Секреты дома Рагнавиндр

      Крепус тогда сказал ему, прошептал на ухо, словно самую прекрасную похвалу, что его кровь вкуснее любого изысканного вина.       Недавно прошедший Луди Гарпастум откликался во все ещё не снятых украшения на территории всей винокурни. Он рассматривал их блеск на солнечных лучах, пока умелые руки Аделинды обрабатывали уродливый, размашистый укус на его шее.       Эйфория, на миг обувшая его среди виноградников испарилась - теперь он боялся смотреть на оставленный след, боялся даже думать о том, как Крепус легко мог его убить, слишком увлекшись.       Отец говорил ему, что у древнего рода Рагнавиндр было множество секретов, но Кэйа и подумать не мог, что такого рода.       Хотя, может быть, ему не следовало опасаться, ведь Крепус просил лишь об одной маленькой услуге? Но смышленый скептик, которым его взрастил родной отец, утверждал обратное - в расширившихся зрачках мужчины, в языке, что силился найти хотя бы ещё одну капельку алой жидкости на своих губах и жадных зубах, что разрывали тонкую кожу.       Мальчик, которому приказали проникнуть в дворянский род, видел это как возможность - притвориться жалобным, слабым, покорным, сняв с себя все подозрения, заняв идеальную позицию, чтобы однажды ударить в спину.       Мальчик же, которому совсем недавно стукнуло двенадцать, хотел лишь забиться в самый дальний угол винокурни и не выходить оттуда никогда; забыть проклятое бессилие и обуявший страх как страшный сон; взять свои слова назад.       Не позволить себя укусить.       Он мелко подрагивал, когда Аделинда ваткой в спирте промачивала алые проколы. В открытое окно подул ветер свободы и он ему прошептал: ещё есть возможность убежать.        - Молодой мастер Кэйа, - начала она тихо, нежно, чтобы не травмировать лишний раз потрепанную психику мальчика, - я напою вас сладким чаем и вам сразу станет лучше, потерпите немножко.       Но если он убежит... Он лишит себя не только крова; он подведет родного отца и всю свою нацию, что возложила свои надежды на его плечи.       Он жует во рту засохший язык и вместо тысячи проклятий, возмущений, претензий и крика ужаса у него вырывается потерянное, хриплое:        - Мастер- Он... О-он ведь?       Аделинда вздыхает по-доброму, словно её спрашивают о чём-то обыденном, например, почему иногда с неба капает вода. Она откладывает бутылочку на прикроватную тумбочку и вытаскивает бинт из аптечки.        - Род господина Крепуса идет корнями к моменту зарождения Старого Мондштадта - он невероятно силен и могущественен.       По прибытию в поместье Рагнавиндров Аделинда сразу полюбилась ему своим материнским теплом - которого ему так никогда и не дали вдоволь. Она таскала ему конфетки с кухни по ночам, когда он не мог уснуть из-за кошмаров, не забывая прятать помятые фантики в подолы платья; расчесывала его волосы нежно и терпеливо, сбрызгивая розовой водой; радовалась каждому камню, что показался Кэйе достаточно красивым, чтобы преподнести ей в подарке.       Бинт обматывается вокруг его горла слишком туго, кажется Кэйе - у него спирает дыхание. Вместе с промоченной отваром тканью вокруг него оплетают мягкие, но безмерно хладнокровные слова.        - Меньшее, что мы можем - это отплатить за защиту и за кров над нашей головой, что предоставляет нам наш щедрый господин, - она подвязывает бинт и поднимает взгляд таких же добрый и ласковых, стеклянных, глаз, всматриваясь в лазурь одинокой звезды, - не так ли?       Мягкими шагами служанка идет к гардеробу и достает чёрную водолазку.        - Юный господин, постарайтесь носить одежду с воротом, - она не говорит "надень"; она подразумевает, что это не единственный раз, с тревогой догадывается Кэйа, - господину Дилюку ещё слишком рано знать... о таком.       А Кэйа позабыл совсем о Дилюке.       Вторая волна страха нагоняет его, когда Аделинда терпеливо натягивает водолазку на некооперирующего мальчика.       Если Крепус... То, наверняка, и Дилюк.       Тот самый взбалмошный и набалованный Дилюк, с улыбкой, что затмевала солнце и нежностью, что была излишне для безымянного приемыша.       