Сахарный Порок

Юнги поправляет галстук, глядя на себя через отражение в огромном зеркале, искусно выполненным лучшими итальянскими дизайнерами. Он думает о чем-то своём, очень далёком, о том, что не рядом. Юнги хмурится, наблюдая за тем, как рассветные лучи солнца проникают сквозь тонкие занавески и весело играют на его лице. Он улыбается, внезапно услышав неловкое копошение Чимина на кухне. Омега делает завтрак, напевая себе под нос дурацкую песню из детского мультика. Юнги с лёгкостью может представить, что Чимин танцует под эту мелодию, параллельно насыпая медовые хлопья в миску. — Юнги! — Доносится голос Чимина из кухни. —Ты можешь принести мне свитер из спальни? Тот, который мой любимый — с облаками. Здесь холодновато. — Конечно! Юнги принимается искать чиминов свитер в комоде. Перебирает вещи, одни за другими, старательно выискивая кофту. Понимает, что не может найти вещь и слегка раздражается. Чимин, бедный, мёрзнет, а он тут время теряет! Наконец, Юнги завершает поиски, случайно задев рукой коробку на комоде, которая в ту же секунду падает на пол, опустошая всё содержимое. Юнги слегка обеспокоенно смотрит на пол, понимая, что ему нужно собрать всё заново. Садится на корточки, стараясь положить все вещи на место как можно более аккуратно. Коробка, как понял альфа, принадлежит Чимину. Среди разнообразных украшений, косметики, увлажняющих кремов Юнги обнаруживает странную упаковку медикаментов. Вертит её в руках, читает название, понимая, что никогда прежде о таких препаратах не слышал. Отчего-то Юнги одолевает странное беспокойство и волнение, потому что он осознает почти сразу: это явно не средство против простуды и не витамины. Потому что все нужные лекарства хранятся в аптечке на кухне, а все прописанные их семейным врачом витамины Чимин пьёт под строгим контролем Юнги. Альфа решает выяснить, в чём дело. Он берет медикаменты и стремительно направляется на кухню, думая, как быть мягче, что сделать, чтобы ненароком не напугать омегу. Добравшись до кухни, Юнги застывает в дверном проёме, внезапно наткнувшись взглядом на его любимого, который сосредоточенно намазывает клубничный джем на булочку. Очевидно, делает это специально для Юнги, потому что знает, как сильно альфа обожает тосты с клубничным джемом на завтрак. Юнги не может отвести взгляда от этой завораживающей картины и пялится на Чимина так откровенно, будто не желая верить собственным глазам: неужели он принадлежит только ему? Юнги теребит в руках упаковку неизвестных медикаментов и старается найти в выражении лица Чимина ответ на главный вопрос: зачем ему таблетки? Чимин, кажется, понимает это. Он отшатывается, округляет глаза, смотрит на него в немой мольбе и с ужасом хватается за край стола. — Я могу всё объяснить! — Чимин едва ли не плачет, рвано дышит. Юнги молчит, ничего не отвечает. Без единого слова идёт к нему навстречу, взгляда внимательного не отрывая. Чимин пытается сказать что-то ещё, но все его попытки оказываются безуспешны, стираются в пыль, потому что Юнги внезапно сжимает его в объятиях. Молчаливо, почти бесшумно. Проводит ладонью по позвоночнику, успокаивая, словно говоря безмолвно: «Я рядом». И Чимин верит. Они застывают в таком положении, не в силах прийти в чувства, сделать хотя бы шаг. Чимин тихо плачет, Юнги ничего не говорит, не требует объяснений. — Это подавители, — говорит отстранённо, — я начал принимать их, когда попал в бордель. Эти таблетки лишают запаха и частично приостанавливают работу репродуктивной системы. Доктор прописал их, чтобы я не смог забеременеть, а мой запах не свёл с ума альф. Я должен был пить эти препараты строго не больше половины таблетки в день. Но я сам не заметил, как постепенно увеличивал дозу, тем самым медленно убивая себя. В борделе было так страшно и холодно, пусто и безжизненно, что я начал находить спасение в подавителях, потому что они притупляли эмоции. Прости меня. Чимин стыдливо кусает губы, стирая слезы рукавом пижамы, будто провинившийся ребёнок. Он с мольбой смотрит в глаза Юнги, пытаясь найти в них прощение, которое, впрочем, находит почти сразу. — За что ты просишь прощения? — Юнги сжимает его в объятиях, гладит по спине. Не понимает этого совершенно искренне. Почему Чимин извиняется за то, на что никак не мог повлиять? Вероятно, Юнги должен злиться из-за того, что тот причинял себе вред, но злиться только за это не получается совершенно. — Ты самый сильный омега из тех, кого я знаю. Пожалуйста, никогда не забывай об этом, Чимин.

