Сахарный Порок

Как бедны на свете те, чья цель — кровать,

Моя цель — душа твоя.

Её хочу.

Чимин ждёт возвращения Юнги отчаянно, словно это так правильно и по-другому быть не может. После их первой встречи прошло уже две недели, а альфа не объявлялся вовсе. Тэхён говорит, что не стоит питать ложных надежд. Чимин не верит. Он знает, что Юнги непременно вернётся и ему снова будет по-живому тепло. Чимин прожигает дни за бессмысленным ожиданием и не может поделать с собой абсолютно ничего. Чимин устало открывает дверь собственной комнаты, плетется к кровати и безвольной куклой падает на мягкую поверхность. Голова трещит от навязчивых мыслей, Чимин мечтает себе сердце вырвать, только бы перестать эту боль ощущать. Неприятная ткань чересчур откровенной блузки слишком утягивает чиминову талию, будто нарочно подчёркивая его болезненно некрасивую худобу. Чимин снимает с себя блузку, с огорчением заметив, что у него снова появилась ужасная сыпь на теле. Доктор Ким будет недоволен. Омега оглядывает комнату: две кровати, огромный шкаф, плотно зашторенные окна без намёка на солнечный свет, телевизор, и — абсолютно бесполезный — письменный стол. Чимин так и не понял, зачем он пригодился в спальне. В углу стоит пыльная стопка тэхёновых книг и разрисованной смятой бумаги. Чимин с тоской обнаруживает, что стало слишком тихо. Тэхён ушёл к клиенту: можно не надеяться, что он вернётся сегодня ночью. Доктор Ким придёт его осматривать только утром, а с остальными работниками борделя Чимин почти не разговаривает. Внезапно всё его существо пронзает осознанием: Юнги не придёт. Он, возможно, вовсе не собирался возвращаться. Конечно. Это было так очевидно, но Чимин потерял бдительность. С чего бы такому влиятельному человеку возвращаться в грязный бордель к какой-то паршивой шлюхе, которая даже свою работу нормально выполнить не может? Почему Юнги должен был вернуться? Ради кого? Разве Чимин чего-то стоит? Таких, как он, у него наверняка много. Чимину не стоило так поддаваться эмоциям, от этого только больнее. Но удивительнее всего то, что в нем совершенно нет ни жалости к себе, ни сожаления. Чимин ровно лежит на спине, пустым взглядом смотрит на потолок, готовый задохнуться от собственных мыслей. Он почти равнодушно, едва огорченно выдыхает и думает: «Совсем скоро наступит рассвет и всё снова будет хорошо. Это всего лишь плохой сон, который затянулся на долгое время, но когда я открою глаза, всё встанет на свои места». И Чимин сам себе верит. Потому что кроме отчаянной, болезненной надежды у него нет совершенно ничего. Он пуст изнутри, изуродован снаружи, абсолютно беспомощен, но старается, так сильно старается делать вид, что ему совсем не больно. Чимин кусает губы. Почему-то вдруг приходит осознание, что после ночи с Юнги его больше никто и не снял. Нужно бы радоваться, но омега чувствует странное беспокойство на подкорке сознания. Неужели он стал таким безнадёжным, что его никто не хочет? Намджун такое не потерпит, Чимин бракованный, а ему проститутки нужны по всем правилам подходящие. Чимин нехотя встает с постели и тянется к тумбочке с таблетками. Берет не одну, как положено, а две, смотрит на подавители с явным отвращением, мечтая выбросить куда подальше всю упаковку отравляющих его существо блистеров. Он даже омега неправильный — без запаха и течки, вероятно, без возможности забеременеть. В стакане ещё оставалась вода, так что Чимин без единого сомнения выпивает таблетки. Голова снова кружится, тошнота привычно подступает к горлу, Чимин обессиленно проваливается на кровать. Будет очень нелепо, если он случайно умрёт прямо здесь. Однако вся его жизнь — сплошная случайность, так что едва ли кто заметит его пропажу. В комнате появляется Намджун. Чимин хмуро на него смотрит, пугается не на шутку. Задерживает дыхание, когда он начинает говорить: — Этой ночью тебе снова придётся поработать, — говорит без тени жалости, совсем обыденно. Чимин падает. Хватается за голову и беззвучно кричит, но Намджун того отчаянно не замечает, продолжая: — Этот человек заплатил довольно крупную сумму, так что придётся выполнить свою работу хорошо, Чимин, — говорит привычно строго. А омега стоит в шаге от того, чтобы провалиться в пропасть. Немая мольба застревает в горле, так и не сумев вырваться наружу. Ему снова придётся собирать себя по крупицам. Чимин устал, измучился от вечной бессмысленной боли.

