Беспамятство.

Металлический скрежет медленно протягивается по извилинам головного мозга, вынуждая распахнуть глаза, в желании избавиться от надоедливого звука. Сонные глаза улавливают в дверном проеме мужской силуэт, гордо облокотившийся на косяк. С тёмным подносиком в руках, немного растрёпанными отрастающими кудряшками, так небрежно обрамляющие его лицо и с обольстительной улыбкой во все тридцать два. Боже, ну что за милашка. — С днём рождения тебя! С днём рождения тебя! — с непревзойдённой хрипотцой напивает Тиша, приближаясь к кровати. — С днём рождения, самая лучшая, и прекрасная, и очаровательная, и просто охуенная, Стефания! С днём рождения тебя! Перечисление эпитетов сменяет привычную мелодию на некий бит для исполнения рэп-сноски. Искренне улыбаюсь, облокачиваясь на изголовье кровати. Аккуратно ставит на мои колени поднос с кусочком любимого шоколадного чизкейка, гордо украшенным светлой свечкой, небольшим букетиком тюльпанов иссиня белого цвета и чашечкой молотого кофе. Если это—не рай, то что? — Загадывай желание. — напоминает Тихон, немного пододвигая тарелочку к моему телу. — Хочу простить себя. Немного невнятно, скомкано и совершенно не затянуто. Но открыто, безумно и вдохновляюще для моего будущего существования. Окончательно разойтись с прошлым, значит подписать симпатичный договор о счастливом будущем. И если откажусь, то покажу свою очевидную глупость. Задуваю. — Думаю, что пора перейти на новую стадию. — с некой стеснительностью в голосе произносит Тихон и выглядит откровенно так, что прощупывает почву для возможно неприятного разговора. — Что ты не можешь принять как данность? — Боже, Тиша, я не уверена, что готова. Зарываюсь рукой в свои светлые волосы, фокусируя взгляд на кусочке сладости. Вероятнее всего, он такой же неописуемо вкусный, как и выглядит. А возможно, в действительности окажется нечто схожим с отравой, ибо обертка часто располагает к себе, а начинка возвращает в реальность. Глупую и жестокую реальность. В мою. — Ладно. — на выдохе произносит актёр, присаживаясь на светлый табурет, стоящий возле туалетного столика. — Я видел интервью, Стефания Александровна. Улыбается. И определённо красив. Безупречность в мельчайших деталях. В этих милых мимических морщинках, безумных образах, в которых мужчина предпочитает ходить. Популяризирует свободу в своих деяниях и одеваниях в массах. И это же прекрасно! — И как? — улыбчиво заявляю я, мысленно фокусируясь на прежней теме. — Восхищен. Поражён. Даже в кадре охуенная. Отодвигаю поднос, располагая его на светлом постельном белье слева от моего тела. Стройные длинные ноги касаются сероватого паркета. По костяшкам медленно протекает ощущение прохлады. Приближаюсь к молодому человеку, не испытывая ни малейшего стеснения от собственного тела в прозрачном сетчатом белье персикового цвета. Моя идеальность создана и воплощена моей любовью к неидеальности. И я определённо знаю недостатки на своём теле, но это совершенно не имеет значения, когда множество раз за день ты слышишь самый главный комплимент. И маленькая растяжка на бедре меркнет под очаровательными матными эпитетами. — Про гештальт… — начинает Тихон, касаясь пальцами задней стороны моей коленки. — В действительности? По телу пробегают мурашки, и я поддаюсь вперёд, оказываясь на тёплых коленях мужчины, покрытыми небольшим количеством светлых волос. Щекотно. Смешок вылетает из моего рта, и я невероятно мило целую театрала в уголок губ. — Из-за своей слепой любви, я переквалифицировалась в убийцу. — откровенно заявляю я, а к глазам предательски быстро подкатывается волна солоноватых слез. — К Серёже тому загадочному? Что он за уебок, что так успел всем поднасрать? Пожимаю плечами, когда мужские руки обеспокоено проводят от хрящика за ушком до талии. И становится немного, но спокойнее. — Это не имеет значения. — отрывисто заявляю я, вновь погружаясь в эмоции испытанного прежде. — У меня был бы ребёнок, но я продала своё возможное счастье на желание вытащить его из тюрьмы. Вот, что я не прощаю себе. — Черт, Стеша. — носом утыкается в мою шею, приятно щекоча нежную кожу, и как ни странно, но слёзы застывают на щеках. — Это он полнейший кретин, что позволил тебе поставить в приоритет не твоё здоровье и