Тот самый Дилюк, что всегда отламывал ему больший кусок сластей, потому что Кэйа был слишком щупленьким и маленьким; потому что тому непременно нужно было много кушать. Тот самый Дилюк, что, сплетя цветочные короны, надевал самую красивую на Кэйю и засматривался на чужое лицо с румяными щеками.       Тот самый Дилюк, что всегда был рядом; что всегда помогал и поддерживал. Что рвался в драки, когда детвора закоулков Мондштадта дразнила Кэйю из-за его такой необычной внешности.       Что читал ему сказки до сих пор, приучая к чужеродному звучанию языков Тейвата. Что восхищенно слушал древние песни на забытом Богами языке в темноте гостиной.        - Пока он питается животными... и ему этого достаточно.       Легкое "пока" оглушает; Аделинда собирает в руки запачканные бинты и тонкой ладонью ворошит шёлковые локоны, пытаясь приободрить. От этого жеста Кэйю начинает тошнить, но у него нет права показать это чувство - он забивает его глубоко внутрь, пытаясь равнодушно смотреть в стену.        - И, юный господин Кэйа...       Её голос становится ещё слаще; от него такие же ощущения, как от слишком сладкого пирога с горой сбитых сливок, политых мёдом. В прикуску с приторно сладким чаем и карамельным сиропом.        - Спасибо вам, теперь кровь моей дочери не понадобится мастеру.       Её благодарность - искренняя и сахарная.       Кэйа где-то читал, что трупы отлично консервируются мёдом. Что человека кормят только мёдом до конца его дней - недолго, на самом деле. На таком рационе можно было выжить максимум - месяц. Потом его укладывали в каменный гроб, заполненный мёдом, отмачиваться. Спустя несколько лет вскрывают и продают на базарах этот мёд за невероятно высокую цену.       Одна ложка - и все болезни пройдут.       Мальчик думает - действительно ли ей так все равно на несчастного подкидыша? Или она, как и множество людей, выбирает меньшее зло? Да и вправе он, как порождение греха, осуждать таких людей?       Одна ложка для Аделинды - и её дочь в безопасности.       Может быть, это и есть то чего он достоин? Это - искупление для его грехов?       Она не ждёт его ответа - упорхает с хрустом накрахмаленных юбок и бросает через плечо:        - Через полчаса спускайтесь к ужину, на десерт будет ваш любимый медовый пудинг.       Слабость в его тельце настолько сильна, что даже руки получается поднять с трудом. Но на его дрожащих губах расцветает инородная усмешка - но ради пудинга же, верно?       После десерта Дилюк тянет его за рукав во двор; их любимое занятие ловить самых разнообразных бабочек. Крепус провожает их одобрительным взглядом: Кэйа думает, что его отец смотрел бы на него сейчас также.       Ведь он повел себя, как его учили с детства: мимикрировал, подчинился, имитировал чужой контроль над ситуацией.       Только вот Кэйа не уверен, что хотя бы какой-то контроль у него был. Мальчик ковырял пудинг и избегал встречи с одной из двух пар алых глаз.       Кэйа следует, как послушный ведомый, никчемно запинаясь на каждой ветке; чувствует, что вот-вот свалится, а Дилюк продолжит тащить его по земле с таким-то рвением.       Он сдается на третьем камне, закрывает глаза и предвкушает, как его тело свалится мешком картошки на почву; представляет, как царапает коленки и ударяется затылком об гальку. Кэйа предвкушает темноту и её спокойствие, где он может наконец быть в безопасности.       Где ему не придется убегать от кровожадных тварей, что были его народом на темных землях ранее прекрасной Каенрии и где ему не придётся подставлять шею острым клыкам, просто потому что он не может сбежать.       Его ослабевшего, словно по готовности, ловят горячие ручонки. Стыд вырывает его из предвкушения умиротворения: он вспоминает, что, вообще-то, с другом, которого он очень ценит, на прогулке - а еще, что он выглядит как идиот и слабак.        - П-прости, Дилюк..       В ответ его обнимают лишь крепче.        - Ничего, Кэйа, со мной ты можешь быть слабым, я защищу тебя!       Лазурный глаз распахивается и цепляется за чужое лицо. Мальчик напротив него улыбается горделиво и добродушно, как мог только он.       Но, впервые, в его улыбке маленький Кэйа больше не видит солнца и тепла, дружбы и любви.       Всё что он видит - небольшие, но не по-человечески острые, клыки среди белоснежного ряда зубов.