Беспамятство.

Ранее казалось, что счастье способно продуцироваться лишь под воздействием конкретного человека. Вот он стоит рядом, а по телу пробегают миллиарды мельчайших букашек под кожей. Аккуратно касается шеи, а душа наполняется такой вязкой и приторной эмоцией упокоения. Улыбается так, что на щеках прорисовываются ямочки, а в грудной клетки разрастается шарик умиротворения. Объёмный и золотистого цвета. — Странная ты сегодня. — тихо подводит черту нашего молчания Лиза, возвращая меня в реальность. — Возможно. И лишь сейчас я в действительности осознала, что конвейер эмоций не является прямой пропорциональностью моей зависимости от человека мужского пола. Скорее наоборот. Лишь в его отсутствие сознание способно отображать те воспоминания, которые ранее были упущены. А иногда, жизнь позволяет увидеть отголоски ваших, возможно, неправильных деяний, когда ты самостоятельно стёрла ластиком этого человека из своей жизни. — Пришло время обсудить твой спектакль в два акта. — грубовато напоминает Ваня, а я всё ещё ощущаю глупую необходимость в нем, где-то под четвёртой парой рёбер. — Почти две недели прошло. Ты наконец-то выбралась из своего панциря, захотела с нами встретиться. Так вот, Стефания Александровна, валяй. Какого черта произошло? И мне совершенно не хочется об этом думать. Наитупейшее предчувствие гложет подкорковый слой больше, нежели мои взаимоотношения с мужчинами. И если я скажу, что не мой Серёжа естественно в прошлом и был верно послан на три веселые буквы, то с Тихоном Жизневским всё сложнее. Маленький человечек внутри меня протестует его отсутствию, а крошка-психолог, сидящий посередине осколков моего сознания признаёт должность ситуации. Ибо уметь отпускать—высшее блаженство. — Я всё сделала верно. — отрывисто заявляю я, когда парень напротив переживает свежий салат с крупными капустными листами. — Можно попробую? Настолько аппетитное вкушение пиши другом вынуждает и самой напроситься к трапезе. Вилочкой накалываю пару листочков с сыром и помидоркой, аккуратно направляя ко рту. Некогда недоумевающие взгляды людей стираются, вновь возвращаясь к серьезной теме разговора. — Он не заслужил этого, Стеш. Если ты думаешь, что после тридцати эмоции притупляются, то это не так. Он тебе писал, звонил? Ты хоть блять раз поинтересовалась, как он отходит от твоей тупой фразы? Истеричность в голосе Вани возрастает. Пожимаю плечами и еле заметно киваю головой. Интересовалась. Три раза заходила на его страницу в социальной сети, два раза стирала набранное сообщение в мессенджерах и один раз успела нажать на сброс до того, как услуг гудки на том конце провода. Интересовалась. — Ага. — суховато и грубовато отвечаю я, ощущая как гормоны в моей крови устраивают танцевальный марафон. Злость охватывает все органы. Не имеет право судить, ибо его достижения не превосходят мои. Оба неудачники в личной жизни, не более. — Вань, тебе стоит успокоиться. — тихо заявляет Лиза, неодобрительно кинув взгляд на брата. — Я осознаю, что ты не глупая девочка и твой поступок с завершением отношений явно чем-то прикреплён. Но он же приносил тебе радость, так? Как давно ты ощущала себя блять счастливой? Тиша действительно сделал что-то грандиозное с твоим сознанием. — Знаю. Поэтому вернее оборвать сейчас, когда ты ещё можешь продуцировать счастье для него, нежели ждать момента, когда это закончится. Мои травмы не проработаны. Это лучший исход для него. Мужчина напротив злостно откидывает приборы в крупную керамическую тарелку, издавая характерный звук. Скулы на его лице безудержно ходят, и он явно подбирает слова, бесясь от собственных мыслей. Не уж то, парниша настолько привязался к своему новому другу-ферзю, что готов положить большой и толстый на ощущения Стеши? Боже мой, вот про это влияние женщины рядом, я и говорила. — Ты конченная эгоистка! Ты блять настолько погрязла в своём дерьме! Да, я понимаю, что ты реально пережила столько хуйни, что с этим до конца жизни не разобраться! Так че ты творишь сейчас? Он—один из тех, кого ты смогла подпустить настолько близко! Он—тот, что дарил тебе ощущения не только необходимости, но и счастья! Реального счастья, Стеша! Ты сияла, как медный чайник! Ты так всё просрешь?! Ор друга-Вани эхом раздаётся по веранде ресторанчика. Боковым зрением наблюдаю, что все столики свободны и лишь несколько людей, проходящих мимо, становятся невольными слушателями ахинеи, раздающегося из рта ценителя мужской дружбы. Сжимаю