Сахарный Порок

Кто ты, когда на тебя никто не смотрит?

Капли воды безудержно бьют по стеклу душевой кабинки. Из-за горячей струи душно, неприятно, Чимин задыхается от пара. Он опирается ладонью о влажный кафель и опускает голову, старательно пытаясь успокоиться и удержать равновесие. Чимин осторожно проходится пальцами по собственному телу. Внутри всё болезненно сжимается, он кусает губы в отвращении. На нежной коже бесконечные синяки и засосы после ночи, когда его вдалбливал в постель очередной клиент. Чимин зажмуривается, в глухом отчаянии мечтая прекратить ощущать жалость, которая сдавливает виски. Он крутит вентиль до предела, напор воды становится ещё сильнее. Ещё немного — и Чимин захлебнется. Он ненавидит жалость, а сейчас сам ею и давится, отчаянно кусая губы. Его никто жалеть не собирается, Чимин сам за себя. Он не любит плакать. Лицо после этого всегда некрасиво опухает, хозяину это очень не нравится. А наказание — дело не из самых приятных. Но иногда бывают такие дни, когда Чимин осознает: он не вывозит. Обычно эта мысль приходит в голову после особо буйных клиентов. Чимин так и не научился быть полностью покорным, это его убивает: физически и морально он не справляется. Многие работники этого борделя приняли свою судьбу: у них попросту не было выбора. Никто не спрашивал их о том, хотят ли они быть подстилками для людей из верхов, чья репутация стоит дороже их жизней. Никто не спрашивал их, хотят ли они продавать свое тело за возможность существовать. Ни один из работников борделя не пришёл сюда по собственному желанию: кто-то совершил непоправимую ошибку, за что расплачивался самым мерзким образом из всех существующих, кто-то перешёл дорогу влиятельному человеку, кого-то привела нужда, а кого-то — почти наивная доверчивость. Из борделя просто так никогда не уходят. Отсюда сбежать почти невозможно — Чимин знает это на своём опыте. Те, кто однажды попали в бордель, навсегда теряют шанс на жизнь. Чимин старательно намывает тело, словно в бреду растирая мочалкой белоснежную кожу, будто это поможет ему смыть с себя грязь. Тело жжет, оно покрывается красными пятнами, но грязь остаётся на нем, её смыть невозможно. Когда Чимин это понимает, тяжело оседает на пол, беспомощно прикрыв лицо ладонями. Он едва сдерживает себя, чтобы позорно не завыть от съедающей его тоски и отчаяния. В ванную бесцеремонно врывается запыхавшийся Тэхен, на ходу с явным отвращением снимая с себя остатки одежды. — Этот ебанный фетишист скоро доведёт меня до могилы, — злостно шепчет, метая молнии взглядом, — надеюсь, он откинется прежде, чем сведёт меня с ума. Тэхен выглядит устало. Он всеми силами старается спрятать обиду, которая сердце ему разрывает, глубоко внутри себя, замаскировав её под напускное равнодушие к собственной участи и хроническое негодование. Но даже несмотря на это, Чимин его обиду на себе чувствует, мечтает о том, что Тэхен больше никогда её не ощущал. — Когда-нибудь это закончится, — Чимин выглядит не лучше и даже не старается скрыть собственное отчаяние, которое под кожу въедается, оставляя уродливые шрамы. С Тэхёном можно, Тэхён свой. — Как там говорят? Главное — не терять надежды? — Чимин всеми силами старается улыбнуться, но выходит это из рук вон плохо, даже болезненно. — Даже если кажется, что выхода нет. И Чимин верит в то, что когда-нибудь они смогут выбраться из мрака. Вместе. — Иди сюда, Тэхён-а, —Чимин подзывает его к себе, Ким улыбается. Он с шумом вваливается в душевую кабинку, неодобрительно окидывая Чимина взглядом — тот весь в синяках и засосах, знатно измученный и ослабевший. — Ты ужасно исхудал! — цокает