будущее дитя, а своё никчемное тело. Он не заслуживает того, чтобы ты ежедневно гнобила себя в надежде избавиться от боли. Еле заметно киваю. И в действительности осознавая, что вина перед эмбрионом все ещё не стерлась и никогда не сотрется. Но наиграно обеспокоенный взгляд, который был у бывшего мужчины при расставании давно не несёт в себе никакой значимости. Ибо было наиграно, нечестно и убого. Я осталась одна. С окровавленной стороной бедер и кучей психологических проблем. — Знаешь, также хуево, когда твоя некогда любимая девушка делает аборт, скрывая от тебя сам факт зачатия. Это не хуже твоей ситуации, нет. Ибо хуже того, чтобы ощутить потерю чего-то охуенно важного и развивающегося в тебе намного уебищней. Но тогда меня это почти похоронило на старом кладбище Санкт-Петербурга. — уверенным тоном заявляет Тихон, а по телу пробегают мурашки, которые кажется передаются и мужчине, на котором я так вальяжно и по-хозяйски расположилась. Прижимаюсь к Тише ещё ближе, руками огибая шею. Желание впечатать в себя его боль, эмоции и переживания берет вверх. То, что ранее казалось невозможным происходит в действительности. Меня действительно понимают. Ибо испытали схожее. Ибо пережили и стараются пережить. Ибо по-другому никак. Ибо это жизнь. — Почему она так поступила? — Она была немного моложе тебя. Хотелось состояться, восхититься и восхищать. А по факту нассала в уши. Ведь когда любишь, как минимум, решишь поделиться о выборе. Рождение или нерождение ребёнка—это выбор двух людей, когда у вас отношения. Без абьюза и прочей херни. А она говорила, что счастлива. Ну, видимо пиздела. В его голосе очевидные нотки обиды, предательства и некого непонимания произошедшего, но вместе с тем откровенная проработка проблемы. Отпустил. И живет дальше. И даже счастливо. — Тиша, ты—лучшее, что у меня есть. — мило шепчу я, улыбаясь своей лучшей улыбкой. — Эй, Стефания, Александровна, вовсе нет! Это моя фраза! — радостно восклицает мужчина, оставляя влажный след на моей ключице. — Я влюблён! О Боже, как я влюблён в тебя!

***

Аккуратно приподнимаю бокал белого сухого вина, расположившегося на подносе темноволосого официанта. Мило улыбается, а глаза на мгновение скользят по моему телу в качестве своеобразной оценки образа. — Обольстительно прекрасная тематика для твоего дня рождения! — уверенно заявляет Настя, приобщимся меня за оголенную талию. Минимизация одежды. Купальные костюмы, парео, шляпки на окружающих телах и крупная площадка с огромным бассейном, игровой зоной, кальяном, алкоголем и закусками. Пляжная вечеринка в исполнении Лизы Янковской. — Очередное подобие кинопремьеры, плавающее в луже лицемерия, я бы не выдержала. — улыбчиво произношу я, совершая небольшой глоток сладковатого алкогольного напитка. — Тяжела и неказиста роль популярного артиста! — мужской голос раздаётся позади моего плеча. Аккуратно поворачиваюсь, наблюдая милую и дорогую моему сердцу пару лиц, держащих какие-то крупные подарочные пакеты, букет цветов, но всё же свободные запястья супругов сцеплены в крепкий замок верности. Ох, как прекрасно звучит. Целую поочерёдно в щеки, ощущая, что некогда гладкая кожа Юры Борисова приступила усердно покрываться светлой растительностью для новых съёмок в очередном киношедевре. Не иначе. — Ну что, с днём рождения, Стеша! Мы тебя любим всеобъятно, всемасштабно и всесторонее. Ты—будущее киноиндустрии. Твоё тело—настоящий хлеб для шоу-бизнеса. Так пусть всё это будет лишь взлетной полосой в в твоей жизни! Ценю. Ура! — громко произносит своеобразный тост Юра, когда окружающие люди (около тридцати приглашённых гостей) задорно ударяют в ладоши, заставляя меня улыбнуться и склонить голову в умилении. Объятья. Принимаю крупный букет белоснежных пионов, приглашая гостей занять место возле крупного фуршетного стола, заполненного разнообразными вкусностями. Ощущаю, как внутри живота медленно стягивается канатик недовольства и глухой рёв умирающего кита еле слышно выбирается наружу. Хватаю со стола канапешку с морепродуктами, медленно обволакивая губами. Ощущение теплоты, издающееся от тактильных касаний наполняет грудную клетку, облеченную в светлое бикини с золотистой вышивкой, исполненное российским дизайнером специально для сие