кулаки, стараясь совладать с собственными эмоциями. Ибо взрываться на близких людей—самое низкое. Но что остаётся делать, когда тот самый человек выводит из себя с новой силы, буквально заставляя увеличить частоту сердечных сокращений и эмоцию агрессии где-то в глубине. — Это ты меня будешь учить? — грубо задаю риторический вопрос, ни на один децибел не повышая свой тон. — А чего ты добился, Вань? У тебя семья, дети, жена любимая рядом? Вань, это ты—полный эгоист, ибо не мог подпустить девушку на расстояние своего члена, ибо одному быть так нравилось. Свобода же так ценна! А потом привязывал их к себе, используя, как марионеток! Эго потешить. — Стеш, я… — обеспокоено произносит Янковский, явно находя правдивость в сказанных мной ранее слов. Эмоциональность стирается с его лица, он зарывается рукой в волосы, пряча от меня глаза. Я знаю, ему стыдно. И я знаю, что если сейчас не прикушу язык, то обязательно сболтну лишнего. Однако, когда человек позволяет себе делать по отношению к другому оскорбительные вещи (даже на словах), он явно должен ожидать ответной реакции. -Ты мне больше не друг, да Вань? — улыбчиво задаю вопрос я, когда жидкость скапливается в уголках глаз. Боже, семь лет. Семь чертовых лет. И вот сейчас этот человек позволяет себе отрезать по живому своеобразную пуповину между нашими телами, сформированными притиркой, конфликтами, заботой, вниманием, уважением и любовью друг другу. Хотя очевидно, что из всего перечисленного осталось лишь отрицательное. Неужели это всё, что мы смогли сохранить? — Блять, какой я—гондон! — рычит Янковский, дёргая рукой. И хрупкая посуда с грохотом падает на пол, разбиваясь на крупные осколки. Закрываю уши, стараясь совладать с эмоциональной составляющей. Боже, сейчас совсем не время, испытывать отрицательные эмоции. Я не могу себе вновь позволить поступить так отвратительно и вновь отступиться. Нет, только не сейчас. — Раньше, я ценила, что мы не отпускаем осуждение в сторону друг другу. Ведь так прекрасно, когда тебя в любом случае поддержат и поймут. Только, Вань, я продолжаю это делать, а ты творишь откровенную херню. — обдуманно заявляю я, протягивая руки к светлой сумочке. — Пожалуйста, Стеша, не уходи. Да, он не прав. Да и я тоже. Мы тебя не осуждаем, Боже! Это правда твоя жизнь! Нахожу в небольшом кармашке несколько тысячных купюр, аккуратно сложённых вокруг банковской карты. Взгляд неуклюже падает на боковую пластиковую панельку, и я мысленно отрицательно качаю головой. — Спасибо, за столь эмоциональный ужин. Обида медленно скребёт по оболочкам сердца, оставляя кровоточащие следы. Кладу денежные купюры на светлую скатерть, поднимаясь с места. И уже невероятно глупо и неуютно признавать, что цель сбора за прямоугольным столом была явно другая. Но гордость не позволит поделиться этой информации, ибо на неё вылили приличное ведро с помоями. А я никогда такое не забываю.

***

Спиной мозг, обладающий главным влиянием на двигательную активность нижних конечностей словно пребывает в коматозном состоянии. Медленно перебираю ногами, аккуратно захлопывая крупную пластиковую дверь позади своего тела. Несколько бумаг в моей руке колышутся из стороны в сторону под натиском тёплого Питерского ветра. Сжимаю кулачок немного сильнее. Неуверенно спускаюсь по нескольким крупным ступеням, ощущая, что бороться с собой далее просто бессмысленно. Аккуратно сгибаюсь в талии, присаживаясь на нагретую бетонную поверхность. Подол приталенного сарафана голубого цвета немного раздувается по воздушным потокам. — Девушка, с вами всё в порядке? Мужской голос раздаётся сбоку от меня, и я прикладываю невообразимые усилия для формирования устного или жестикулярного ответа. И выходит неуверенно и вовсе не правдиво. Дергаю голову в качестве положительного кивка. — Да, спасибо. Тихо, почти беззвучно. Телефон безжалостно вибрирует в сумочке. Кажется, это не прекращается на протяжении нескольких дней. С того самого момента, как моё тело покинуло ресторанчик с близкими, когда Иван Янковский решил покинуть нашу дружбу. Слишком высокомерно проектировать рамки своей действительности на других для осуждения. Ведь только Я знаю, что на третий раз мое сообщение коснулось мессенджера Тихона Жизневского, что на четвёртый раз я не сдержалась и ответила на историю в социальной сети в надежде услышать что-то грандиозно отвратительное, дабы отвернуло. А вместо этого лишь воротит. И не от него. Но благодаря ему. — Точно? Может всё-таки воды?

