Беспамятство.

Персиковый сарафан подчеркивает нежную светло-бежевую женскую кожу, добавляя образу несравненный шарм. Нежность. Густые ресницы медленно прикрываются, и всё нематериальное внутри концентрируется на самообладании, цепляясь как за спасательный круг. Становится страшно, что отсутствует дрожь в коленях. Страшно, что сердце замедлило стук, вызывая приглушённый скрип рёбер. Страшно, что перед женским телом сидит не твой Серёжа, заявившийся на веранду кафетерия с огромным букетом ромашек и тёплыми воспоминаниями. — А говорила, что не вернёшься прежде в Питер. — усмехается. И рубашка свободного кроя на нем сидит до блевоты идеально. И зубки ровные. И отображает в себе всё самое отвратительное и мне ненужное. Но отображает. И предательски под кожей, словно маленькие вши, бегают мурашки. — Говорил, что не увижу тебя прежде. — вторю в той же интонации, сжимая в руке бокал из розоватого стекла с минеральной водой. — Выросла. — весело заявляет Серёжа и подносит бокал красного вина к губам. — И мужичка небось заимела. Любящего и верного. Ты же этого хотела? И звучит невероятно устрашающе для моего сознания. Искренне улыбаюсь, явно радуясь мысли, что никого я не нашла в отголосках своей жизни. И за последние полтора года смогла запустить в себя лишь единожды. И приехала к нему, дабы выяснить и объясниться. Ведь друзья не сминают простыни под телами, срывая с губ сладостные стоны. А тут Серёжа, не мой, но Серёжа. — Хотела, чтобы имели лишь меня. — издевательски заявляю я, закидывая правую стройную ногу на левую. Прохладный ветерок столицы задирает подол платья, обнажая блестящую от майского солнца кожу. Погода радует больше, чем неожиданная встреча с господином напротив. — Ну тут ты не права, Стефания Александровна, я был вам верен. — И падкий на тюремные сроки. — вырывается из моего ротика, и я прикусываю нижнюю губу. Скулы на лице мужчины приступают исполнять свой сольный номер, и я решаюсь дернуть рукой, уронив бокал с содержимым на пол. Грохот поглощает всю веранду, и множество мельчайших осколков раскидываются по полу. — Я скучал по тебе такой. — с явно сексуальным подтекстом заявляет Сергей, расстёгивая пуговички на запястьях. И если бы появился на мгновение раньше. Упал наигранно на колени, заявил, что всё было зря и наше расставание утех Божий. Ошибка. И я бы с грустью в голосе заявила, что всё бесполезно. И продолжила гордо танцевать на граблях. — Ты смешон. — Стеш, давай заканчивать. Я люблю тебя, хочу тебя, дорожу тобой. Я дико скучал. — эмоционально выпаливает мужчина, когда несколько людей за соседними столиками обращают внимание на наши две пагубные персоны. Кидаю в их сторону натянутую улыбку, надеясь, что постеры для кинофильма всё ещё не напечатаны. Было бы тошно лицезреть себя в отметках с этим куском прошлого. — Ты—этап пройденный. — грубо заявляю я, заправляя прядь светлых волос за ушко. Обнажаю три прокола с ювелирными украшениями, в этот раз подаренными Янковским по случаю своей же премьеры. Смешно. — Врать не умеешь, увы. — подмечает Серёжа, и я прекрасно осознаю, что нервозность в моем голосе ниткой протягивается через наш разговор. — Ученик не превзошёл учителя, извини. — наигранно отвечаю я, создавая зрительный контакт с карими глазами. Возмужал. Прекрасно продолжает лить воду в уши. — Я наслышан про твой карьерный подъем. Ты этого достойна, Стеша. Киваю в качестве благодарности, и мужчина нелепо надевает темные солнцезащитные очки. — Однако вскоре тебе придётся оставить Российский кинематограф, и через месяц ты (вероятнее всего без гордости) будешь стоять со мной в аэропорту. Усмехаюсь. — Милый, я вновь упустила момент, когда твоя лапша быстрого приготовления стала перемещаться ко мне на ушки. — искренне смеюсь, давя в себе еще больший истерический всплеск. — Не переживай, дорогая, для будущей матери своих детей я рассщедрюсь и на итальянскую пасту. Обдаёт холодной водой. По телу пробегает дрожь воспоминаний. Вновь становится мерзко от своего эмоционально зависимого тела от никчёмного создания напротив. Дыхание учащается. — Исчезни. — уверенно заявляю я, поднимаясь с места, желая как можно скорее положить своё тельце в тёплые мужественные руки умиротворения.

