Беспамятство.

Заваливаюсь в небольшое светлое помещение, освещаемое маленькой лампой на тумбе, от которой отходят тёплые лучи искусственного света. Аккуратно приподнимаю правую ногу, стаскивая туфлю, медленно стирая образ героини, так умело созданную на площадке лучшими режиссерами современности. Присаживаюсь на мягкое кресло, покрытое светлой кожаной обивкой. И на мгновение прикрываю глаза, стараясь вернуть свое некогда шаткое умиротворение в реальность. Горячие слёзы медленно скатываются по светлой коже, стирая нанесённую ранее пудровую основу. Недавно искусственно воссоздавшийся штиль сменяется штормовым предупреждением. Длинные когти безумия медленно скребут по внутреннему эпителию, так аккуратно выстилающему полые органы. Тёплые руки касаются моего лица, обеспокоено проводя до шеи и вторы движения несколько раз. Прикладываю немалые усилия, дабы разлепить слипшиеся от влаги ресницы. — Успокойся, милая. Светлые глаза партнёра по площадке наполнены ничем иным, как сопереживаем, волнением за столь хрупкое женское тело и определённо любовью, так умело обволакивающую мое бренное состояние на протяжении всего съемочного процесса и нескольких лет. Про таких не говорят приятель, но и статус друга явно не находит отголоски. Он близкий. И этого достаточно. — Юр, я не справляюсь. — шепчу я, всматриваясь в светлые глаза партнёра по площадке. Грустная улыбка озаряет его лицо, правой рукой обхватывает женскую голову, прижимаю к себе. Вдыхаю легкий запах парфюма, так приятно развивающегося от светлой рубашки актера. Небольшие судорожные вдохи кислорода в гримерном помещении возвращает в обыденную среду умиротворения. Когда рядом находился такой родной и такой далекий Тихон Жизневский, было проще. Он словно ощущал невидимые точки моего спокойствия. Верил в мои силы и ежесекундно вдохновлял. — Стеша, милая, ещё несколько недель и проект завершится. Потерпи, дорогая. — успокаивающе произносит Борисов, поглаживая выпирающие остистые отростки позвонков на моей спине. — Я хочу в Питер! К бабушке! — словно малое дитя вскрикиваю я, откровенно осознавая, что даже обычный статус родственницы приобрёл иные краски. Поддержала. Не признала свои ранее упущенные неудачи в моем воспитании, нет. Но позволила наслаждаться моим выбором и положением. И огоньки неподдельной радости зажгли светлые глаза бабушки. И мне стало невероятно уютно под взором ранее холодных глаз. — Ну же, успокойся, любая печаль становится почвой для возрастания неподдельного счастья. — несколько раз целует в макушку, поглаживая светлые волосы. И, как ни странно, осознаю, что в собственном организме так неумело справляющемся с психологическими проблемами, неожиданно вспыхнул гормональный бунт, вынуждающий переложить своеобразную ответственность с нервов на органы, отвечающие за продукцию гормонов. Однако тотальное недоверие к собственному телу лишь будоражит. И хоть в сотый раз ушные перепонки содрогнуться в фразе, что беременность протекает прекрасно, я попрошу сто первый. — Не расскажешь, что тебя так сильно гложет? — невесомо задает вопрос, словно прощупывая почву дозволения. Отрицательного качаю головой. — Пока нет, Юр, пока нет.

