Сказки бабушки Грин
21 июля 2022 г., 08:10
Мальчишка зашёл без стука, робко и тихо, словно мышонок в высокой траве. На губах женщины расцвела немного удивлённая ухмылка. Тедди Люпин никогда не отличался прилежностью, скромностью и аккуратностью. Юный Пуффендуец — ураган из плоти и крови. Буря, заточённая в тело худощавого, по-лисьи улыбчивого подростка. Смесь стремительной скорости, неуклюжести и саднящего желания найди себе приключения на задницу.
«Весь в покойную мать», — из раза в раз, с печалью на сердце отмечала старая профессор Защиты от Тёмных искусств. Не смотря на преклонный возраст, она прекрасно помнила родителей мальчика. Отец его — Ремус Люпин — был близким другом женщины. Мать — смелая, юная воительница Нимфадора Тонкс — девушка с пламенем в сердце и безграничной отвагой — когда-то была одной из лучших её учениц.
— Зачем пожаловал, Мышонок? — голос у профессора не по возрасту едкий и звонкий. Это всегда удивляло Тедди и других её студентов. Казалось бы, такая старая перечница — чихнёшь на неё и развалится косточка к косточке, словно ветхий карточный домик, но вещала женщина всегда громким, быстрым и стальным голосом.
— Дарси, мне уже шестнадцать, я мужчина, а не мальчик. Не стоит ли оставить детское прозвище в прошлом? — Тедди развалился прямо на полу, согнув длинные, худые ноги в позе лотоса. В спальне профессора Грин неизменно пахло старинным деревом, порохом, огневиске (подросток познакомился с этим напитком на четвёртом курсе, блевал потом дальше, чем видел, и запах данного пойла не забыл бы и на смертном одре), миндальным печеньем и крепким куревом.
Напоминание юнца, сказанное таким важным и деловым тоном, вызвало у женщины лишь усталый, змеиный оскал. Сколько она повидала на своём веку таких вот шестнадцатилетних, самонадеянных глупцов, что спешили поскорее вырасти, хлебнуть взрослой, самостоятельной жизни с полна. Что уж разглагольствовать — сама такой была.
— А мне давно за пятьдесят и в стенах Хогвартса я тебе не «Дарсия» и не «Бабуля До». Да и бесцеремонно вваливаться в комнату учителя в её выходной — вопиющее невежество, Люпин, — победная улыбка на тонких, сухих губах и лучики морщинок, разбежавшиеся вокруг глаз, мгновенно сделали лицо профессора похожим на лица злых ведьм из сказок, которыми Тедди пугали в детстве.
— За пятьдесят? Я думал, тебе лет двести, не меньше, — нахальный, дерзкий щенок. Эта черта досталась мальцу не от матери и не от отца. Дарсия Грин собственноручно взрастила в мальчике маленькую копию себя — с язвительными фразочками, сарказмом через слово и чрезмерным хамством. Женщина никогда бы в этом не призналась, но в мелком Люпине она души не чаяла.
Ну знаете, сын, которого у неё никогда не было и бла-бла-бла. Тедди до жути назойливый, дотошный, раздражающий, шумный, да и уши подростку хочется надрать чаще, чем прижать к груди и поцеловать в макушку, но Дарсия любила это юное чудовище дарование без всяких сомнений.
— Не язви, щенок, молоко на губах не обсохло, — спокойно, без нотки раздражения или строгости проговорила декан Когтеврана. Тедди даже чуть-чуть обидно. Он ожидал куда более бурной реакции, но глупейшим образом прогадал. — Раз уж осмелился потревожить мой покой в последний день, когда я могла бы отдохнуть от вас, спиногрызов: иди, разогрей воду на чай и достань печенье из серванта.
Лицо взрослого, на секундочку, шестнадцатилетнего Люпина озарил детский, умилительный восторг. Почти такой же очаровашка, как и десять лет назад, но за уши оттаскать хотелось сильнее, чем в те времена. Тедди поднялся с пола, оттряхнул с джинсов налипшие пылинки и потянулся совершенно по-кошачьи.