***

Течка началась внезапно. Доктор предупреждал о таком исходе событий. Чимин знал, что после того, как он прекратит принимать подавители, ему придётся столкнуться с не самыми приятными последствиями в виде некотролируемого желания удовлетворить себя. Чимин течку никогда особо не любил, считал её чуть ли не мерзкой, противной, неправильной. У людей так быть не должно. Не по-человечески это. Течка превращает их в животных, медленно лишая рассудка. Разве люди станут бросаться на других без разбора, преследуя одну единственную цель: заняться сексом? И плевать, вообще-то, когда, с кем и при каких обстоятельствах. В погоне за удовлетворением животных инстинктов люди готовы к чему угодно. Они теряют собственную человеческую сущность. Первое, на что обратил внимание омега — у него снова проявился яркий запах. Комнату наполнил аромат земляники. Ему вдруг стало мокро, липко и жарко. Чимин опустился на колени, пытаясь выровнять дыхание. К члену прилила кровь, у него появилось стойкое желание потрогать себя. Омега беспомощно хватается за пуговицы рубашки, безуспешно пытаясь снять её с себя. Не получается. Он стонет, кусая губы. Юнги. У него есть Юнги. Ну же. Пусть он скорее придёт, избавит его от этой муки, Чимин не выдерживает. Он хватает в руки телефон, судорожно набирая его номер. В трубке раздаются оглушающе громкие гудки. — Давай же, — Чимин горит. Всё тело покрывается испариной, он не может совладать собой. — Алло, — Юнги поднимает трубку, — Чимин, что-то случилось? — Приезжай скорее, — Чимин хнычет от собственного бессилия, которое ему под кожу въелось. — Уже выезжаю! Что бы ни случилось, потерпи немного, сахарная фея. Всё будет хорошо.