***

Отламываю небольшой кусочек свежеиспечённой булочки, от которой флюидами развеиваются ароматы корицы. Уголки губ непроизвольно приподнимаются в одобрительной улыбке. И он сидит рядом на небольшой возвышенности, медленно выдыхая остатки табачного дыма, недавно потушенной сигареты. Концы светлых мужских волос немного отрасли и мило поблескивают под натиском летней влажности столицы. — В общем, это моя знакомая… Он произносит спешно, немного зажевывая слова в грудной клетке. Лишь на несколько сантиметров приподнимаю тонкую кисть правой руки, всё ещё надеясь сохранить в тайне информацию о темноволосой девице на пороге его уютной питерской квартирки. — Не имеет значения. — отрывисто отвечаю я, ловя отголоски воспоминаний моего крайнего визита. И зачем я тогда заявилась? Возможно, потешить своё самолюбие? Вот, он сидит там за стенкой, страдает и плачет горькими слезами! Нет. Я просто, возможно, хотела почувствовать необходимость Тихона Жизневского в правде. А в итоге нашла ровесницу на пороге его жилплощади. — Хватит блять изображать, что тебе похуй! — вскрикивает мужчина, откидывая в сторону тёмный камушек средних размеров. — Я говорю об этом не для того, чтобы ты взяла ластик и стёрла из моего портфолио эту убогую характеристику! — Боже, да успокойся ты! Я и не собиралась портить твои мнимые бумажки для небесной канцелярии! Искренний смех шаровой молнией пронизывает вакуум, сформированный внутри наших тел. Серые глаза неустанно быстро бегают по моему лицу, словно стараясь запечатлеть любой мельчайший бугорок на моей коже. Дабы впечатать в память, вдолбить и намертво сохранить. — У меня с ней ничего не было. Она—новая партнерша в Александринском, пустил пожить на несколько дней, пока квартира для съема не освободится. — спокойно разъясняет Тихон, и я еле заметно дергаю головой вперёд. Не позволю ни единой клеточки своего бренного тельца усомниться в человеке, так откровенно обращающегося со всеми моими хрупкими составляющими на протяжении всего времени. — Я хочу извиниться. — За что именно? За то, что решила кинуть меня при всей актерской среде, испугавшись собственных чувств или за то, что не обрубила на корню, зарождающиеся эмоции? Брови сводятся на переносице, и я неловко сильно ударяю рядом сидящего мужчину по плечу. Усмехается, потирая повреждённую кожу от такого мощного удара стройной девушки. — Ты решил окончательно позволить совести загрызть меня? — наигранно возмущаюсь я, пережёвывая небольшой кусочек выпечки. Приятное послевкусие корицы разливается по слизистой оболочке рта, и живот одобрительно урчит. Улыбаюсь. — Ты похудела. Прикусываю язык на мысленно произнесённой фразе, которая буквально вызовет резонанс в наших и без того натянутых взаимоотношениях. Вместо этого еле заметный кивок и возвращение разговора в прежнее русло. — Извиниться за то, что позволила себе руководствоваться твоими эмоциями. Ведь сделав выбор находиться рядом со мной, ты так или иначе определил возможную вероятность ощутить боль. Наклоняется к моим рукам, аккуратно обволакивая губами хлебобулочное изделие. Тянет вверх и кусок выпечки оказывается в его рту. Недолго смокает, издавая довольной рык в качестве одобрения. Вкусно, бесспорно. — Хуйня. Я не обрекал себя на боль. Лишь на невероятный кайф, который испытываю рядом с тобой. — бодро заявляет Тихон, пережевывая сладость. — Да ты даже ругаешься очаровательно охуенно. Я бы в жизни не позволил себе это ни на что променять. — Скандалы обрекают нас на мысленную каторгу. В пустоту произношу я, рассматривая облака, так медленно плывущие по голубому небу. — Если на этой каторге жизни мне придётся утопать в твоих изумрудных глазах, вдыхать аромат свежесваренного латте от твоих волос и наслаждаться блеском твоей кожи под солнечным лучами, то я согласен. — Не слишком приторно? — усмехаясь интересуюсь я, рассматривая такие привычные (и без прикрас родные) глаза, обрамлённые большим количеством длинных темно-русых ресничек. Касается запястья, аккуратно притягивая к