— Моё любимое — с шоколадной крошкой и вишнями? — интонация у мальчишки точь в точь как у щенка, выпрашивающего у хозяина лакомство. Ну, точнее, Грин была уверена, умей щенок разговаривать, то клянчил бы вкусности именно таким вот Люпиновским тоном. Чтобы собственная теория подтвердилась, ведьма окинула крестника быстрым взглядом — казалось, будь у Пуффендуйца хвост, он бы им повилял. Хотя, отрастить хвост для подростка-метаморфа — сущие пустяки.
— Да, Лапушка, твоё любимое.
Радостный, солнечно улыбающийся подросток даже забыл упрекнуть женщину в ласковом прозвище, от которых он воротил нос последние года два, как только на лице появились первые признаки растительности.
Дарсия называла эти «признаки» очаровательным, детским пушком, Тедди — брутальной щетиной, и споры эти продолжались целую вечность, пока их кто-нибудь не разнимал.
«Магия — это удобно», — меланхолично думала Грин, сидя в своем плетёном кресле-качалке, пока подросток суетился и накрывал на стол. Взмах палочки — и вода в красивом посеребрённом чайнике забурлила-зашипела-закипела, радушно приглашая на чаепитие. Ещё один взмах — и дверцы серванта распахнулись, поток магии выхватил из недр захламленного шкафа пачку ароматного печенья и приземлил его на стол, рядом с чайником, жестяной банкой с чаем и двумя кружками, которые тоже оказались здесь благодаря манипуляциям юного колдуна.
— Позёр.
— Ты просто завидуешь мне. Тётя Джинни рассказывала, что бытовые заклинания всегда выходили у тебя отвратительно и ты могла взорвать кастрюлю с супом в попытках приготовить ужин.
— Бестолочь, помахать пару раз палочкой, вместо лишних телодвижений — это не бытовая магия, это лень.
— Ты злая.
— А ты занудный, но я же молчу.
Дарсия глубоко вздохнула, на секунду прикрыла глаза, затем быстро проговорила:
— Так, ладно, и я, и ты знаем, что словесные баталия могут продолжаться весь день. Этим ты весь в отца. Чего пришёл то? Задолбал остальных преподавателей школы и решил прицепиться ко мне? — Упоминание об отце больно резануло по слуху, но Тедди привык, поэтому лицо его продолжало выражать раздражающую нахальность и оптимизм.
Люпин поморщился и покачал головой. Пока в голове подростка происходила сложная мозговая деятельность в попытке собрать все мысли воедино, женщина разлила земляничный чай по чашкам и вскрыла пергаментную бумагу, за которой скрывалось любимое лакомство мальчишки. Декан Когтеврана сделала немаленький глоток обжигающего напитка, не обращая внимания не боль. Чай отозвался на языке и губах привкусом августовского вечера, тёплого ветра, запутавшегося в волосах и заразительным смехом семейства Поттеров-Уизли.
Волосы Тедди градиентно окрасились из небесно-лазурного в жвачно-розовый, плечи подростка поникли, сам он опустил смущенный взгляд в пол.
— Я знаю, ты не любишь говорить о прошлом… — Начал Пуффендуец, с трудом пересилив желание убежать от пристального, выжидающего взгляда огромных, чернильно-угольных зрачков.
— О, малыш Тедди Люпин соскучился по сказкам бабули Грин? — елейно и приторно проскрипела женщина, насмехаясь и театрально вскидывая соболиные брови.
Дарсии Грин перевалило за пятьдесят, но выглядела она едва ли моложе Макгонагалл. Магические войны, Первая и Вторая, оставили на женщине неизгладимый отпечаток уродства, разбитости и отчаяния. Она потеряла многое и многих: родных, друзей, приятелей, коллег, учителей, учеников. Саму себя, возможно. Тедди казалось, что если бы у Войны было лицо, то это было бы лицо Дарсии Грин. Безумное, трагично-уродливое, испещренное морщинами и шрамами, задумчивое и затаённое. Лицо хищницы, израненной и истекающей кровью, желающей умереть, но живой вопреки всему.