языком, касаясь его за талию. — Посмотри на себя: кожа да кости! Чимин виновато опускает голову, тупо пялится в пол. Хочет вымолвить извинение, но понимает, что не может. Тэхён беспокоится, переживает за него совершенно искренне. А он не может найти в себе силы, чтобы поесть. Порой даже специально изводит себя, думая, что это хоть как-то перекроет внутреннюю боль. Ошибается. — Завтра ночью мы должны быть во все оружии, приезжают какие-то очень важные гости на переговоры, — Тэхён задумчиво смотрит на чиминовы ключицы и принимается растирать ментоловый гель по нежной коже друга. — Я так устал от всего этого, — Чимин признается почти стыдливо, — я так слаб в последнее время. — Нам нужно немного подождать, Чимин, — Тэхён берет его за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза, и говорит, улыбаясь квадратно — как делает только для него единственного, — помнишь, мы хотели съездить в Пусан вместе, когда сбежим отсюда? — Помню, — судорожно выдыхает. Иногда бывают такие дни, когда Чимин забывает, зачем он продолжает выживать, — он с этим поделать ничего не может, Чимин не такой сильный, каким является его друг. Тэхён попал в бордель гораздо раньше Чимина: его отправил сюда родной брат в борьбе за огромное наследство. Чимин знает: когда все закончится, он обязательно будет счастлив. У него, кроме отчаянной надежды и беспрекословной веры в будущее, ничего нет.

***

Юнги устало откидывает голову на кожаную обивку дивана и удовлетворенно выпивает виски. Приглушенная музыка давит на черепную коробку, заставляя того поморщиться и вспомнить, что он терпеть не может шумные клубы, а тем более — бордели, пусть и самые элитные во всем Сеуле. — Приятно иметь с вами дело, господин Мин, — Чхве Минсок не без усилия прогибается в уродливом поклоне, стараясь вложить в этот незамысловатый жест максимум подхалимства. Юнги с трудом борется с желанием с отвращением закатить глаза и едва ли не проигрывает, но вовремя берет себя в руки и одним щелчком пальца возвращает прежнюю отстраненность. — Постарайся обойтись без лишних жертв в этот раз, мы же не животные, — брезгливо изрекает. — Всё будет в лучшем виде! — Свободен. Минсок в очередной раз совершает низкий поклон и поспешно удаляется, на ходу вытирая выступивший на лбу пот салфеткой. Юнги скучающим взглядом оглядывает танцпол, на котором крутятся самые элитные шлюхи города. Без особого интереса разглядывает девушек и парней, отмечая про себя их особое поведение и повадки почти под копирку. Кажется, сам Намджун, хозяин борделя, участвует в их обучении, потому что иначе Юнги объяснить не может, почему эти юноши и девушки собрали в себе все больные фетиши мужчины. Взгляд невольно задерживается на одной светлой макушке. Парень в лёгкой полупрозрачной блузке расслабленно кружится в танце, не обращая внимания на окружающий мир и похотливые взгляды других мужчин. Будто он не элитная шлюха, а непорочный мальчик с самой чистой душой, который совершенно случайно попал в это место без всяких намерений. Парень без особых усилий выгибается в спине, — Юнги с лёгкостью может разглядеть под прозрачной тканью болезненно выступающие ребра и ключицы. Движения у юноши мягкие, грациозные, плавные — словно этот танец он знает наизусть, будто танцует с самого рождения. Это качество значительно отличает его от остальных — он даже не особо старается, чтобы понравиться клиентам. Остальные из кожи вон лезут, чтобы обратить на себя внимание мужчин, а этому мальчику всё нипочём. — Понравился? — Намджун, проследив изучающим взглядом за Юнги, подходит к нему неожиданно. Мин, привыкший к такому за долгие годы своей