Трофеи

Эльфийская королева еще не успела упасть к ногам победительницы с кровоточащей дырой вместо сердца, как ее муж, не издав ни звука, схватил нож и перерезал себе горло. Орчихи метнулись к нему, но все равно было уже поздно, и Шагар, стоя над телом королевы, сплюнула. Должно быть, он прятал нож в многочисленных складках платья, ведь прекрасно знал, что сделают с ним и кому он будет принадлежать, как только умрет его жена. Орчихи досадливо заворчали. Шагар подошла к его телу, пихнула в плечо ногой, чтобы посмотреть в лицо. Красивый же был. Она сама не слишком-то интересовалась эльфами, слишком они тонкие и хрупкие на ее взгляд, ухватиться не за что, но она бы оставила его себе как символический трофей. Теперь, мертвый, он уж точно ни на что не сгодится. Шагар подняла голову, окинула взглядом тронный зал, ставший местом ее победы. Она снова взглянула на тело королевы, и потом посмотрела на своих сестер по оружию. Она больше не могла заставлять их ждать, а смерть эльфийского потаскухи никак не могла омрачить их победу. В конце концов, не он первый, не он последний. Шагар вскинула меч над головой и воскликнула: «Дворец наш!». Ее сестры по оружию вторили ей, подняв свои мечи. Дворец их, и все, что здесь есть и кто здесь есть, тоже теперь их, по праву, и каждый эльф, который еще жив, тоже просто их вещь. Шагар велела вынести из зала трупы, все, кроме королевы и короля: их по орочьему обычаю подвесили под потолком головами вниз. Длинный подол мужского платья, падая, закрывал ему голову, так что ткань пришлось оторвать. Королева сражалась достойно, а орчихи уважали силу и воинскую честь даже побежденных, поэтому ее одежду не тронули и ножны ее меча оставили при ней. Шагар повертела в руках ее меч: говорят, мечи эльфийской работы всегда хороши и прочны, но она находила его слишком вычурным, слишком много украшений, которые прячут под собой суть. Клинок есть клинок. Шагар в этом деле куда больше доверяла гномам. Эльфы не годились для того, чтобы ковать оружие: они могли только окучивать грядки и быть красивыми — для любительниц, конечно же. Шагар большой любительницей не была, но знала, что среди ее сестер были те, в ком эльфы вызывали самые сильные чувства пониже живота. Меч она вернула королеве в ножны. Она висела не так высоко, дотянуться можно было без труда, и не приходилось задирать голову, чтобы лишний раз посмотреть на мертвую королевскую чету. Теперь они устроят здесь пир. Сестры Шагар притащили сюда большие столы и скамьи, некоторые отправились на кухни и в кладовые, чтобы найти, чем поживиться. Эльфы, как известно, запасливы, особенно перед зимой, чье близкое дыхание сквозняками чувствовалось в коридорах распотрошенного дворца. Он был небольшим, как и его маленькое эльфийское королевство, одно из многочисленных, разбросанных по всему лесу. Орчихи столетиями спускались с гор и разоряли приграничные эльфийские королевства, а потом уходили, чтобы вернуться через несколько десятков лет: эльфы очень быстро плодятся и очень быстро восстанавливают разоренные территории. И они настолько глупы, что совершенно не учатся на своих ошибках, ведь орчихи возвращаются снова и снова, чуть ли не на все готовое. Через некоторое время под довольные возгласы в зал втащили нескольких эльфов, на личики вроде хорошенькие, но одежда у многих уже была порвана и заляпана кровью и грязью. Им было велено танцевать и петь, и не подходить к столам, потому что они могли попытаться убить себя столовыми приборами, которые зачем-то принесли тоже (орчихи не пользовались таким) или осколками тарелок. Их танцы и пение оказались очень жалким зрелищем, они рыдали и то и дело поглядывали на свою мертвую королеву. Шагар заняла место на троне, который был для нее немного маловат, но ее это не смутило: она просто обрубила золоченые подлокотники, с какими-то узорами из цветов и лоз. После невозможно долгого дня страшно гудели ноги и левая рука, в которой она держала тяжелый меч. Рядом с ней тоже поставили стол, не прямо напротив, а немного сбоку, чтобы было удобно вставать с трона. Эльфийское вино было слишком слабым, так что действительно лилось рекой, ведь иначе в нем не было никакого смысла. Шагар почти не притрагивалась ни к нему, ни к еде, только довольно оглядывала своих радостных сестер, иногда бросала взгляды на эльфов. Нескольких из них орчихи уже подтащили к себе поближе, но пока ничего почти не делали, только держали рядышком и лапали, а они тряслись и рыдали так, будто их потрошат, хотя до этого еще не дошло. Через какое-то время послышались частые шаги по коридору, и в зал ввалились несколько орчих, радостно оповещая о том, какой улов они обнаружили: они втащили в зал четырех эльфов в богатых нетронутых платьях. Это были принцы, самому младшему было, наверное, лет пять, его прижимал к себе один из средних