— Не издевайся, — тихо прошептал мальчик. Это развеселило женщину пуще прежнего. Как же легко с этого ребёнка сорвалась маска самоуверенного, наглого, обезбашенного мужчины, обнажилось беззащитное нутро.
— Как скажешь, Мышонок, — женщина выудила из кармана домашней мантии пачку маггловских сигарет и раскурила одну из них. Комната наполнилась едким, стелющимся дымом. — Тебе повезло, иногда на меня нападают приступы доброты. Тащи сундук, расскажу тебе пару страшилок из своей молодости.
При Тедди Дарсия открывала сундук всего два раза. Первый — когда он был ещё совсем крохой, она тогда достала из него небольшой маггловский, неподвижный снимок его смеющихся родителей, лица которых было измазано тортом. Второй — в этот дождливый, пасмурный вечер.
Дарсия выхватила из рук юноши дорогую сердцу вещь, возможно излишне резко и грубо, расположила на коленях и, щёлкнув замочком, распахнула крышку. Нутро сундука пестрело и цепляло взгляд множеством диковинных вещиц, безделушек, камушков, пёрышек, украшений, бусин и даже фантиков из-под конфет. Немного порывшись, женщина выудила с самого дна стопку колдографий, перевязанных изумрудной шёлковой лентой. Перебирала снимки дрожащими, морщинистыми руками. Иногда улыбалась, иногда хмурилась, иногда качала головой.
Грин выхватывала из стопки и вкладывала в руки парня фотокарточки в каком-то хаотичном, понятном только ей самой порядке.
Перед глазами проносился ураган из губ, глаз, носов, волос, шрамиков, веснушек, родинок и улыбок. Некоторые лица были знакомы, некоторые мальчик видел впервые.
— О величии эпохи спросите у раздавленных ею, — горько молвила женщина, поджимая дрожащие губы. С зажившей раны вранье, такие раны не заживут никогда вновь содрало тонкую и без того хрупкую, защитную корочку. Воспоминания нахлынули ворохом призраков прошлого.
— Кто этот дядька? — Тедди выхватил из стопки одну колдографию и показал профессору.
Лунно-серые глаза, похожие на капли серебра. Тёмные кудри. Красивый, изогнутый в совершенно незаметной улыбке, рот.
Дарсия медленно выдохнула и поджала сухие губы.
Прошло тридцать семь лет.
Женщина помнила их прощание.
Помнила крошечную надежду, что они действительно смогут пронести свою любовь через войну.
Помнила каждое из обещаний, которые они шептали друг другу в слезах и которые не смогли сдержать.
Регулус Арктурус Блэк погиб летом 1979 года, не дожив до возвращения сбежавшей от родителей Дарсии всего два дня.
— Не побоюсь громких слов, дружок, — кисло улыбнулась женщина. — Это любовь всей моей жизни.
— Не похож на дядю Адама, — возмутился юноша.
— За Адама я вышла замуж, — грустно проговорила волшебница, с теплотой вспоминая магглорожденного мужчину, который никогда не требовал от неё той же любви, но всегда был рядом. — А этого человека, мальчик мой, я любила. Регулус Блэк. Все мужчины после смерти Регулуса говорили для меня его голосом.
— Ну и жуть.
— Полюбишь кого-нибудь и поймешь, — деланно-строго проворчала женщина, но не смогла сдержать улыбку. — Ещё чая?
Тедди кивнул.
«Ты умер», — подумала волшебница, разливая ягодный напиток по чашкам, — «а я прожила с тобой ещё тридцать семь лет. Может отпустишь меня хотя бы сейчас? Ну пожалуйста».
