Беспамятство.

В руке сжимаю тоненькие шелковые веревочки, предназначенные для обертки торта. Медленно выдыхаю, всё ещё храня надежду сохранить эмоциональное равновесие. За все прожитые года это удавалось единожды на старом кладбище, когда гроб предавали земле. Именно тогда желание расплакаться взяло вверх над разумом и, как ни странно, заблокировало слезоточивые железы. — И долго стоять будешь, Стефания? Светлые волосы уложенные бигудями, возраст которых уже давно превысил мой собственный; голубые глаза и тонкие губы, сжатые в одну линию. — Здравствуй, бабушка. — спокойно произношу я, и как положено уставом дамочки, целую дважды в каждую щеку. — Проходи. — довольно любезно предлагает женщина, вытягивая из моих рук сладость. — Я чайник поставлю. Всё те же дорогие итальянские обои на стенах, приобретённые дедушкой заграницей ещё несколько десятков лет назад. Почти мои ровесники. По центру гостиной стоит скромный дубовый стол, переживающий ежегодную реставрацию. Снимаю удлинненный пиджак, оставаясь в скромном белом топе на бретелях. Аристократичная бабушка явно не приемлет оголенную грудь второго размера, прикрытую лишь тонкой тканью. Естественно, что вызывает желание у мужчин (и возмущение женщин) мгновенно становится вульгарным. — Выглядишь интересно. — кратко произносит бабушка, занося раскалённый чайник с двумя кружечками из сервиза. — Это мода современного времени? — Если бы вы не продолжали, Анна Николаевна, существовать в прошлом и имели хоть единственную связь с внешним миром, то знали, что мода временна. — сдержанно заявляю я, находясь на грани возмущения. Вести поучительные беседы—глупо. И дело не в возрасте, а в отношении, которое она же сформировала у своей делегации под названием «семья». — А мода на посещение старших также временна? — язвит бабуля, ставя передо мной блюдце с тортом. — Приглашение не получала. Отламываю мельхиоровой ложечкой бисквитный торт, аккуратно обволакивая губами и тщательно пережёвывая содержимое. Нелюбимый бисквит с масляным кремом, однако предпочитающая его женщина рядом, вынуждает приобретать его каждый раз в именитой пекарне Санкт-Петербурга. — Потрясающий торт. Я рада, Стеша, что ты помнишь, какую сладость я обожаю. Бабушка с невообразимым удовольствием пережёвывает третью ложку торта. — С какой целью культурную столицу решила навестить? — доев кусок, бабушка отодвигает от себя блюдце и приступает ехидно смотреть в мои глаза. — Слышала о премьере постановки в Александринском? — задаю риторический вопрос, но всё же женщина кивает в качестве ответа. — Так вот, пригласили ее посетить. Взгляд меняется. Тонкие губы отображаются в усмешке. — И давно у тебя увлечения театром? Стиснув зубы решаюсь перебить. Незачем вновь возвращаться к этой теме. — Не стоит вновь заводить этот разговор. — Нет, Стефания, стоит. Ты отказалась от таких ролей! Отказалась вступить в трупу с такими именитыми людьми! — возмущается бабушка, немыслимо быстро жестикулируя руками. — И всё ради чего? Кинематограф или же твой Сергей? Искренне усмехаюсь, вновь возвращая ложку в тарелочку. Кусок остаётся почти нетронутым. — Да я лишь недавно смогла воспринимать театральную среду! Настолько тошно мне от неё было. С трёх лет таскать на постановки и взращивать Джульетту, начисто стирая чувство выбора. Злится, ее тонкие брови сводятся на переносице. Подведённые глаза наполняются ничем иным как ненавистью к моим словам. — Но при этом все же согласилась сниматься в кино. Думаешь я не наслышана, вся актёрская среда говорит о предстоящей премьере. — Картина выйдет в прокат лишь через несколько месяцев, съёмки окончились буквально вчера. — спокойно произношу я, складывая руки на груди. — У меня финальный год обучения, было бы странно если бы я и продолжила отказываться от всех предложений. Чем я должна зарабатывать на жизнь, по-твоему мнению? Искренне улыбается, явно видя в отражении отголоски своего воспитания. — Стефания, ты обязана пойти работать в театр. Эта сцена предназначена для тебя. Твоя внешность идеальна для всех самых кассовых постановок. Или твой потолок изображать сексуальность и такую значимость для мужчин в кинематографе? Выяснила даже суть моей первой главной роли в полнометражной картине. Ее поступки просто смешны, невообразимы для моей головы и так противны для моего сердца. — Мне пора. — спокойно произношу я, вновь надевая пиджак и направляясь к выходу из просторной квартиры прошлого века. — Твои отношения с Сергеем обречены на провал, как и взаимоотношения с кинематографом. А театр вечен. Искренне улыбаюсь, натягивая лаковые белоснежные лодочки в тон топа. В зеркале замечаю небольшую темную ниточку на голубых джинсах клёш, так идеально сидящих на стройной подтянутой фигуре. С полочки забираю маленькую светлую сумочку, подаренную Артуром на новогодние праздники и вновь оборачиваюсь лицом к родственнице. — На серванте оставила конверт. Всего доброго. — спокойно говорю я, всматриваясь в голубые глаза бабушки. — И да, этот торт отвратителен.

