Юнги прикрывает глаза и прикладывается гудящим затылком об стену. Залог. Не то чтобы он не догадывался. А ведь они собирались в отпуск в следующем месяце. Без планов, которые все равно постоянно обламывались. Просто взять тачку и рвануть в сторону любого, какого угодно богом забытого берега, перекусывая по пути в маленьких семейных забегаловках, пополняя запасы кофе и снеков на заправках и бессовестно трахаясь в придорожных мотелях без оглядки на тонкие стены и жалобы соседей. Чтобы хотя бы на время забыть, как Юнги заебал возвращаться под утро, к моменту, как Чимин начинает собираться на работу в танцевальную студию. А Чимин заебался приходить в пустоту их квартиры, потому что Юнги ночи напролет то сводит чей-нибудь срочный заказ, то закапывается в собственный материал или материал Рэпмона. И вот итог — они в полицейском участке. Юнги, может, и защищал там чью-то честь, но факт остается фактом — без залога и попечителя отпускать его отсюда никто не спешит. С официальной формулировкой — «до выяснения обстоятельств». Ну да, ну да, с таким-то прошлым все прямо так и рвутся выяснять невиновность Юнги. Если бы Намджун не начал качать права и лично не принес в ладошках записи с камер клуба… Юнги даже позвонить не дали. Спасибо, Рэпмон каким-то чудом углядел, что его забирают. С закрытыми глазами Юнги узнает, что Чимин стоит перед ним, по тихому перезвону его браслетов и какому-то особому шуршанию бархатного бомбера. Юнги знает все эти детали, потому что он музыкальный задрот, потому что у него идеальный слух и потому что его не до конца отбитый мозг как-то поставил себе цель записать трек со всеми этими едва различимыми звуками Чимина: его украшений, одежды, дыхания, мурлыкания под нос, случайных восклицаний и вкрадчивого шепота. Этот трек до сих пор лежит где-то в закромах Юнги с оправданием «не готов». И Юнги никому не расскажет, что ни одна из его импровизаций не оказалась достаточно хороша для аккомпанемента к нему. Но это не мешает Юнги с периодичностью медитировать на этот набор звуков, когда ему кажется, что он не справляется со своими мыслями, рифмами, нагрузкой и новоявленным статусом многообещающего продюсера. Юнги открывает глаза и смотрит на Чимина снизу вверх. «Прости» скорее всего написано у него на лбу. Потому что со всеми оговорками он чувствует себя виноватым. Даже в том, что, если бы можно было все отмотать назад, он бы поступил точно так же. Некоторым людям просто необходимо въебать, чтобы в будущем они не чувствовали себя безнаказанными. — Домой, — отрезает Чимин вперед любых слов Юнги. — Да, дорогая, — поднимается тот и, не сдержавшись, охает от болезненного тычка под ребра. Чимин на мгновение замирает, а потом его глаза расширяются, и он лезет под куртку Юнги, чтобы найти там порезанную рубашку с кусками бинтов в просветах. И вина Юнги становится еще тяжелее — от стеклянного взгляда Чимина и сожаления на его дне. — Домой, — снова перебивает Чимин, и на этот раз его голос — пусть и по-прежнему твердый — слышен едва-едва. Юнги не по себе, когда с ним возятся, когда вокруг него суетятся. Он не совсем понимает, что должен чувствовать в этот момент, как реагировать. Юнги в принципе не очень любит чувствовать, из-за того, что не умеет это делать по-человечески. И пока еще только учится, медленно, через «не могу» и стыд. И Чимин такой же. Даже если в отличие от Юнги он знает, какие эмоции испытывает, ему все еще непросто показывать те, что отличаются от социально приемлемого набора: симпатия, флирт, злость, разочарование, похоть. Боль и страх — это уже слишком личное, неудобное и опасное. Стоит им с Юнги оказаться дома, как Чимин растворяется на кухне со словами: «Я сделаю тебе чай» (дался Юнги этот чай, ему бы сейчас больше прилечь помогло) — и буквально через пару секунд появляется в комнате (вряд ли он за это время успел хоть что-то сделать), чтобы попытаться помочь Юнги снять куртку и рубашку. — Не надо, — останавливает Юнги его за руку. Чимин смотрит на него потерянным взглядом и как будто не совсем понимает, что происходит. Просто смотрит и о чем-то думает. А затем без задней мысли тянется расправить кривобокий пластырь над бровью Юнги. — Малыш, это ничего. Все в порядке, — говорит Юнги. Чимин вздрагивает и шипит: — Не называй меня так. Юнги знает, что сейчас это не простое кокетство или уязвленная гордость, что сейчас эти слова на самом деле чем-то задевают Чимина. Юнги смотрит ему в глаза и тихо, но отчетливо повторяет: — Малыш. А когда Чимин замахивается на него, не вздрагивает и не зажмуривается, готовый и к звонкой пощечине, и к увесистому хуку. Но Чимин вдруг обрывает свое