***

Чимин на ватных ногах проходит в номер, бесшумно закрывая за собой дверь. Почти не дышит, прожигая взглядом тучного мужчину, который стоит в одном халате, попивая дорогой виски прямо с горла стеклянной бутылки. Страх застывает на подкорке сознания, парализовав всё тело. Он внутренне вздрагивает, когда замечает ответное внимание клиента. У Чимина внутри всё покрывается толстым слоем льда, он сейчас упадёт в обморок от собственного ужаса, который не даёт пошевелиться. Омега обманчиво смело сжимает ладони в кулаки. Храбрится, но это не помогает совсем, а только усиливает тревогу. Чимин заглатывает слёзы и почти уверенно, почти безразлично направляется к клиенту, который смотрит на него как на кусок мяса — не больше. Всё происходит, словно в самом плохом сне, Чимин проваливается в бездну. Тучный мужчина наваливается на него всем телом, придавливая весом прямо к кровати. Даже если Чимин очень захочет, сбежать он не сможет, потому что мужчина того крепко держит, без единого шанса на заветное спасение. Клиент ничего не говорит, дышит с заметным усилием, с трудом хватая ртом воздух. Нелепо краснеет и принимается Чимина противно мокро целовать. Омега хочет сжаться до размеров атома, исчезнуть, раствориться в небытие, только бы прекратилась эта пытка, только бы перестать ощущать себя грязью. «Пожалуйста, пусть это скорее закончится. Пусть наступит утро» — Чимин держит эту мысль у себя в голове, не отпускает, думая только об одном, шепчет себе как мантру. Грузный мужчина снимает с него остатки одежды и фиксирует руки на его шее. Чимин чувствует, как грубые ладони душат его, кислород перестаёт поступать к лёгким. Омега судорожно пытается хватать ртом воздух, но с животным ужасом замечает, что ничего не получается. Чимин старается отпихнуть назойливую ладонь чужого человека со своей шеи, мычит, протестуя, но получает звонкую пощёчину. Щека болезненно ноет, стремительно алеет и горит огнём, Чимин едва сдерживает себя, чтобы не завыть от резкой боли. Слёзы подступают к глазам, омега пытается их торопливо сморгать, но получается это из рук вон плохо, а мужчину это, кажется, только заводит. Он силой переворачивает Чимина на живот, заламывает руки. Омега до крови закусывает губы, зажмуривается, мысленно готовя себя к новой порции боли. «Когда это закончится, я умру» — он говорит так каждый раз, когда его трогают без разрешения, берут его тело, словно его жизнь ничего не стоит. И каждый раз он остаётся лежать безвольной куклой на грязных простынях, не в силах пошевелиться. В комнате раздаётся оглушающий звон разбивающегося стекла. Чимин испуганно смотрит на дверь и застывает в неверии, потому что прямо напротив него стоит Юнги. Его грудь тяжело вздымается, он метает молнии взглядом и прожигает в мужчине дыру. — Какого чёрта здесь происходит?! — тучный мужчина находит в себе силы возмутиться, но тут же замолкает, когда Юнги без единого сомнения прицеливается ему в лоб пистолетом. Альфа держит ствол оружия твёрдо, явно намереваясь стрелять. Если посмотрит на совершенно голого, беспомощного Чимина, который лежит под ним, то у него сорвет крышу и он к чертям спалит это место, забрав с собой омегу, а после себя оставив пепел. — Приказываю прекратить, иначе я прострелю в твоей башке дыру, — говорит холодным тоном, мужчина сразу же отстраняется от омеги, потому что понимает: он непременно сделает это. Чимин позорно кидается к нему в объятия, голый и болезненный, повисает на нем. Он вернулся! Правда вернулся! Как и обещал. А Чимин верил в него беспрекословно, из последних сил жил только благодаря отчаянной надежде. Омега чувствует, как чужие руки обхватывают его талию и заботливо сжимают, давая понять, что он рядом — живой и настоящий — опаляет горячим дыханием ухо. Они стоят, ухватившись друг за друга, словно кроме них в номере нет совершенно никого, будто есть только два человека на планете. — Прости меня, Чимин, — у Юнги в голосе самое искреннее сожаление, — я должен был приехать раньше. — Ты же ни в чем не виноват, — не понимает. С чего бы вдруг Юнги начал извиняться? Чимин — проститутка, раньше он делал это каждый божий день. Ломать себя тяжело, а собирать — ещё хуже. Чимин крупно дрожит, не в силах сказать больше. Он с трудом хватает ртом воздух, почти задыхается. — Всё будет хорошо, все обязательно будет в порядке, — Юнги говорит шёпотом, нежно поглаживая Чимина по спине, омега обмякает в его объятиях и доверительно жмётся к нему. Он верит абсолютно каждому слову, сказанному альфой. Юнги не обманет. Юнги защитит.