деятельности, даже не отшатывается. —Это Пак Чимин. Очаровательный, правда? Попал ко мне в бордель около шести месяцев назад. Ещё мальчик совсем — всего девятнадцать лет, представляешь? Его здесь клиенты обожают. Вроде как до борделя работал актёром балетного театра. В первый месяц был диким, не прогибался ни за что, отказывался есть, мыться и спать, пытался себя покалечить. Пришлось качать в него сильные препараты. Юнги одолевает странный приступ необъяснимой злобы. Он давится воздухом, услышав эти слова. То, как беспечно говорит об этом Намджун, выбивает из его лёгких воздух, но вида он не подает. — Каким образом он попал сюда? — холодно изрекает, задумавшись о чём-то своём. — Его привели сюда в бессознательном состоянии и попросили "позаботиться". Ничего больше не знаю. — Я хочу снять его на сегодня. — Если мне не изменяет память, то ты говорил, что терпеть не можешь "грязные" тела. Неужели случилось что-то, что заставило тебя передумать? Действительно, что случилось? Разве Чимин чем-то отличается от всех шлюх в этом месте? Что заставило Юнги принять это решение? А что, если он заразный? Мин всегда был ярым противником случайных связей в подобных местах. Однако в голове сработал переключатель, который снёс все тормоза. Он хочет этого мальчишку. — Ничего особенного, — говорит без особого интереса, — мне просто очень любопытно. — Будь уверен, ты не разочаруешься. Мой Чимин здесь самый желанный товар, — горделиво расправив плечи, говорит Намджун, странно улыбнувшись. Юнги хочется зарядить по его лицу чём-нибудь тяжёлым. Если Намджун не прекратит, он непременно сделает это.

***

Чимин стоит напротив двери в комнату номер двадцать один, не шевелясь. Ладонь застывает на ручке, так и не решаясь повернуть её и войти. Он тяжело дышит, с явным усилием удерживаясь на ногах. Голову кружит от недавно выпитых подавителей, к горлу подступает тошнота, тело горит. Сегодня Чимин не должен был работать — у него заслуженный выходной. Он был так рад этому факту, что казалось: его незамысловатой радости хватит на весь мир. Но Намджун быстро опустил его с небес, заставив больно удариться о землю. Когда он сказал, что альфа хочет именно его на сегодняшнюю ночь, у Чимина земля из-под ног ушла, мир с ног на голову перевернулся. Понятный только ему страх сковал его, не оставляя шанса выдохнуть. Чимин напрягся, нахмурился и сжался. Однако бояться времени почти не осталось; он поспешно выпил двойную дозу подавителей, слишком поздно заметив, что его аромат снова начал проявляться — это был очень плохой знак. Доктор Ким, когда узнает, сколько таблеток выпил Чимин, очевидно, придёт в бешенство. Однако омега не хотел рисковать, он не мог допустить страшных последствий. Чимин резким движением открывает дверь номера. Задерживает дыхание, увидев мужчину в дорогом чёрном костюме, который скучающе наблюдает за видом из окна. У него руки в карманах, золотые часы и прямая осанка — первое, что успел заметить Чимин. А ещё он явно отличался от предыдущих посетителей этого места: обычно в бордель приходят люди с жутко уродливой душой и телом, которые не могут найти себе пару, даже имея при себе огромный капитал. Однако внешняя привлекательность незнакомца насторожила ещё больше — Чимин сжался от мысли о том, что он может быть хуже, чем они. — Раздевайся, — Чимин вздрогнул от его тона и интонации, которые совершенно отличались от того, что приходилось слышать ранее. Что-то почти нежное, почти неравнодушное, почти мягкое. Омега не успел изумиться, как до него дошёл смысл сказанного: ему нужно раздеться — и чем быстрее, тем лучше — потому что по-другому быть не