движение на половине, зажмуривается сам и выскакивает в коридор. Юнги без промедления и колебаний вылетает следом за ним. Врезается сначала в спину Чимина — они как щенки возятся, толкаются и рычат, путаясь руками, — потом так же врезается плечом во входную дверь, которую Чимин пытается открыть, чтобы выскользнуть из квартиры. — Куда, блядь? — клокочет Юнги, а потом добавляет мягче: — Не уходи, Чимин-а, пожалуйста. Чимин не первый раз слышит его «пожалуйста», однако почему-то все так же перед ним беззащитен, никакого иммунитета. — Юнги-я, — шепчет он, опомнившись и понимая, что тот выскочил за ним, игнорируя ссадины и бинты под рубашкой. — Совсем жить надоело? — с досадой и сожалением шипит он. А Юнги, этот подлец, хоть и морщится, не скрываясь, только фыркает хрипло: — Ты уж определись, будь добр, заботишься ты обо мне или добить хочешь. Я человек простой — как скажешь, так и сделаем. — Я скажу, что ты мудак, хён, — чеканит Чимин. — Принято без возражений. — А теперь марш в кровать. Стой, дай рубашку сниму. Бесит она меня. Это был его подарок, между прочим. Хорошая рубашка, Юнги она нравилась. У Чимина была такая же, только в желтую клетку вместо белой. Такой вот — случайный или нет — капл лук. Чимин вполне бы мог такое организовать, но сам он на это никогда не намекал. Юнги безропотно ждет, пока с него стянут остатки клетчатой тряпки, и только потом уходит куда послали, то есть в комнату и в сторону кровати. Плечо болит немилосердно и от усталости, сложенной из муторного утра в участке и бессонной ночи, проведенной до этого в студии, держать глаза открытыми почти не представляется возможным. Так Юнги и засыпает — завалившись боком на неразобранную постель с едва расстегнутыми штанами. Ну не парень, а мечта. А просыпается уже без штанов, укутанный в их огромное пуховое одеяло. Перед глазами на прикроватной тумбочке маячит стакан с водой и какие-то таблетки — обезболивающее, по логике вещей. Так что становится более чем очевидно, что за парня-мечту в этом доме явно Чимин. Юнги тихонько переползает в сидячее положение к изголовью, заедает свое пробуждение колесами и, оглядываясь, находит свою «мечту» свернувшимся на свободной стороне кровати. Чимин, когда без своих обтягивающих брюк, шелковых рубашек и маек с ключицами наружу, в растянутой футболке Юнги и выстиранных фланелевых штанах, лохматый и опухший со сна — самый страшный краш для Юнги. Одно это способно вытащить Юнги из его студии ближе к утру, когда кажется, что уже можно и не ложиться, — знание, что он увидит Чимина таким: до ужаса мягким, горячим, нежным, поработившим все подушки на их кровати и высунувшим из-под облака одеяла гладкую длинную ногу. — Чимин-а, — шепотом зовет Юнги, чтобы, если что, не разбудить ненароком. — М? — Не спишь? — Смотря, что ты хочешь. — Поцеловать тебя. Но нагибаться немного тяжеловато. Это, конечно, борзота чистой воды. Но и правда тоже. Чимин вздыхает, открывает глаза и какое-то время просто смотрит на Юнги. А только потом аккуратно перебирается к нему под одеяло на колени. Легко целует в уголок губ и отстраняется. — Еще, — просит Юнги. Чимин колеблется, но все-таки целует его опять. И на этот раз Юнги не дает ему отодвинуться, обхватывая ладонями за шею и толкаясь языком в глубину чужого рта. Чимин лишь в последний момент минует его плечи своими пальцами и вцепляется ими в изголовье кровати за спиной. Так даже интереснее, думает Юнги, соскальзывая руками по груди Чимина к его бедрам, и тянет к себе. — Ты чего, хён? — мычит Чимин. — Тебе нельзя. — Кто сказал? — бормочет Юнги ему в шею. — Твоя рожа разбитая и бинты поперек ребер. — Мне ничего не мешает, если ты немного поможешь. — А больше ты ничего не хочешь? — Да нет, — хмыкает Юнги, — тебя достаточно, — и смеется на прилетевший в отместку укус. Но спорить Чимин больше не пытается, а сам ерзает на Юнги, впрочем, не прижимаясь слишком активно и продолжая держаться за изголовье. — И как тебе помочь? — ворчит он. — Сними, — Юнги хлопает резинкой его штанов. — Просто сними, а дальше я сам… У Чимина на Юнги странная реакция: он его не боится и не боготворит, но Чимина он завораживает. Голосом своим, прямотой и уверенностью. Как сейчас — что Чимин снимет, что Юнги справится, что между ними нет обид, вины или неловкости. Вопреки слегка отмороженному виду и напускной грубости, Юнги с Чимином всегда бережный, не столько осторожный, сколько внимательный. Он тоже, как и Чимин, любит оставлять следы и метки, но ни разу не сделал этого назло или против воли. А еще Юнги знает, что порой Чимина триггерит от его бережности, и тогда он интуитивно сжимает Чимина крепче, до легкой