***

Чимин расположился на большом мягком кресле на коленях у Юнги. Омега обнимает его, прижимается ближе в поисках заветного тепла и кладёт голову на его плечо. — Я заплатил Намджуну огромные деньги за то, чтобы он не отдавал тебя другим клиентам, сахарная фея, — Юнги злится, на скулах играют желваки, он едва сдерживает себя, чтобы не пойти к Намджуну и заявить о своём недовольстве. Чимин смотрит на Юнги с чистой благодарностью во взгляде, словно тот спас ему жизнь — не меньше. — Кажется, Намджун решил, что сможет меня перехитрить и заполучить двойную выгоду. Чимин чувствует его ярость на себе. Юнги так отчаянно сжимает его талию, словно если отпустит — омега уйдёт, но Чимин этого не сделает — не сможет. Парень впечатывается лицом в его грудь, нутром чувствуя, как властные пальцы проводят по позвоночнику. — Когда я был маленьким, точно так же сидел на коленях у своей мамы, как ты сейчас, — непривычно мечтательно начинает Юнги, — она замечательный человек. Сейчас живёт за девять тысяч километров, но я чувствую, что она рядом. В детстве я думал, что однажды достану для неё звезду с неба — вот настолько сильно я её любил. Она научила меня играть на пианино, так что я до сих пор не могу бросить эту привычку, когда зол или уставший. Это действует куда круче любых сигарет. Чимин слушает его завороженно, не перебивает, вникает в каждое слово. По-детски наивно раскрывает глаза в восхищении и невольно крепко сжимает пальцами его запястье. — Мы с мамой жили в большом доме у моря. Там было много комнат, огромный сад с красивой беседкой, где каждый вечер мы пили чай. У нас даже была своя прислуга. Отец очень любил нас и приезжал почти каждые выходные, чтобы проводить вместе время. Всё было просто потрясающе, мне казалось, что я самый счастливый ребёнок в мире, потому что у меня было всё, и я это отлично осознавал. Где-то в возрасте пяти лет мама отвела меня в лучшую балетную студию города, это круто изменило мою жизнь: я стал сдержаннее, выносливее, сильнее. — Но почему ты оказался здесь? — Где-то за год до того, как я попал в бордель, я выяснил, что являюсь незаконно рождённым. Я жил во лжи целых восемнадцать лет, представляешь? У отца, оказывается, была жена, но она не могла иметь детей. Он обманул маму. Она забеременела, а денег у неё не было совершенно, потому что мама на тот момент была лишь студенткой. И тогда отец обещал содержать её взамен на то, что она родит ребёнка. Чимин резко останавливается, не имея достаточной воли, чтобы продолжить рассказ, но берет себя в руки: — Мою маму убили на моих же глазах за пару дней до смерти отца. Всё произошло, как в тумане, я до сих пор не могу принять это. Мне так больно вспоминать ту ночь, но каждый раз я просыпаюсь в холодном поту от кошмаров. Юнги легонько сжимает его за ладонь, подавляя мелкую дрожь Чимина. Омега заметно успокаивается, осознавая: Юнги рядом. — А затем отца убил его партнёр по бизнесу. Мне сообщили эту новость во время похорон матери, — бесцветным голосом завершает свой рассказ Чимин, бездушно глядя не на Юнги, а сквозь него. — У меня отняли самое дорогое, что было: семью, мечту и себя. Альфа отреагировал на его слова довольно странно: он сжал губы в тонкую линию, нахмурил брови, будто задумался о чём-то своём, о чём Чимину знать категорически не положено. — Чимин, ты самый сильный человек, которого я только знаю, — Юнги говорит совершенно серьёзно, без тени сомнения, потому что знает — это чистая правда. Альфа целует его нежно, с теплом и заботой, аккуратно касаясь его губ своими. Чимин прежде не знал, что бывает так трепетно, так мягко. И Юнги внезапно понял: За призмой напускного, обманчивого безразличия и величия скрывалась истерзанная душа заблудшего ребёнка, который безнадёжно потерял веру в то, что заставляло его дышать. Это открытие ошеломило его, лишив почвы под ногами. Юнги ужаснулся собственному откровению, которое пронзило электрическим током всё его существо, заставляя содрагаться в