мероприятия. — Всё хорошо? — улыбчиво интересуется Тиша, в руках теребя мою некую хипи-прическу с тонкими редкими косичками. Искренне улыбаюсь, наспех целуя мужчину в уголок губ. Не любитель проявлять чувства на столь родную публику. И дело не в всемогущем Тихоне Жизневском, а маленькой Стеше, которую с детства приучали, что телячьи нежности—удел слабых, а ты—девочка сильная. Лишь изредка обними, поцелуй, да и ступай. Не нужно привязываться. — Хорошо. — тихо отвечаю я, боковом зрением наблюдая приближение создательницы столь очаровательной атмосферы для празднования. Кладу руку девушке на талию, несколько раз целуя в мягкий эпителий щеки. И это меньшее, что я могу сделать, дабы продемонстрировать свою благодарность человеку, буквально создавшему мне праздник. Девушка улыбается, а на лице прорисовываются ямочки, которые так схожи с мимикой её родного брата. — Эй, девчонки, меня возьмёте? — словно напоминание восклицает Тихон, улыбаясь широкой улыбкой. — Ну уж нет, сексуальные утехи мы привыкли разделять вдвоём! — шутливо отвечает Лиза, и я улыбаюсь ещё сильнее, чем прежде, наблюдая, как глаза Тиши округляются (по-актерски прекрасно) до размера блюдец из самого ценного чайного сервиза. — Вот вы какая, Стефания Александровна! — с неодобрительной наигранно ухмылкой произносит Жизневский, качая указательным пальчиком из стороны в сторону. — Ну не переживайте, Елизавета, вскоре я найду способ, как влезть в ваш сомнительный дуэт для утех! Улыбка малого круга озаряет всё окружающее пространство. И казалось бы, что может быть прекраснее? Близкие друзья, коллеги, находящиеся рядом. Безмерное количество подарков, собранных где-то в уголке на крупном деревянном столе. Невероятное количество тёплых поздравлений. Искренний, настоящих и совершенно не скомканных. Идеально же, да? — Вот же блять. — хрипло выдаёт Лиза, уставившись в мнимую точку, находящуюся позади моего тела. Медленно разворачиваюсь, ощущая как с каждым сантиметром уголки губ немного приспускаются. А затем улыбка и вовсе исчезает с откровенно красивого девичья лица. И передо мной вновь возникает бетонная стена прошлых проблем. Дыхание учащается. И если сейчас я не возьму себя в руки, значит позволю собственному разбитому сознанию взять вверх и испортить то, что создавала подруга на протяжении месяца. — С днём рождения, дорогая! Одет не по дресс-коду. Совершенно. Всё как прежде. Человек, создающий собственный свод правил, но каждый раз нарушающий чужие. И фраза, издающееся из его рта пропитана нотками высокомерия и отторжения. Мое тело застывает на месте, словно вкопанное. Нежелание двинуться и на миллиметр парализует. Не мой Серёжа в темном до треска отглаженном костюме. Верхние пуговички расстегнуты, а туфли на ногах натерты так, что мой портрет можно нарисовать по отражению. А в правой руке красуется огромный букет полевых ромашек. Необъятный. То, что дарил мне он каждый раз, увеличивая в размерах с каждой криминальной сделкой. — Ты чего застыла, Стеша, принимай букет! — невероятно громко и, очевидно, пошло произносит вновь прибывший, а мое желание избежать какого-либо всплеска эмоций медленно тлеет, словно лучинка на свету. Делаю несколько неуверенных шажков, буквально вынуждая тело начать подчиняться разуму. Уголки его губ приподнимаются в улыбке, совершая пять крупных шагов в мою сторону. Медленно выдыхаю, буквально лопатками ощущая некий эмоциональный конфликт позади себя. Успокаивают. Янковские усердно успокаивают Тихона Жизневского. По телу пробегают мурашки. Принимаю букет, желая поскорее избавиться от акта лицемерия. Уходи, пожалуйста, уходи. Не провоцируй людей, которые медленно ломают эту бетонную стену, чтобы хоть немного глубже засесть в моем сознании, которое ты безжалостно разбил на части. Своей битой. Любимой. С синей окантовкой. — Дамы и господа, прошу минуту внимания! Мне почти тридцать. Я совершил ошибок больше, чем мой возраст, в несколько раз. Но главная оплошность всей моей жизни заключается в потери этой прекрасной девушки. — обдуманно заявляет Сергей, обращаясь к присутствующим, лишь изредка пересекая взглядом мое тело. — Я—подонок, урод. И все те слова, что ты кричала мне, стирая ноги в кровь новыми сандалиями, когда бежала в след за полицейской машиной. Сжимаю