Секреты дома Рагнавиндр

      На его родине быть слабым означало погибнуть страшной смертью. Это означало сдаться в руки чудовищам, что были твоей крови; позволить забрать себя в недра тьмы и присоединиться к их погибели; потерять свой голос в криках боли, гнева и беспомощности.       Кэйа до сих пор чувствовал смертельную усталость с того самого раза, в саду. Слабость порождала беспомощность, а беспомощность - таким же образом слюна у собаки вырабатывалась от голода - тревогу и страх.       Отец неустанно пугал, перечисляя как легко его, маленького и слабого, могут убить, замучать, если тот хотя бы на секунду расслабится, перестанет смотреть за свое плечо, в ожидании преследования. Нормальные отцы, наверное, рассказывали детям сказки на ночь, но не его - тот с безумным блеском в глазах в деталях рассказывал, как тётю Кэйи разорвали клыками прямо у него на глазах; как голова лучшего друга отлетела ему в ноги при первой волне кары Селестии.       Как рыдала мать, когда ей пропороли живот, ведь та допустила себе непозволительную роскошь - она расслабилась, отошла слишком далеко от группы, чтобы собрать выжившие после катастрофы цветы, сплести венок своему сыну, порадовать его хоть немножко. Зажечь огонек в потухших с рождения глазах - в глазах, что блистали той же лазурью как её собственные.       Как бы то ни было, Кэйа был рад, что Дилюк не слышал с детства о погибели, грехах и проклятьях. Его защитный кокон - тепло родного дома, безопасность, любящий отец и солнечная родина. Пока незрелое сознание Дилюка занимал вопрос слаймов за рекой и избежание уроков музыки с крайне придирчивым преподавателем из Шумеру, Кэйа пытался греться в его лучах и не подавать вид, что ему хочется сорваться с места и достать спрятанный кинжал при каждом подозрительном шорохе.       Но, к своему удивлению, Кэйе не получалось ему завидовать. В лихорадочном бреду отец ему сказал, прежде чем уйти не попрощавшись, что каждый в жизни получает по своим заслугам. Много ли мог заслужить ребёнок, что родился в полдень катастрофы, лишённый прошлого и будущего?       - ...и вот фея превратилась в морозный поток и повела упорную принцессу через высокие снежные горы.       - И что было дальше?       - А что было дальше узнаем завтра, сынок, уже слишком поздно, пора по кроваткам.       Кэйа сморгнул плеву грёз и ужасов, подчиняясь знакомым голосам, что вернули его в реальность. Крепус читал им сказку, усадив мальчиков на свои колени.       Дилюк надулся капризно, недовольный окончание сказки на самом интересном момент - а ещё тому, что уже пора спать: дали бы ему волю засыпать к рассвету, так бы и делал наверняка.       - Сын, сам знаешь, что не станешь сильным рыцарем, если не будешь рано ложиться спать, - Крепус видел своего сына насквозь, - вот бери пример с Кэйи.       Ладонь, что обычно ворошила его волосы в такие уютные вечера все чаще оказывалась на вороте водолазки, под самым первым укусом. Чужая широкая грудь - слишком горячая, а голос слишком приторный. За несколько дней вся атмосфера будто кардинально поменялась, рождая неуютное смятение внутри.       - Кэйа понимает, как важен полноценный сон, - впервые за вечер палец цепляет водолазку и нежно очерчивает зажившие ранки, - не так ли, малыш?       От щекочущего чувства на чувствительной плоти, Кэйа замирает, не дыша: неужели, уже время? Неужели, Крепус уже проголодался? Он рассчитывал, что у него больше будет времени, подготовиться - физически, морально. Но большой палец, надавивший на корочку и успешно её разломавший, не ждёт.       Кэйа почувствовал, как маленькая капля в миг впиталась в ткань водолазки. Кивает в ответ на вопрос замедленно, лишь бы скинуть ладонь из-под ворота. В пустых оленьих глазах чучела отражается камин за их спинами - на них смотреть приятнее, чем на ищущие подтверждения с его стороны, непонятного одобрения большие алые - как кровь, как глаза Крепуса - глаза Дилюка.       