конвульсиях его сознание. У него вмиг мир пошатнулся, перевернувшись с ног на голову от одного его взгляда — уставшего и безнадёжно ищущего смысл там, где его быть не может. Однако, что было удивительнее всего, в нем не было ни капли жалости к Чимину. В парне есть что-то такое, едва уловимое, что Юнги не поймёт никогда, что возносит Пака над всеми, кто считает его грязью. Потому что Чимин так искренне чист. Утонули в грязи только те, кто её от себя всеми силами ограждал и презирал, ставя себя неестественно выше. В хрупком теле, изувеченном синяками и вечными голодовками, запрятана сила, которая способна ребра ломать. Однако, никто её не замечает и видеть отчаянно не желает, предпочитая тому игнорировать чиминову боль, ломая того из ночи в ночь, точно безвольную куклу. Никто не хочет признавать, что какая-то дешёвая шлюха может быть гораздо выше тех, кто её снимает. Это задевает их тонкое самолюбие. Смехотворно. Но ещё хуже, что Юнги и сам относится к тому числу «грязи высших слоев», продолжая превозносить Чимина. Сильнее его, Мин не знает никого. Каждую ночь он умирает, превращаясь в пепел, когда продается очередному богачу в элитной комнате борделя, с болью стиснув зубы, пусто глядя на белоснежный потолок, который он сумел изучить во всех подробностях. А затем собирает себя по крупицам — отчаянно пытаясь не потерять себя. С каждым разом это даётся все труднее — это сводит с ума. Но Чимин верит: Даже после самой тёмной ночи всегда наступает рассвет. Только вот мрак слишком затянулся, почти лишив надежды на лучи заветного солнца. Чимину так несправедливо больно. — Знаешь, однажды я услышал такую вещь: чтобы что-либо приобрести, нужно непременно что-либо потерять. Ты потерял слишком многое и обретёшь столько же. Не прекращай верить, Чимин. Омега доверчиво кивает. Юнги встаёт с кресла, поднимая Чимина. Он охает от неожиданности, но альфа лишь ловко кладёт его на кровать. Чимин смотрит на него из-под спущенных ресниц, тяжело дыша. Юнги тепло улыбается, нежно перебирая его волосы. Гладит его по щекам, чувствуя бархатность его кожи. Дотрагивается до полураскрытых губ, не удержавшись. Юнги заботливо заворачивает Чимина в одеяло, чтобы ему было тепло. — Спи сладко, сахарная фея, ты, наверное, очень измучился, — шепчет, уже собираясь уходить, — я вернусь к тебе завтра, обещаю. — Юнги, — Чимин беспомощно сжимает в ногах одеяло, свернувшись в клубок, — не уходи. Просьба, отчаянный крик души, звонким эхом отражающийся от стен холодной комнаты, сдавливает виски. — Ты хочешь, чтобы я остался? — Юнги не верит. Он непременно находится во сне, иначе внезапный порыв Чимина не объяснить. Но уже через секунду наваждение и ощущение нереальности происходящего стираются в пыль, потому что Чимин снова, словно в бреду, повторяет: — Я не хочу, чтобы ты уходил, — от собственного бессилия голос дрожит, он жмурится что есть силы, чтобы Юнги не видел его жалких слез. Но Юнги не отвечает. Всё так же молчаливо подходит к его кровати, пару секунд смотрит на него задумчиво, думая о чем-то несвязным и снова, прямо в джинсах и рубашке, ложится на постель. Чимин вмиг льнет к нему всем телом. Не ищет ничего, лишь пытается головную боль хоть на секунду унять и боль в сердце прекратить. У него это, по всей видимости, получается. Потому что он больше не дрожит, заметно успокаивается, чувствуя, как Юнги играет с его волосами, едва заметно гладит по голове. Думает, что Чимин не замечает его прикосновений. Но Чимин всеми фибрами души чувствует, как его сердце разрывается на атомы и пеплом оседает в лёгких. Мечтает вытравить его из тела, потому что невыносимо. Больше всего Чимин боится остаться наедине с собой. Одиночество едким ядом травит в нем сущность, поражая внутренние органы. Его пугает темнота, его пугает возможность лишиться себя в бездне мрака. Но Чимин тонет во мгле каждую ночь. От тьмы нет спасения. Её можно лишь принять и раствориться в собственных страхах, разрывая горло в немом крике.