своим губам. Дотрагивается тёплым эпителием моей кожи, провоцируя разрастание тепловой волны в грудной клетке. Так или иначе, его касания—лучшее, что продуцировалось во мне. Буквально. — Вовсе нет. — улыбаясь отвечает Тиша, осторожно огибая правой рукой мою талию. Эмоция необходимости прокатывается по волнам лимфы. Становиться невероятно приятно от сказанных слов и до безумия противно от отсутствия идей для дальнейших действий. Отчитаться рядом—значит жить в страхе, что весь окружающий вакуум удовольствия может разорваться, а вновь поступить как глупая сука мне не позволят мозги и плод внутри. Так или иначе придётся набрать воздуха в грудную клетку, сжать кисти до боли в ногтях и признать маточное содержимое. И хоть звучит странно, но ощущается именно так. — Я не отпущу тебя, Стефания Александровна. Не в этой жизни. — Что насчёт следующей? — усмехаясь уточняю я, поглаживая коленку мужчины. Тёплый и родной. Иначе и не описать. И я смотрю на него, фиксируя каждую мельчайшую деталь в своей памяти. Собираю образ из частей своеобразного Лего. И хоть ни разу прежде не слышала о возможных положительных чувств, возникших также внезапно, как и усиленное сердцебиения от касаний друг друга. — Мой подарок, Стеф, все ещё ожидает восполнения. И если перелёт в Калининградскую область столь своеобразно неустойчивый организм в данном физическом состоянии возможен, то в тёплые страны маловероятен. Досадно, но есть вещи поважнее. — Прежде, чем поделиться чем-то хорошим с твоими родителями, нужно окончательно сформировать положительное внутри нашего вакуума. Тёплые губы касаются моих, аккуратно перебирая нижнюю губу. Влажный и одурманенный болью язык пробирается внутрь, нежно обволакивая своей атмосферой. Становится невероятно тошно от невосполнимых тактильных нежностей за эти дни. Было упущено столь большое количество касаний, нежных отпечатков на телах и приятных проникновений, что до конца жизни не наверстать. И всего будет мало. — Тиш. — мило шепчу я, располагая хрупкие ладони между нашими телами. — Я сделал что-то не так? Недоумевает. Поднимаюсь на ноги, отряхивая хлопковую ткань велосипедок. Аккуратно совершаю несколько шагов по обрыву, располагаясь в нескольких метрах напротив тела такого родного мужчины. Уголки губ непроизвольно приподнимаются в искаженной улыбке. — Следи. — уверенно прошу я, готовясь к изображению некой пантомимы. — Стеш… Выставляю руки перед собой, демонстрируя своеобразную паузу. Указательным пальцем тычу себе в грудную клетку, явно изображая местоимения. — Ты? Предположение мужчины оказывается верным. Еле заметно киваю в качестве подтверждения. Меняю направление указательного пальца на театрала, сидящего на зеленоватой траве. — Я? — отрицательно качаю головой из стороны в сторону, продолжая показывать пальцем на самого очаровательного мужчину. — Меня? Положительный кивок. Формирую сердечко из четырёх пальцев, аккуратно выставляя вперёд. — Стой! — радостно вскрикивает мужчина, явно смакуя мнимую произнесенность сказанных мной слов. — Ты меня любишь? Аккуратно наклоняю головой в качестве одобрения догадок и выставляю ладонь перед собой, желая утихомирить эмоции Тиши. Указательным пальцем вновь указываю на собственную грудную клетку и вторю движения с телом противоположного мужчины (показывая, но не касаясь ни единой жестикулярной конечностью). — Я и ты. Мы? Отрицательно качаю головой. — Нас? Да. Загибаю пальчики на правой руке, оставляя трое вытянутых сухожилий. Выставляю вперёд, после чего возвращаю конечность в прежнее положение. Сгибаю в виде схематического сердечка и, словно несмышлёное дитя, прикасаюсь к низу живота, где укрепился самый невероятный эмбрион на свете. Наш. — Нас будет трое? Риторический вопрос. Еле заметно киваю, и нелепые горячие слёзы обжигают тонкую кожу щёк. В серых глазах мужчины с голубоватыми оттенками нескончаемого удивления и радости скапливается жидкость, поблескивающая под яркими солнечными лучами. — Прости, но люблю я теперь не только тебя. Улыбаемся.

***