может. Чимин начинает забываться. Он всё равно был и остаётся шлюхой. Дорогой, элитной, но все ещё «ничейной», ненужной, пустой. Чимин всеми силами старается отогнать от себя паршивые мысли, от которых хочется кричать во всё горло, выть от тоски и бесконечного отчаяния, но он умело делает вид, что всё хорошо. Он всего лишь шлюха. У проституток не бывает плохих дней. Шлюхам не может быть плохо. Чимин ловким движением снимает с себя атласную блузку, которая в ту же секунду опускается на пол. Остаётся в одном кружевном белье, противно натирающем в области бёдер. Чимину почему-то хочется стыдливо прикрыться, когда он на себе изучающий взгляд альфы ловит. Он не хочет, чтобы незнакомец смотрел на него так пристально, видел его синяки и засосы, оставленные прошлыми клиентами. Ему почему-то кажется, будто альфа не станет с ним спать, посчитав его слишком грязным, использованным, низко падшим. Чимин стыдливо опускает голову, будто провинившись, сам не понимая природу собственных чувств. То ли от таблеток, то ли от мужчины рядом Чимин начинает мелко дрожать и судорожно ловить ртом воздух. Альфа взгляда от него не отрывает, смотрит на него пристально, словно читая его как открытую книгу. Чимину резко становится не по себе, он с трудом борется с навязчивой идеей отвернуться от него и убежать в неизвестном направлении. Когда альфа прекращает на него смотреть и неторопливым шагом идёт к столу с алкоголем, Чимин вздрагивает от неожиданности. — Хочешь выпить? — буднично спрашивает, наливая виски. Чимин терпеть не может спиртное, на дух не переносит алкоголь, от него ему нестерпимо плохо и физически больно на следующее утро. Он согласно кивает, осторожно подойдя ближе. — Меня зовут Мин Юнги, — альфа протягивает виски, Чимин неуверенно принимает его из рук, недоверчиво глядя на напиток. Пялится пару секунд на содержимое в сомнении, но выпивает весь алкоголь до последней капли одним разом. Болезненно отшатывается, чувствуя, как лёгкие сдавливает тяжестью, дышать становится в разы труднее. Щеки у него алеют, грудь вздымается от рваного дыхания, руки дрожат с непривычки, а в глазах застывает выражение отвращения, которое Чимин спрятать не успел, а Юнги слишком быстро заметил. — Ну что же ты сразу не сказал, что не любишь алкоголь? — Не в этом дело, — Чимин пугливо отшатывается, жалостливо смотря на Юнги. Альфа внезапно заливается смехом, от которого внутри у омеги всё покрывается тонким слоем льда, он хмурится. — Не стоит мне врать, Чимин, это ни к чему, — продолжает куда серьёзнее, забирая из его рук спиртное. — Простите, — голову не опускает, с трудом борясь с желанием позорно отвести взгляд. — Твоё тело истерзано, — Юнги хмуро касается его за талию, Чимин вздрагивает от непривычно нежного жеста. Раньше к нему никогда не относились так человечно, как обращается Юнги. И действительно: тело Чимина покрыто засосами и синяками, в нескольких местах тонкими светлыми полосами едва заметных шрамов. Оно уродливо настолько, что показываться Юнги в таком состоянии кажется по меньшей мере неуважением, потому что не этого он заслуживает. Юнги задумчиво проводит ладонью по тонким шрамам, которые покрывают кожу ниже рёбер. Сам себе такие увечия сделал бы с большим трудом, да и смысла в этом мало. — Кто это сделал? — Я просто поранился! — смотрит на него с явным страхом, прежде невиданным, и старается увернуться от его взгляда. Его никогда так пристально не рассматривали. — Не ври мне, — неожиданно твёрдо отчеканивает, Чимин не на шутку пугается такой значительной перемены в его голосе. — Пару месяцев назад один клиент решил, что раз он платит за моё