***

Подушечка пальца неуверенно касается потертого звонка старого квартирного фонда, цена которого граничит со стоимостью маленького островка в Индийском океане. Неприятный треск прокатывается по проводам, обволакивая жилищную площадь своеобразной мелодии. Открывает медленно, несколько десятков секунд всматриваясь в маленький золотистый дверной глазок. И выглядит как прежде прекрасно для времён советских социалистических республик. Словно вместо духов «Красный октябрь» с навязчивым запахом, обливалась формалином, в надежде сохранить свой прежний облик. И на удивление, получилось. — Здравствуй, бабушка. — спокойным тоном произношу я, сжимая светлый рюкзачок и ленточки от тортика, купленного в кулинарии в паре кварталов отсюда. Голубые глаза женщины, подведённые тёмным, словно уголь, карандашом спускаются с моей макушки до пят в своеобразной оценке. Всё ещё не потаскана, родная. Можешь гордиться своей великолепной родственницей, которая так умело отказывалась от театральной деятельности, медленно превращая собственную жизнь в жестокие кулиса. — Здравствуй, Стеша. Проходи. — отходит в сторону, обнажая своеобразный путь вглубь квартиры. Прохожу внутрь, стаскивая темные сандали греческого стиля. Бабушка всё также стоит позади меня, сперва закрывая дверь, а затем любуясь своей названной гостью. Увы, возможно и рада, однако отображение данной эмоции спрятано под слоем пудры, купленной на косметической свалке за Санкт-Петербургом. Оборачиваюсь, замечая взгляд женщины на сладости, красующегося в моих руках. И я здесь не за осуждением, а за пониманием. Сблизиться явно не получится, но позволить не отдалиться, всё ещё можно. — Извини, бабушка, но сегодня мы испробуем моё любимое лакомство. Шоколадные коржи, пропитанные карамельным сиропом с кремом на творожном сыре и прослойкой спелой малины. Качает головой из стороны в сторону, ступая в гостиную. Кладу кулинарный шедевр на тёмный дубовый стол, быстро споласкивая руки в алюминиевой раковине, сохранившей свой первозданный вид со времен ее покупки на Ленинградской барахолке. — Надеюсь, что твой сегодняшний визит принесёт мне больше радости. — колко заявляет бабушка, доставая две светлые фарфоровые чашки из сервиза, подаренного дедушкой на двадцатую годовщину их свадьбы. — Или мне стоит ожидать очередной скандал? Кровь медленно вскипает, и я солгу, если сделаю вид, что не ожидала столь эмоционально нестабильного разговора. Ведь всё до боли привычно и знакомо. И скандал вероятнее всего не избежать, но я здесь сегодня не за этим. И лишь одна мысль меркнет и вновь загорается в моей голове. Только не сегодня. — Я здесь не за твоим порицанием. — сухо начинаю я, присаживаясь на крупный стул. — Прошу, побудь сегодня просто моей бабушкой. Ты—единственное кровное, что осталось у меня. И я тебя прошу, побудь сегодня просто моей семьей. Не осуждающей родственницей. Не замечаю в какой именно момент солоноватая жидкость скапливается в глазах, и я непроизвольно моргаю с невероятной скоростью, что кажется, что ещё немного, и я взлечу. Окрылённая происходящей ситуацией, неожиданной новостью и эмоциональной реакции, сдерживающейся тоненькими нитками где-то на глубине моего сознания. — Ты очаровательно красива. — уверенно заявляет бабушка, и еле слышная нотка тепла проскальзывает в ее фразе. — Твоя мать сотворила множество бед за тридцать пять лет, но ты, Стефания, то, чем она могла бы гордиться. И звучит немного странно, ибо мама не воспитывала. Не находилась рядом, не вкушала тяжесть огромного бака проблем, который ежедневно таскала за собой маленькая девчушка. В эти моменты была рядом бабушка. Да, она не пыталась разгрузить маленькое тельце, наоборот же накидывала сверху ещё несколько проблем, закаляя характер. Но всё же присутствовала. — Может у нас проклятье по женской линии? — задумчиво задаю вопрос