корешки цветов, обтянутые светлой лентой, желая отключить нахуй свой мозг. Ибо если не сделать, значит потерять контроль. Если вспомнить, значит вновь запустить в сердце боль и отчаяние. — Так спаси подонка, Стефания Александровна, без тебя никак. — непревзойдённые нотки наигранности проскакивают в каждой буковке и дёргающимися волосками в густой брови. — Я уже это делал единожды. И буду делать снова и снова. Ты выйдешь за меня? Не встаёт на колено. Слишком набожно пачкать костюм стоимость которого превышает суммацию моего гардероба. Слишком неприятно для моего сознания, слишком приятно для той Стеши, которая стёрла в кровь сандали. Мужское тело в светлой льняной рубашке и в таких же шортах врывается вперёд, оказываясь спиной передо мной. Двумя пальчиками огибаю приятную ткань на его рукаве, желая избежать всех самых противных исходов. Он не достоин внимания такого человека, как Тихон Жизневский. А моего? Достоин ли моего? Возможно, это и есть моя реальность. На другое и не способна. Существовать в боли, заглатывая таблетки отчаяния и обиды. — Колечко назад упакуй, дорогой. — по-актёрски стебясь произносит Тихон, скрывая неподдельную агрессию. — И сваливай. — Ах, а вот и звезда, начавшая покорять кинематограф после тридцати лет! На пенсию не пора, дедок? Звучит отвратительно. Ранее периодическое доброе сравнение самого Жизневского с дедом умиляло и ни за что не встанет в ряд со столь откровенно ироничным заявлением. Он никчемный. Как и я? — Покорение киновершин в тридцать два года мне более по вкусу, чем просиживание бутырки в двадцать пять. На всех бутылках посидел, сынок? — колко отвечает Тихон, а я ещё сильнее впиваюсь руками в ткань. Прикрываю глаза, надеясь, что вот если сейчас я ничего не буду ощущать, значит все исчезнет и сотрется с моей памяти и с реальности. Как в сказке. — Стеша, я тебе давал месяц. Прошло уже больше двух. И ты потратила время на это? — высокомерно задает риторический (для себя) вопрос, правой рукой опускаясь с лица Тихона до талии. — Ну да, бесспорно, симпатичный, а что более? — Ты даже столь примитивным качеством не обладаешь! — вмешивается Лиза, вызывая усмешку у человека, пришедший испортить праздник остальным и закрыть меня в клетке безрассудства. Прикусываю губу. Стараясь уговорить свои внутренности подчиниться и произнести хоть одну реплику. Хоть малейшую. Черт побери! Вновь закрываю глаза, до боли прикусывая язык. Если я сейчас не произнесу хоть что-то, значит предам собственную память. И воспоминания. Такие болючие и до хруста рёбер родных с не моим Серёжей. И самых прекрасных и взывающих дрожь в коленях с Тихоном Жизневским. И если выбор очевиден всем, то определено не моей разломанной психике. Обхожу тело актера, останавливаясь в двадцати сантиметрах от бывшего возлюбленного. Уголки моих губ непроизвольно поднимаются, и мужчина напротив натягивает победоносную улыбку. — Исчезни из моей жизни. — с неподдельной радостью в голосе произношу я, формируя зрительный контакт с ранее родными глазами, в которых находила пристанище. — Ты умер для меня. И хоть мое сознание усердно кричит, что я буду счастлива, избитая твоими психологическими проблемами и крупными кулаками. Ты никчемный. И если внутренность меня ещё сможет простить мелкие обиды, то смерть ребенка—никогда. Кидаю букет в руки мужчины, буквально стирая улыбку с его грубых черт лица. Он не заслужил даже этого объяснения. Но теперь пусть попробует хоть немного позадыхаться в той боли, что я медленно взращивала в себе на протяжении пяти лет. Разворачиваюсь, впитывая очаровательно невесомые, мягкие, плавные (хотя местами грубоватые) черты лица. И он бы нашёл место в моем пристанище глаз. И он бы смог выгрузить на себя всю ношу ответственности за человека, которого не может справиться с прошлым. Но как можно ощущать рядом с собой кого-то, кто всё ещё продолжает эхом заносить в реальность отголоски? И если я позволю сохранить себе тепло в грудной клетки, значит обреку эмоциональную стабильность Тихона Жизневского на глубокие провалы. Я—яма, из которой он не выберется. Я его разобью, уничтожу, а сама продолжу существовать в этом откровенно сомнительно вкусном дерьме. — Я тебя отпускаю. На выдохе. А по щеке стекает крупная слеза.

***