***

Множество мыслей молниеносно загорается в голове, желание сфокусироваться хоть на одной не превышает скорость ее гашения. Словно тонкие и нежные подушечки пальцев поднесли к пламени свечи и еле весомо соприкоснулись. Заправляю прядь волос за ухо, фокусируя взор на фотографиях в подсобном помещении. Всё как прежде. — Стефания? — хриплый мужской голос раздаётся позади меня. — Да? В возрасте. Про таких не говорят «в самом соку», но все ещё и не уступают место в автобусе, прикрывая глаза. Седые волосы, растительность на лице. Мягкие черты лица, почти незаметные, невесомые. — Да и правда, было бы странно, если бы узнала. Сколько прошло? Лет десять, не меньше. — рассуждает вслух старичок, и я ловлю обрывки воспоминаний.

С усердием тащу огромный чемодан ярко желтого цвета, предназначенный для новой постановки. Реквизит. Странное слово. Уши краснеют от перенапряжения, и я наконец-то дотаскиваю эту тяжесть до сцены. — Умница, Стеша! Теперь у нашего героя будет отличный помощник в путешествиях. Улыбка в пятнадцать (оставшихся) зубов озаряет девичье лицо. Мужчина достаёт из жакета несколько конфеток в красной обертке и протягивает ладонь в мою сторону. — Дядя Миша, спасибо!

— Михаил Михайлович, как я рада вас видеть! — радостно сообщаю я, подходя к мужчине и крепко обнимая. — Настоящая красавица! Вся в свою покойную матушку. Царствие ей небесное. — причитает декоратор, поглаживая меня по плечу. -Прекрасно выглядите. — тихо произношу я, рассматривая пожилого мужчину. Искренне улыбается, начиная воодушевленно рассказывать о внутренней работе театра. Что трупа сменяется, люди уходят в декрет, умирают, а целостность семьи остаётся. И как прекрасно ему здесь работать. А в моей голове лишь таблоид с огромными буквами с пробелом после каждого— М А М А. — Михаил Михайлович, ваш реквизит—просто бомба. Поздравляю с премьерой. — знакомый голос стирает из мыслей такое родное слово, и я отвлекаюсь на образ, стоящий рядом со мной. Вновь темные укорочённые штаны, хлопковая футболка, купленная где-то в центре культурной столицы и косуха. Волосы красиво зачёсаны, от улыбки в уголках глаз вновь прорисовываются милые мимические морщинки. — Тихон, ты был великолепен! Эта роль тебе очень к лицу. — обменивается в ответ благодарностями дядя Миша, после чего жмёт ему руку. — Стеша, был очень рад тебя видеть! Бабушке передавай пламенный. Старый знакомый удаляется, а я непроизвольно ощущаю как поджимаются мои губы после упоминания человека, предпочитающий масляный крем в тортах. — Ага, пламенный, чтобы она меня сожгла. — издёвка вылетает из моего рта, вызывая улыбку у мужчины, стоящего рядом. — Нравоучения были получены, формальности соблюдены, торт поели, чай попили? — радостно тараторит Жизневский, и я непроизвольно кривлюсь на последних словах. — Этот чертов масляный крем! Возмущённо произношу я, нелепо жестикулируя руками. Живот стягивает от мысли о еде. Последний адекватный приём пищи был пару дней назад, когда съемку перенесли в амбар. — Голодна? Невесомо киваю.