тело, значит он может распоряжаться им как угодно, — с трудом выдавливает из себя: – я кричал, вырывался, но он не слушал. Когда все закончилось, он просто оставил меня на кровати истекать кровью. Юнги шокированно вскидывает брови, глядя на Чимина с неподдельным восхищением. Хрупкий на вид омега оказывается гораздо сильнее, чем кажется. — Чимин, ты невероятно силен. Юнги уверен, что таких мучений не выдержали бы даже те, кто копает под Мина. Обычно они позорно отключались на седьмой минуте, не сумев продержаться чуть больше. Чимин покрывается лёгким румянцем и с трудом скрывает едва заметную довольную улыбку. — Меня очень зацепили твои движения, — Юнги подошёл почти вплотную, прижав омегу к себе, и прошептал в самое ухо: — я никогда прежде не видел, чтобы кто-то отдавал всего себя танцу. Говорит с неподдельным восхищением, которое эхом отражается в сознании омеги и там же отпечатывается. Чимин дрожит. — Танцор умирает дважды — первый раз, когда он перестает танцевать, а второй — физически, и первая смерть более болезненна, — Чимин говорит шёпотом, едва дыша, стараясь сосредоточиться на мыслях. Но это у него получается из рук вон плохо, потому что Юнги властно скользит рукой по его бедру, подбираясь ближе. На нежной коже Чимина вмиг появляется россыпь мурашек — он едва сдерживает себя, чтобы не застонать, потому что тело, совсем не избалованное ласками, отчаянно жаждет забытого тепла. Чимин готов сам себя предложить, сам прогнуться в красивом изгибе, лишь бы не прекращать ласк, только бы ощущение тепла сохранилось чуть дольше. Пусть и обманчивого, временного. — Ты так отчаянно отдаёшься музыке, словно кроме тебя и неё в этом мире больше ничего нет, — хищно улыбается, увлекая Чимина в их первый поцелуй. Омега задыхается не от недостатка кислорода, а от осознания того, насколько Юнги другой — будь на его месте один из постоянных клиентов, сразу бы использовал и оставил на запачканной постели истекать кровью, захлебываясь в рыданиях. Чимин с неподдельным желанием отвечает на поцелуй, заставляя Юнги улыбнуться ещё шире. Альфа нежно, но властно зацеловывает каждый миллиметр его мягких губ. — Музыка — это всё, что у меня есть, — с сожалением прерывает поцелуй, с грустью опустив глаза, не желая смотреть на альфу, — если бы не она, я бы уже давно себя потерял без шанса вернуть и сошёл с ума в этом хаосе. Раньше я был актёром балетного театра. Юнги молчит. Смотрит на него поражённо, будто перед ним стоит не Чимин, а кто-то совершенно другой, особенный. — Я уверен, что тебе не было равных в балете, — говорит, совершенно не подумав о том, как сильно могут ранить эти слова Чимина. Тут же жалеет о сказанном, потому что омега вмиг поникает, с болью думая о своём прошлом. – Может быть, когда-нибудь я вернусь в театр и снова буду на сцене. Только сомневаюсь, что кто-то захочет брать на роль проститутку. — Не смей говорить о себе подобным образом, — Юнги смотрит неожиданно твёрдо, взяв его подбородок в ладони, заставляя его не сводить с него взгляда. — Обещаю тебе: ты вернёшься в театр и я лично приду посмотреть на твоё выступление. А слов на ветер я никогда не бросаю, Чимин. Если Юнги не прекратит, омега потеряет сознание прямо там. Чимин теряет контроль над собой, пытается не сорваться к нему на шею, потому что нельзя — это против правил — Чимин должен делать ровно то, о чем просит клиент, не более; Чимину, обыкновенной шлюхе, нельзя поддаваться эмоциям, у него одна единственная цель — чтобы клиенту было хорошо. — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе приятно? — Юнги хищно улыбается, скользя ладонями по его бедру. Рука