боли, напоминая о том, что держит все под контролем. Блефует, конечно. Разве же Чимина удержишь, если взбрыкнет. Но Чимин за Юнги сам держится. И искренне верит, что если взбрыкнет, то его и правда удержат и вернут на правильное место — рядом с Юнги, потому что никакого другого места ему не надо. Сегодня, как бы Чимину на эмоциях ни хотелось быстро и жестко, он не может себе (им) этого позволить. Даже если Юнги говорит, что ему ничего не мешает. Но и отказаться совсем Чимин не может тоже. Он, пока летел в участок, чуть кукухой не тронулся. Когда вдруг осознал — люди или обстоятельства могут забрать у него Юнги, и так, что не договоришься ни мольбами, ни угрозами, ни шантажом. Деньги и проебанный отпуск — последнее, о чем Чимин жалел сегодняшним утром. А первое — то, что Юнги с привычной ухмылкой на разбитых губах снова щеголял синяками и ссадинами, будто в ролексе и золотых цацках. — Как ты вообще допустил это? — шепчет Чимин и слегка ежится от того, как Юнги, откинувшись на подушки, медленно, почти лениво ласкает его. — Их было больше, — пожимает плечами Юнги и спохватывается, — чем один. Будем считать, что их было двое. — Будем считать?.. — цедит Чимин. Но Юнги заканчивает за него: — …что ты этого не слышал. Я не мог поступить по-другому, и точка. Так же, как не мог быть ни с кем, кроме тебя… — Кроме… что? Ты о чем? Юнги пытается притянуть его, чтобы отвлечь поцелуем, но Чимин упирается руками в изголовье и не позволяет этого: — Мин, твою мамашу, Юнги. — Тебе, вообще-то, еще с ней знакомиться. Ты бы поосторожнее, мама не оценит еще одного грубияна в семье. — Еще одного… что? — окончательно впадает в ступор Чимин. Юнги вздыхает, обнимает его лицо ладонями и притягивает к своему носу: — Чимини, заклинило? — Ага, — моргает тот, а потом спрашивает шепотом: — Ты хочешь познакомить меня со своей мамой? А когда ты собирался мне об этом сказать? — Ну ты же хотел повидаться с родителями, — тянет Юнги не совсем уверенно. — Я подумал, что по дороге мы могли бы заехать и в Тэгу. Но я не настаиваю. Да и в Пусане мне есть где остановиться, если что. — Если что? — стонет Чимин. — Господь, ты собрался знакомить меня со своей семьей. Это самая романтичная вещь, которую мне когда-либо предлагали. — В смысле? А что в этом романтичного? — Потому что это значит, что мы не просто трахаемся или сожительствуем. Это значит… Не закончив свою мысль, Чимин сдувается, замолкает, теребит край футболки Юнги и рассеянно водит пальцем по прессу под ней, который с готовностью вздрагивает и покрывается мурашками. — Что я люблю тебя? — спрашивает Юнги. — Чимин-а, это никогда не было для меня «просто». Я почему-то думал, что мои песни — в особенности те, которые видел только ты, — говорят сами за себя. И, видимо, опять проебался… Простишь меня? Чимин хлопает глазами, пытаясь проморгаться. И ему так хочется хлопнуть Юнги по плечу — не в наказание, а чтобы выплеснуть хотя бы часть эмоций, которые теснятся в нем сейчас, — но снова нельзя, это какое-то гребаное дежавю. — Я ненавижу тебя, — шепчет Чимин. — За то, что ты делаешь меня таким беззащитным… — Но, малыш, ты делаешь меня таким же, — улыбается Юнги самым краешком губ и гладит Чимина по щеке. — Только я больше не хочу от тебя защищаться… Мы столько раз переносили наши планы и эту поездку, что я подумал — проще заскочить просто так, без предупреждений и подготовки. Так никто не успеет испугаться. Ну, кроме меня. — Как великодушно с твоей стороны. Хотел, чтобы у меня случился сердечный приступ на глазах у твой мамы? — По крайней мере в таком случае у тебя бы точно не было шанса сбежать. — Считаешь, что я бы посмел? — Это была шутка, — бурчит Юнги. — Ох, хён… Чимин накрывает его губы своими и долго, мягко целует, растворяя этим последние остатки напряжения минувшего утра. — Хён? — М? — А можно твои руки вернутся туда, где они были до этого? — Куда? — хмыкает Юнги. — Сюда? — съезжает горячей ладонью к паху Чимина. — Или?.. На движение его пальцев Чимин крупно вздрагивает, прогибается и стонет: — Да ну еб… Но вовремя осекается и под тихое хихиканье Юнги хлопает себя по губам: — Молчу, молчу. Мама — это святое. — Не мог быть ни с кем, кроме меня? — мурлычет Чимин Юнги на ухо, когда тот уже почти заснул. — И что бы это могло значить? После недолгого молчания Юнги ворчит сквозь сон: — У меня не было никого постоянного с тех пор, как мы познакомились. А теперь можно поспать? — Почему? — Ммм… Не срасталось. — А со мной, значит, срослось? Юнги рычит и подгребает это чудовище к себе, утыкая лицом в здоровое плечо: — Чимин-а, не спрашивай ерунды. А то я тебя еще и со своим папой познакомлю.