***

Юнги приезжает домой за рекордное время. Несётся к Чимину сломя голову. Обнаруживает его на полу, истекающего смазкой, беспомощно стонавшего в полурасстегнутой рубашке. Думает: какой же он восхитительный, очаровательный, самый любимый. Уже потом замечает яркий аромат земляники, который в мгновение ока оседает в лёгких, будто самые крепкие сигареты. И Юнги понимает: такого, как Чимин, не было никогда. Так, как с ним, уже не будет. Он кидается к нему на холодный пол. Опускается на колени, Чимин обхватывает его шею двумя руками, льнёт к нему, словно брошенный котёнок, который отчаянно ищет любви. — Ты пришёл. — Как же я мог оставить тебя? И целует прямо в губы, чувствуя земляничный вкус на языке. Чимин отвечает на поцелуй даже трепетнее обычного, стонет от неожиданности, когда Юнги случайно задевает его изнывающий член. — Ты трогал себя? — Юнги говорит твёрдо, с нарочитой строгостью в тоне. Чимин верит, что он ругает его абсолютно серьёзно, а потому округляет глаза от удивления, как бы показывая взглядом, что он хороший мальчик и ругать его совершенно нет повода. Чимин отрицательно качает головой, стараясь сделать этот жест как можно более убедительным. Почти не врёт. Он почти не трогал себя. Если только совсем немного. — Всё понятно, — Юнги говорит с такой интонацией, будто читает Чимина насквозь, видя его маленькую ложь на поверхности. От этого омеге становится не по себе, потому что от того, как Юнги ухмыляется — хитро и хищно, — Чимина в дрожь бросает. Альфа действует быстро. С завидной скоростью приносит на руках омегу и с нежностью укладывает на простыни. Он расторопно снимает с себя рубашку и брюки, целуя Чимина в уголок рта, отчего тот едва заметно улыбается. — Ты такой милый, когда хочешь меня, ты знал об этом, сахарная фея? — Юнги говорит нежно, почти приторно. Чимин доверчиво кивает. Тем временем Юнги ловко снимает с него пижаму и резко переворачивает его на живот. Чимин недовольно мычит, изнывая от возбуждения. Альфа без особого труда вставляет в него сразу три пальца, осознавая: Чимин врал, когда подтверждал, что не трогал себя. — Чимин, а ты знаешь, что врать нехорошо? — Юнги говорит играюче, двигая внутри омеги пальцами. — Знаю, — стонет, не находя себе места, ворочаясь в постели. Юнги вынимает пальцы с характерным хлюпающим звуком. Не успевает Чимин возмутиться, как альфа заменяет их на член. Юнги входит до основания, начиная двигаться почти сразу. Чимин тяжело дышит. Устало откидывается на подушки и широко раскрывает глаза от удовольствия, протяжно простонав его имя. Он закусывает губу и выгибается до хруста, хнычет от чувств и собственной беспомощности. Голова идёт кругом от его прикосновений, запаха и бархатного тембра. Чимин сжимает в ладонях простыни, мнет их. Дрожит от бессилия и желания, не может осознать, когда стерлась граница с реальностью. — Обещай мне, что это навсегда, — Чимин смотрит с пугающей надеждой, которая перекрывает внутреннюю боль, хоть на мгновение, но затягивает шрамы его измученной, истерзанной в чужих руках души. Чимин никогда себе не принадлежал. — Обещаю, — Юнги хочет, чтобы это было правдой. Он обещания почти никогда не нарушает. Но где-то в глубине души чётко осознает, что в этот раз придётся. Продлить бы их «навсегда». Юнги терять Чимина не хочет, но понимает, что если не отпустит — хуже будет. И для омеги в первую очередь. Юнги его любит слишком сильно, чтобы подвергать опасности. Порой даже сам собственных чувств пугается, потому что их сила способна города рушить. А Чимин беспрекословно верит в то, что у них будет то пресловутое «навсегда». Он никогда прежде свои чувства не показывал никому, надёжно спрятав их в себе. Юнги до его души добрался слишком быстро, Чимин потерял бдительность. Раньше действовал исключительно холодным расчётом, но стоило ему проявить любовь — Чимин растерялся, словно брошенный котёнок. И плевать, что этот котёнок — всего лишь бывшая шлюха, чья жизнь стоила дешевле, чем тело. Юнги ускоряет толчки, продолжая вжимать Чимина в кровать с новой силой. Омега постанывает, порой срываясь на откровенные всхлипы. Юнги рвано дышит, с его губ то и дело звучат короткие стоны. Юнги целует его в самые губы, бережно убрав с лица мокрую прядь волос. Он улыбается тепло, нежно, солнечно. Он изливается внутрь омеги, который сжимается от неожиданности, заставляя Юнги издать звук, подозрительно похожий на мычание. Юнги готов подарить Чимину целый мир, всю Вселенную вместе с Солнцем и звездами, только Чимину ничего из этого не нужно вовсе. Только бы он был рядом и смотрел на него с нежностью, касался и целовал, улыбался так, как не хотелось бы улыбаться никому другому. А что для Чимина Вселенная? Она теперь только в его имени заключается, ему остального не нужно. Кому нужны галактики, когда есть молчаливый Мин Юнги, который собой затмевает Солнце? Не потому, что ярко светит, а потому, что греет сильнее. Чимин раньше думал, что любить — отчаянно и безоговорочно — уже достаточно, чтобы чувствовать себя живым, состоящим из плоти и крови, способным плакать и смеяться. Но потом понял, что счастье — это когда тебя любят в ответ. Счастье — это знать, что тебя ждут, принимают несмотря ни на что. Чимин понял, что ему вовсе не нужно быть кем-то, чтобы его любили, им восхищались. Мин Юнги полюбил его просто потому, что он есть. И большего ему не нужно.

«И люди увидели, что всякая Красота, всякая любовь — от богов, и стали свободны и смелы, и у них выросли крылья».

***