Глаза оленя - пустые и им можно доверять; даже потухающий огонь не распаляет в них жизнь.       - Идите в свои комнаты, дети, я приду попозже и уложу вас спать.       Обещание. Приказ.       В тумане он идет за недовольно бурчащим Дилюком и совершенно не слушает его рассказы, что бы тот увлекательного мог сделать, если бы его не отправили спать. Потом прощается с ним и желает хорошего сна. Захлопывает дверь и думает, что зря ему не выдали ключ к собственной комнате.       В последнее время Кэйа многое ставит под сомнение и находит раз за разом отвратительные объяснения всему: а что если эту комнату, что стала его первым домом, с прекрасными лазурными балдахинами и огромным окном, дали ему даже не из-за жалости и щедрости? С одной стороны было приятно понимать, что к чему; с другой стороны... С другой стороны, что хотелось ребенку больше всего, кроме как безоговорочной заботы, сочувствия и щедрости?       Ключа нет, чтобы можно было спокойно входить в комнату и выходить, когда вздумается. Очень удобно. И очень неприятно. В голову пришла глупая мысль: подпереть ручку стулом. Но это означало бы сопротивление, не только Крепусу - но и планам отца. А этого Кэйа не мог позволить, ведь расстрой, посрами он своего отца, тот и оставит его здесь навсегда, никогда не вернется и забудет его.       Поэтому он медленно садится на кровать и считает тиканье часов, рассматривая падающий свет на ковер из-под щели двери. Напрягается каждый раз, когда видит мимо порхающую тень туфелек служанок. Коротает так пять минут, десять и, сам не осознавая, постепенно падает к Морфею в объятия.       Его будит хлопок двери и щелчок замка.       Доски старого дома благородно скрипят под подошвами дорогих туфлей. Накрахмаленная постель хрустит под чужим весом. Ладонь нежно переворачивает его на спину.       Собственное тело повинуется, словно отделенное от инстинктов, требующих убраться отсюда, сбежать.       - Кэйа, малыш, можно попросить тебя ещё об одной услуге?       Мальчик догадывается, что это риторический вопрос: алые глаза, что при солнечных лучах искрятся теплом и уютом, горят в темноте холодно и оголодавши. Но мужчина смиренно ждёт ответа - дает иллюзию выбора, думает Кэйа.       Перед ним больше не талантливый купец, заботливый отец и не гениальный предприниматель - перед ним лишь голодный зверь, даже не человек. Не настолько слабый, чтобы манипулировать им стало невероятно легко, но все же, более уязвимый в раскрытом секрете: кому как не Кэйе было в этом разбираться?       И все же, сверкающие клыки пугают, какие бы ужасы не повидал мальчик в своей жизни - но не может ничего поделать, кроме как ответить так, как хотел бы его родной отец.       - Конечно, господин Крепус.       Чужое тело слишком тяжелое - дыхание спирает в миг, когда мужчина оказывается на нём. Распушенные алые локоны бережно прикрывают глаза, а пальцы оттягивают ворот. Крепус целует его, утешающе, под ушком и чуть ниже, пробуждая табуны мурашек своей нежданной лаской - тепло, что разливается по телу от этого такое инородное и, несмотря на ситуацию, пугающе приятное - никто никогда не дарил ему свое тепло так просто.       Как опытный винодел, Крепус как никто другой знал, как насладиться самым изысканным вином.       Сначала - подготовить к употреблению, нежно распаковать драгоценное лакомство: аккуратно закатать ворот, чтобы тот не мешал дегустации. Полюбоваться карамельным цветом кожи в блеклом свете луны. Вдохнуть, уткнувшись носом в тонкую ключицу, запах юности, мыла из закатника и пряного страха. Прокусить тонкую кожу и сделать первый глоток - но не глотать сразу: подержать во рту, слегка поиграть с алой жидкостью языком, прочувствовать букет. А потом проглотить медленно, наслаждаясь каждой секундой.              - Кэ?       Голос Дилюка заставляет обоих дёрнуться - глаз Кэйи скользит к щёлке света под дверью и сразу же замечает небольшие ступни, что отбрасывают тень на ковер.       - Ты ведь не спишь? Пойдем смотреть на звёзды?       Вся нежность Крепуса испаряется с жестокой рукой у него на губах, приказывающей ему молчать - но мужчина не перестает пить его кровь, лишь прижимает все крепче, до хрустящих ребер, и кусает сильнее так, что Кэйе кажется, что тот вот-вот порвет его артерию.       - Заснул уже что ли? - недовольно говорит сам с собой Дилюк, уже тише, - с ним совсем не повеселишься...       Кэйа отворачивается от Крепуса, отворачивается от двери, за которой стоит Дилюк. Чужие руки, тело усыпляют своим теплом и ещё чем-то совершенно нечеловеческим - разум будто рассыпается по комнате, а над мыслями теряется контроль: в голову лезут мысли о шёлковой гриве Сахарка, о ненавистном томатном супе, которым пыталась покормить его Аделинда, о ящерице, что пряталась за колодцем у амбара. О том, как ему нравится быть в объятиях впервые за долгое время, даже в таких, не безвозмездных, требующих чего-то взамен.       Это не объятия Дилюка - неказистые, неловкие; это объятия властные; руками, что знают как защищать и как подчинять - таким сильными, из-под которых не вырваться. Он не может ничего поделать, как почувствовать себя в безопасности, не смотря на абсурдность ситуации.       Маленькая ладошка разжимается на широком запястье и он послушно утыкается в удушающую ладонь ртом - и за окном, за лазурными балдахинами и позолоченными кисточками, в темноте густой ночи, с благородным размахом широких рогов и пустотой остекленевших глаз - марал.       Животное, вероятно, забрело куда не нужно, прямо под пасть местным хищникам; Кэйа чувствует из-за его немигающего взгляда, что ему не скрыться ни от кого. В пустых глазах отражается свет горящих окон поместья; мальчик отчего-то не находит сил отвести взгляд.       Животное смотрит беспристрастно на перегруженного эмоционально мальчика - как стараясь сдержаться от излишних всхлипов, чтобы не рассердить мастера и не всполошить несведущего Дилюка, он неосознанного концентрируется на боли. Наклоняет голову насмешливо, когда увлекшийся вампир усаживает на колени мальчика, как скользит пальцами по тонкому телу, острыми ногтями жадно цепляясь за тонкую ткань сорочки.       За каждую пролитую слезу, папа бил его по щекам. И все же, он не может не позволить слезам бессилия собраться у уголков глаз; однако, не роняет ни капли, следуя отеческому навету.       Кэйа просыпает в темной комнате, распахивая глаза в панике. Он с усмешкой думает - надо же, уже взрослый человек, но все равно поддается старым кошмарам, как будто маленький, никчемный, слабый мальчик.       Сонливость как рукой сняло, отчего он попытался встать с кровати, но с тревогой обнаружил, что его тело не отзывается: руки тяжелее вселенной, а тело будто наполнилось ватой.       Его комната в темноте кажется чужеродной, пугающей, незнакомой - сердце начинает биться в панике от сюрреализма происходящего.       На груди что-то тяжелое. Медленно, с невероятным трудом он переводит взгляд ниже, лишь для того чтобы встретиться со стеклянными глазами.       Почерневшая голова благородного оленя приютилась у него над сердцем, как его верный и бессердечный хранитель и тюремщик. Но достаточно моргнуть - и нечёткая фигура расплывается в полумраке рассвета.       Кэйа не видел его так близко уже давно; чёрный марал прятался в периферии его зрения все эти три года, пропадая лишь с тенями в полдень.       На третий же год, Дилюк Рагнавиндр вернулся в Мондштадт.