***

Головой касаюсь прохладной бетонной стены, лишь на мгновение прикрывая глаза. Дверь распахивается, и трупа Александринского театра медленно выбирается из здания после изнурительной репетиции очередного шедевра. Ногтями вырисовываю узор на левом запястье, погружая ногти вглубь эпителия. Красноватый отпечаток поблёскивает при свете фонаря, и когда на пороге появляется знакомый мужской силуэт, мое тело, словно умалишённое, одергивает кисть. — Это че? Взор мужчины плутает по телу, спускаясь с женских глаз на запястье с кровяными подтеками. Искренне поражаюсь, что доставила себе столь неприятные ощущения с приятными трепетом в животе. — Поцарапалась. — пожимаю плечами, и голосовые связки нелепо дергаются. — Собственными ногтями? Хватает за вторую руку, демонстрируя ногти, как флаг на первомайской демонстрации. Изумрудные глаза находят на собственных ногтевых пластинах кусочки эпидермиса алого цвета. И внутренности возмущаются. — Это допрос? Откидывает мою конечность в сторону, зарываясь руками в немного отросшие волосы. Сероватый спортивный костюм и фирменные кроссы с желтыми шнурками. Улыбаюсь. — Молодёжно. — улыбчиво заявляю я, когда мужчина подходит ближе. Уголки губ приподнимаются в еле заметной улыбке. И выглядит довольно мило. Женская кисть непроизвольно поднимается, касаясь мягкой растительности на лице актера. — На кораблике покатаемся? — интересуется Тихон, и я радостно хлопаю в ладоши, словно дитя.-Раздевайся. Толкаю в плечо, направляясь в сторону Невы. Смеркается. Улицы Питера пахнут особенно, жизнь здесь плывет слишком размеренно и тягуче. Воспоминания впитываются могущественными стенами построек прошлого века. Достаёт светлую упаковку сигарет из тёмной поясной сумки, перебросанной через плечо. Зажимает сигарету передними зубами, и на лице вновь прорисовываются мимические морщинки. Поджигает и возвращает взор на женское лицо. — Почему такая охуенная? Вдыхает никотин и складывает губы в трубочку. На мгновение прикрываю глаза, все ещё стараясь сохранить светлый разум, не одурманенный воспоминаниями Питера и серыми (с оттенками голубого) глазами. — Не знаю, как стоило бы начать. — тихо выдаю я, завязывая пучок из густых светлых волос на затылке. Указательным пальцем нажимает на сигарету, скидывая лишний пепел. И выглядит привлекательно. — Будем обсуждать проведённую ночь? — произносит Тихон, после чего совершая крупную затяжку. — Нет, лишь внесем ясность. Удивление считывается в глазах рядом, благодаря чему длинные русые реснички вкидываются вверх. Хлопает и почти взлетает. — Я не собираюсь извиняться. — пожимая плечами произносит Тихон, кидая потушенную сигарету на брусчатку. — Совершил то, что хотел. Принуждать тебя делать такие ночи регулярными не вижу смысла. — Я не сплю со знакомыми своих друзей. Озорной смех вырывается из глубин души Жизневского, и он напускно хватается за живот. — Принцип чтоли? — смесь интересуется Тихон, вытаскивая из упаковки второй свёрток с табаком. — А я не ебусь с девушками, с которыми хочу проводить всё своё свободное время, давясь смехом и получая экстаз лишь от взгляда на неё. Вот это принцип, а не то, что ты сейчас несёшь. Недопонимание случается в эту самую секунду. Но очевидно, я совершенно не имею представления о том, что тогда произошло. Психологического объяснения попросту нет. Я захотела. Не знаю, возможно его, возможно его образ, а возможно просто физиологические потребности здорового организма взяли вверх. — Твои принципы заканчиваются там, где начинаются истинные желания, Тихон Жизневский. — уверенно произношу я, замечая откровенные ноты грубости в своём голосе. — А ты можешь быть уверен в постоянстве своих желаний? — А иначе смысл? — в пустоту выдаёт актёр, затягивая никотин в легкие. — Мне не двадцать, когда хочется таскаться по постелям, словно курва. Выдыхаю, нятягивая темную косуху на хрупкие женские плечи. На аллее включают фонари, и я замечаю несколько забившихся мотыльков, выясняющих отношения. Провожу интерпретацию со своим внутренним конфликтом и нашими телами. — Таскаться хочется, но с одной. Регулярно. — выдыхает дым, останавливаясь возле канала. Облокачивается на бетонный бортик, уставившись на воду Мойки. Аккуратно залезаю на ограждение, медленно присаживаясь. Белые конверсы приобрели сероватый оттенок местной пыли. Родственница бы возмутилась, заявила, что мода современности убита и с платьями стоило бы надевать только лодочки на каблуке не менее двенадцати сантиметров. Видимо для того, чтобы очередной поклонник туда поместился. Теперь понимаю. — Иди ко мне. — неожиданно прошу я, и взор серых глаз поднимаются. Невесомо киваю в качестве подтверждения своих слов. Тёплые руки окутывают тонкую женскую талию, поглаживая большими пальцами рёбра. Словно производит пересчёт на соответствие нормам. Кладу руки на загорелую шею, вплотную приближаясь к человеку. Прикрываю глаза, находя в своих действиях ничто иное, как принятие безвыходной ситуации. Плыть по течению к берегам Тихона Жизневского. Носом утыкается в шею, несколько раз проводя губами туда-обратно. Оставляет влажный след на шеи, и тело предательски реагирует на его касания. Тепло разливается по грудной клетке, когда суховатые губы ловят мои. Помещает в капкан, нежно орудовав языком. Сладкие губы с оттенками табака погружают в себя без остатка. Крупные мужские руки до безобразия близко прижимают, стараясь впечатать в себя. Воссоздать новый организм. Покорить, добить и никогда не отпустить. — Такая хуйня со мной не прокатит, Стеф. Ты со мной? — оторвавшись от губ произносит Тихон, когда я стараюсь выровнять дыхание. — Не-а. — весело протягиваю я, улыбаясь своей лучшей улыбкой. Ни на мгновение не отрываясь всматривается в мое лицо, ловя отголоски моей улыбки на струнах своей, казалось бы взрослой, но чувствующей себя пятнадцатилетней, души. Словно мальчишка. А через месяц я буду стоять в аэропорту, вытирая остатками гордости обувь предателя своего нерожденного дитя, так?

***