братьев и прикрывал его глаза. Увидев родителей, они побелели, один тонко завизжал, почти как поросенок. Орчихи гоготнули. Шагар подумалось, что принцев, очевидно нетронутых, можно дорого продать. Но чтобы продать их, нужно еще успеть удержать их от самоубийства, а это слишком муторно, их добыча и так достаточно большая. Ей не достался муж королевы в качестве трофея, тогда она по крайней мере может взять ее сына. Старшенький был ничего. Смотрел прямо на нее дикими оленьими глазами, полными задушенной ненависти. Это ее позабавило. Сестры не двигались со своих мест, только притихли, разглядывая принцев, но никто не спешил их трогать. Под этим пристальным вниманием они занервничали сильнее, вертя светлыми головами. — Вы их обыскали? — спросила Шагар у сестер, что привели их, и те закивали, а потом показали ей найденные у эльфов ножи. Надо же, четыре; даже самый маленький его у себя держал? Вдруг вперед выступил старший, тот, что блестел ненавистью в глазах. Он был выше остальных, тонкокостный, худенький, но красивый. Одетый в почти белое незапачканное платье он, казалось, светился на фоне грязи, и его светлые волосы, такие же, как у мертвого отца, на которого он изо всех сил не смотрел, свободно спадали по плечам, такие длинные, что можно будет намотать их на большой орочий кулак в три, а то и четыре оборота. — Возьми меня, — сказал принц, держа острый подбородок высоко поднятым. Гордый. А лицо белое-белое, и губы дрожат, он как будто вот-вот упадет, а светлые глаза смотрят в одну точку. — Возьми меня, я буду твоим, но не трогай моих братьев. Глупый мальчишка не понимал, что они и так уже все принадлежат ей и ее сестрам по оружию по праву победительниц. Но Шагар не стала это объяснять. Вместо этого весело окинула взглядом орчих и снова посмотрела на принца. Шагар не так хорошо знала эльфийский, но достаточно, чтобы понять его и ответить. Она не стала бы говорить на нем, на языке этого низшего народа, если бы не подобные любопытные ситуации в их завоеваниях. — Докажи сначала, что ты стоишь четверых мужчин разом, — сказала она, указывая на пол между своих ног, и ее сестры, зная, к чему идет, засмеялись. Принц побелел сильнее, сжал губы до того, что из хорошеньких и пухлых они превратились в белую тонкую полоску. Медленно, как будто едва сдерживая себя от того, чтобы сбежать, он огляделся, едва поворачивая голову, задержал взгляд на телах родителей, а потом сделал осторожный деревянный шаг. Лицо его было бескровным, но ушки горели, точно факелы. Он подошел к ней, дрожа всем телом. Шагар была уверена, что слышит, как колотится его птичье сердце. Принц застыл, не смотря на нее, и Шагар, хмыкнув, велела: — На колени. Медленно он послушался. Шагар взглянула на других принцев, которые жались друг к другу в углу и смотрели на происходящее во все глаза. Тот, что был вторым по старшинству, прижимал к себе самого младшего, закрывая его глаза ладонью. Отстраненно Шагар подумалось, что двое средних принцев хорошими игрушками уже вряд ли будут, а вот из младшего еще можно воспитать что-то сносное. Среди ее воительниц были и неравнодушные к детям, но по этой части Шагар была строга: нет смысла портить потенциально хороший товар раньше времени: из еще маленьких детей можно воспитать послушных рабов на продажу. Он сел и застыл. Вот еще причина, почему Шагар не любила эльфов: им нужно было постоянно давать указания, иначе их маленькие мозги не могли сообразить, что делать дальше. Да ни один мужчина ее народа не вел бы себя так по-идиотски, окажись он у женщины на коленях между ног. Решив не утруждать принца лишними мыслями, она сама распутала шнуровку на своих штанах, наблюдая, как его глаза расширились, сделались огромными и еще более испуганными, а пунцовость с ушей стала расползаться по всему лицу, и у него очаровательно задрожала нижняя губа. Он следил за ее руками пару секунд, а потом вскинул взгляд Шагар в лицо, как будто удивленный тому, что ему нужно будет сделать это при всех. — Ну, — поторопила она, не чувствуя себя ни возбужденной, ни заинтересованной в происходящем. Она оттянула ткань штанов, открывая подушку густых черных волос, и принц уставился на них так, будто оттуда что-то выпрыгнет прямо ему на лицо. Одна из сестер, та, что держала уже полуголого темненького эльфа на своих коленях, бросила, что он какой-то слишком глупый для принца. Все засмеялись. Шагар намотала волосы принца на кулак: на четыре оборота все же не хватило. Она подтянула его голову ближе к себе, ощущая его слабое сопротивление. Ей с тоской вспомнился муж: он-то знал, как с ней обращаться, и его округлые плечи было приятно сжимать коленями, и он с такой готовностью всегда высовывал для нее язык. Но муж далеко, дома, и к нему Шагар вернется только через несколько месяцев, и все, что у нее сейчас есть, — это