бесцеремонно блуждает по телу, в один миг останавливаясь на паху, слегка сжимая. Чимин ломает брови от удовольствия и сжимает губы, сдерживая судорожный вздох. — Должно быть наоборот, — омега пытается его остановить, слабо схватив за руку, и продолжает заторможенно: — это совсем не по уставу. — Ты заслуживаешь получить награду, — Юнги не сдаётся, дотрагивается до оголенной груди, с особой нежностью зацеловывая каждый сантиметр его кожи. Чимину почему-то кажется, словно те места, куда коснулись его губы, горят огнём, опаленные жаром чужого дыхания. Он снова не выдерживает. — Я тебе помогу, Чимин-и. Рука альфы проникает под тонкую ткань кружевного белья, заставляя Чимина едва ли не выгнуться от неожиданного наслаждения. Он сдавленно охает, щеки стремительно алеют. — Я заставлю тебя поверить, что может быть по-другому. Поспешно расстегивает свою рубашку. Стягивает с себя брюки. Юнги валит совершенно потерянного в пространстве Чимина на кровать, лаская его тело. Он целует его мягкие губы с таким напором, словно имеет целью заставить омегу задохнуться или захлебнуться в собственной слюне. Чимин выгибается в спине, тяжело дышит, он протяжно стонет, когда ладонь Юнги неосторожно касается его члена. — Твои стоны — лучшее, что довелось мне слышать, — говорит с искренним восхищением, ничуть не сомневаясь в сказанном. Юнги переворачивает его на живот, проходится пальцами по болезненно выступающему позвоночнику и вставляет в омегу один палец. Слышит, как Чимин сдавленно стонет, прикрывая рот подушкой. — Детка, ты уже успел подготовиться для меня? — альфа с некоторой благодарностью изгибает брови. Чимин что-то нечленораздельно мычит с явным недовольством. Юнги, кажется, начинает забывать, что прямо сейчас снимает элитную проститутку на одну ночь, что Чимину свойственно подготавливать себя для клиентов — это ведь его работа. — Тогда, думаю, ты будешь не против, если мы сразу перейдём к чему-то более интересному? Юнги видит, что Чимин горит от жгучего желания, мечется по постели от тягучей, сладостной пытки. Юнги и сам знатно напряжен из-за собственного возбуждения, которое давит в районе паха. Однако альфа продолжает изводить Чимина, дразня его и заставляя выгибаться от беспомощности. — Пожалуйста, — омега жалобно хнычет, умоляя его закончить начатое. К себе Юнги прикасаться не разрешает категорически, — я так больше не могу, — он в отчаянии трется членом о шелковые простыни. Чимин стонет глухо, когда Юнги входит в него почти до основания. Альфа тяжело дышит, сдавленно мычит и начинает двигаться в своём ритме. А Чимина кроет окончательно. Каждое его движение, каждый вдох отдаются в голове назойливым эхом, впечатываясь в сознание. Омега сладко стонет под ним и для него единственного, искусно выгибаясь. Юнги это заводит ещё сильнее, он хватает его за талию, входя до самого основания. У Чимина так по-человечески никогда не было. Ещё никогда прежде ни один альфа не заботился о том, чтобы ему было хорошо. Ему впервые не хочется захлебнуться в слезах и умолять о том, чтобы это поскорее закончилось. Потому что Чимин не хочет, чтобы наступил конец. Юнги толкается в него, шепчет что-то себе под нос, вслушиваясь в его поистине мелодичные стоны, которые патокой разливаются по комнате — Чимин кончает, когда альфа проезжается членом по его простате. Юнги совершает финальные толчки и изливается следом, повалившись на постель рядом с омегой. Тишину весенней ночи нарушает рваное дыхание двух людей, которые оказались в одной постели спустя пятнадцать минут после знакомства. Чимин влип. Юнги ему в этом помог. — Я ещё вернусь, сахарная фея, ты только жди меня.