я, когда пожилая женщина отрезает увесистые кусочки торта, аккуратно перекладывая в блюдца. — Да нет, Стеша, всё проклятье у нас в собственном мышлении. — тихо заявляет бабушка, протягивая мельхиоровую чайную ложку, натертую буквально до блеска. -Мать променяла счастливую жизнь на любовь. И что ей это дало? Она Саше, конечно да, помогла достичь многого. Но твоей отец—кретин, не иначе. И я согласна. Не смог воссоздать идеальную картинку, позволил построить ей заоблачные замки, которые лопнули, как мыльный пузырь, под натиском одной алюминиевой пули из краденного пистолета. Он—косвенный виновник в гибели матери. — И дедушка от тебя сбежал. Твой скверный характер передался мне по наследству. Так ещё и с психологическими проблемами от недостатка любви родителей и ранней гибели матери.-несколько обиженно говорю я, отламывая небольшой кусочек сладости. — Дедушка сдох! -немного эмоционально вскрикивает бабушка, и я искренне смеюсь над произнесенными словами. Замечаю, как ямочки на некогда уставшей коже лица пожилой женщины натягиваются с новой силой, и она обнажает светлые протезы в улыбке. — Он умер через шесть лет, как ушёл от тебя. — напоминаю я, аккуратно пережевывая вкусное лакомство. Гастрономический оргазм, не иначе. — Так поэтому и сдох! Нехер было уходить. Столь эмоциональная издевка из уст бабушки-театрала с поставленной речью и редкими ругательствами, которые можно услышать лишь несколько раз в пятилетие, вызывает искренний и такой звонкий смех, что кажется вот-вот и я лопну, толи от недержания информации, которая так и распинает изнутри, толи от реальной возможности ощущать себя семьей не с творцом искусства, а с бабушкой. — Серёжа твой заходил перед твоим днём рождения. Руку твою просил. — словно пасьянс раскрывает Анна Николаевна, переживая кусочек торта. — Насчёт сердца не знаю, не уточнял. Молчу, замечая, что ранее испытываемый шквал эмоций лишь от имении данного человека сменился абсолютным штилем с редкой рябью. Поднимаю глаза, натыкаясь на одобрительную улыбку родственницы. Кивает из стороны в сторону, явно находясь на эмоциональном кураже. — Я счастлива за тебя. Ты его отпустила, Стеша. Еле заметно киваю, приподнимая уголки губ в качестве легкой ухмылки. — Я влюблена в другого человека, бабушка. — откровенность медленно вытекает из моего рта, словно красное вино на крымском побережье. — И он окружал меня абсолютным счастьем. В моменте. Но мне сложно признавать, что регулярно продуцировать что-то положительное не выйдет, а зачем ему я, как сгусток отрицательного и колючего? Я только недавно окончательно избавилась от панических атак. — Это ты за него решила, Стеша? Вот здесь ты насчёт своего деда права. Я совершала за него любой мельчайший выбор на протяжении тридцати двух лет, и в итоге он не выдержал, ушёл. В надежде, хоть на остаток своих дней побыть собой в своих же действиях. Миллиарды мыслей обрушаются на острые осколки ранее разбитого адекватного мышления, и тонким женские руки самостоятельно тянутся к светлому фирменному рюкзачку в поиске такого маленького, но невероятно весомого секрета, который нашёл подтверждение лишь несколько часов назад милой женщиной с темными каштановыми волосами и зелёными глазами. Достаю необходимый листочек, протягивая бабушке. И в этот момент я ощущаю себя невероятно счастливой внучкой, которая пьёт свежезаваренный чай с Мелиссой, ест шедевр Питерской кулинарии и делится тем, с чем находилась наедине более недели, терзая своё и без того беспокойное сердце. Всматривается в небольшой текст, бегая глазами из стороны в сторону. А после голубые глаза, наполненные неподдельным недоумением и страхом, касаются моего лица, в надежде увидеть отображаемый, словно бегущая строка, ответ. И я сияю, как медный чайник, как сказал ранее Иван Филиппович. — Я беременна. Пять недель. И я сияю. Я. Сияю.

***