***

Аккуратно перебираю стройными ногами, придерживаясь за перила. Уклон почти в 90 градусов вынуждает прогибаться, наводя мысли на сравнение со своей жизнью. Привычно. — Отличный вид. — произносит умозаключение Тихон, плетясь позади меня. Поворачиваю голову, кидая в его сторону неодобрительный взгляд. Хотя, нужно признать, что ощущение превосходства своей пятой точки (а значит и меня в целом) позволяет искренне гордиться собой и семью потами, спущенными в спортивном зале. — Неплохой вкус. — тихо произношу я, окунувшись в атмосферу крыш культурной столицы. И если сказать, что здесь красиво, значит признать Леонардом ди Каприо простым актеришкой. — Верно подметила, я истинный ценитель охуенных фигур. — вновь вторит комплимент Жизневский, и мое лицо озаряет улыбка. Присаживаюсь на небольшой железный коробок, подразумевая, что внутри спрятана вентиляция одной из квартир. Собеседник располагается рядом, накидывая плед на наши плечи. Дрожь пробивает всё тело, и электромагнитный толчок вынуждает подвинуться. И между нашими телами остаётся лишь несколько десятков сантиметров. — А ты здесь частый гость. — спокойно произношу я свой вердикт, принимая из рук актера свежую шаверму, купленную пятнадцать минут назад недалеко от центра где-то в подвале. — А ты думала. — пожимая плечами произносит Тихон, и я неуверенно откусываю небольшой кусок. — Все юные актрисы проходят испытание Жизневским на крыше. Медленно пережёвываю, ощущая тёплую атмосферу улыбки мужчины рядом. Вкусовой экстаз прокатывается по всему телу, доставляя не волну, а минимум цунами удовольствия. — Это невероятно вкусно! Кивает в качестве согласия, после чего достаёт термос и лишь двумя пальцами (словно и вовсе не прикладывая усилий) откручивает крышку. — Так, насколько молода и прекрасна, Стефания? Пожимаю плечами, после чего совершаю небольшой глоток зелёного сладковатого чая. И нужно отметить, что сахар в чайных напитках мной невосприимчив, совсем. Но прохладная весенняя погода в Санкт-Петербурге и столь обаятельный новый друг рядом искажают предпочтения. И сейчас, он кажется, невероятно вкусным. — Уровень прекрасности неоценим. — самовлюбленно произношу я, продолжая вкушать шаверму. — А про цифры в паспорте все проще—97 год рождения. — Весомая разница в возрасте—признак отличных взаимоотношений, не слышала? — проводит тоненькую нить Тихон, и я искренне улыбаюсь. Вытираю руки влажной салфеткой, когда очередная волна юго-восточного ветра надрывом настегает нас. Непроизвольно отодвигаюсь назад, когда мужская рука рядом тормозит женское тело. Спасатель, не иначе. — Мэри Поппинс, вы ли это? — усмехаясь произносит Тихон, когда я обращаю внимание на мужскую кисть, лежащую на моем запястье. — Или удумала сбежать со свидания? Недоумение озаряет девичье лицо, и я лавирую между телами в спасении своей руки. — О нет, восходящая звезда российского кинематографа, мое сознание наврятли будет способно воспринимать вновь мужской пол, как нечто большее, чем удовлетворение своих физиологических потребностей. И я откровенна. — Но почему? — искренне недоумевает Тихон, и серые глаза наполняются желанием узнать больше, прочувствовать боль, лицезреть то, что скрыто. И лишь одна мысль, как ответ на его вопрос. Потому что когда-то этим удовлетворением была Я.

***