неумеха-ханжа эльфийского рода. Она не представляла, как их женщины вообще могут хотеть таких мужчин. Что они делают с ними? С таким же успехом можно просто пойти в лес и притереться к ближайшему древесному стволу. В конце концов, береза или дуб и не подумают пытаться заколоть себя ножом от лишнего прикосновения. — Ты не хочешь спасти своих братьев? — переспросила Шагар, и принц, наконец, соизволил высунуть язык и коснуться ее. А потом сразу же одернулся. Прикосновение было легче перышка, щекотное и смешное. — Не понимаю, что вы находите в эльфах, — сказала Шагар сестрам, и те загоготали. Принц все пытался что-то сделать, уперевшись ладонями в пол. Он напоминал слепого котенка рядом со слишком большой для него миской. Тыкался все куда-то, пробовал лизать и выглядел так, будто его вот-вот вырвет. Даже не старался, и куда только вся решимость делась? Шагар даже не намокла, даже и намека на это со стороны ее тела не появилось. Она понаблюдала за его попытками недолго, потому что не хотела заставлять сестер ждать. Все равно понятно было, что ничего из этого не выйдет, и свое удовлетворение она потом найдет с кем-то более умелым. Даже у такого народа как эльфы не обойдется без шлюх, которые знают, что делать. — Мне надоело, — сказала Шагар на эльфийском, подняла глаза на сестер и сказала уже на родном языке, — забирайте остальных. Ребенка наружу уведите. Принц у ее ног дернулся от нее и громко яростно воскликнул, попытался повернуться, чтобы посмотреть на его завизжавших братьев, но Шагар удержала его за волосы и рванула обратно. В принце проснулась его пожухшая гордость и храбость, и он попытался царапаться и даже кусаться, но у Шагар это вызывало только почти умиленную насмешку. Очень слабые создания, эти эльфы, ей ничего не будет стоить переломить кости руками. Конечно, она не стала этого делать, только встала, рванула принца на ноги, все еще держа за волосы, а потом развернула его и уронила грудью на столешницу. Он все барахтался и пытался пинаться, во все глаза смотря на то, как с его братьев сдирают одежду и вопя что-то неразборчивое на эльфийском. Младшего уже уволокли. Когда крик и возня Шагар надоели, она приложила принца головой о стол, и тот резко замолчал и перестал рваться из ее рук. Она наконец получила возможность разорвать шнуровку на его платье сзади, рвануть ткань в стороны так, что платье треснуло по шву, и принц под ней крупно вздрогнул и застыл опять, едва дыша. Спеси в нем вновь разом поубавилось, и Шагар достала нож из-за пояса. Услышав характерный звук, принц вздрогнул опять и слабо дернулся, а когда Шагар ткнула лезвием в его гладкую нетронутую пока спину, он слабо вскрикнул. А ведь гордый такой был, храбрый, за братьев хотел себя отдать. Если б они знали, что так будет, то сразу бы себя убили. — Тихо, — велела Шагар, сильнее придавливая раба за горло к столешнице. Если он будет так вертеться, то буквы выйдут криво. Ей нужно его пометить. Он громко загнанно дышал, застыв под ней и вцепившись в стол дрожащими руками. Не издавал ни звука, терпел, смотрел не то на мертвых родителей, не то на то, что делают с его братьями гораздо менее сдержанные, чем Шагар, орчихи, делясь ими и перебрасываясь, точно тряпичными игрушками. У сестер по оружию принято делиться: рабами, наложниками, иногда даже мужьями. Но Шагар своим делиться пока не собиралась, по крайней мере, не раньше, чем вырежет на его коже свое имя так, что оно не заживет. — Я ненавижу тебя, — прошептал принц задушено и отчаянно туго натянутым от слез голосом. — Я буду ненавидеть тебя всю свою жизнь. Шагар не обратила на его слова внимания, даже не вдавила нож в его кожу глубже. Она не питала иллюзий о том, как рабы относятся к своим хозяйкам, и ненависть не была для нее новостью. Любить женщину обязан муж, рабы же — вещи, а у вещей нет права на признание их чувств. Что ей до его ненависти? Пусть ненавидит, сколько хочет, это никогда не изменит того, что она — его хозяйка, что она владеет им, и что она — орчиха, а он — просто крошечный эльф, годный только на то, чтобы давиться слезами под ее ножом. — Я убью себя, — пообещал он. Шагар вырезала последнюю букву и выпрямилась, чтобы окинуть взглядом свою работу. — Ладно, — согласилась она, и он подавился воздухом, повернул голову ткнулся и лбом в столешницу и затрясся сильнее. Неужели думал, что его жизнь для нее что-то значит? Шагар знала, что есть у эльфов, у мужчин, такой обычай: убивать себя, как только чужая женщина касается их тела, или еще даже до того, как это возможно произойдет. Поэтому мужчины-эльфы среди рабов были так редки и стоили на орочьих рынках так дорого. Но до его смерти Шагар дело не было, не тогда, когда она пометила его и вырезала на нем свое имя. Все рабы в посмертии остаются с хозяйками. Ее там ждет очень много рабов. Еще один лишним не будет.