Общежитие маленькое, да дела великие

В жизни у Саши Раковских случалось многое. Ещё в детстве мама ему рассказывала, что на пол роддома он чуть ли не вывалился. Так торопился найти приключений на свою жопу (весьма неплохую жопу, кстати, по мнению Саши). В принципе, история достаточно правдоподобная. По крайней мере, стремление куда-нибудь поскорей влипнуть прилепилось к Сашке так же плотно, как кличка Малой. Вот, например, два года назад он чуть не влип в театральную сферу. Решил, дурак, что охуенно будет стоять на сцене и заниматься своими обычными делами. То есть орать, размахивать руками, драматизировать и плакать. И выглядеть не гетеросексуально от слова совсем в качестве бонуса. Но отец вовремя перехватил неугомонного деятеля искусства за шкирку - и пришлось поступать на юридический. Адвокат из Саши обещал выйти никакой, но зато культурную сферу универа с колен товарищ Раковских поднял уже на первом курсе. Полумёртвый театральный кружок резко оживился, студвесны проходили ебанутым, но весёлым образом, и по этому поводу Сашу ценить начали. Видимо, потому и не отчислили ещё. Саша в свою очередь не сдавался - он проверял, насколько хватит терпения администрации и регулярно появлялся на массовых несогласованных мероприятиях. Это если профессиональным языком. Если по-людски говорить – получал пизды на митингах. Не один, разумеется. Рядом маячил Сашка Долгополов – полметра с кепкой, вечно в каких-то всратышных комбинезонах, по совместительству сосед Малого в общежитии и главная головная боль факультета международных отношений. Ещё был Женёк – кучерявое (даже по сравнению с Малым) солнце с улыбкой то ли Христа, то ли местного маньяка, разводивший в своей комнате плантацию кактусов. У каждого кактуса находилось имя, возраст и собственный эксклюзивный разрисованный горшочек. Женёк называл их своими детьми и периодически кому-то втюхивал за приятную сумму. А четвёртым всадником митинговых апокалипсисов оказывались попеременно представители то армянской, то татарской мафии. В первом случае приходил Гарик, однокурсник Долгополова – и в таком случае молча выли все. Потому что придумать столько каламбуров со словами «росгвардия», «ОМОН» и мусора» было обычным смертным не под силу. Во втором случае выли ещё громче, потому что на митинги заявлялся Эл. За милым сокращением скрывалось грозное звание старосты и взгляд, режущий насквозь даже самых смелых и непробиваемых. Но об этом товарище стоило говорить отдельно. Тем более в этот роковой день в комнате под номером 421 его не было. Были два Санька и Женёк. Откупорившие зелёнку и рисующие на Долгополове поверх синяков то ли цветочки, то ли что-то, подозрительно напоминающее хуй. – Санёк, – произносит Малой с видом знатока, пришедшего на выставку в Лувре, – у тебя ссадина ебать смешная. На засос похоже. Как будто тебе твой кавалер уже и на лице их ставит. Пятьдесят оттенков Лёхи. – Малой, нахуй иди, – доброжелательно отзывается Долгополов, попытавшись ногой в смешном полосатом носке пнуть Сашу. Не попадает. – Чужой личной жизни завидуют дебилы и душнилы. Ты из которых? – Я из комиков, – Малой фыркает смешливо, убрав в сторону заляпанную ватную палочку. – Да я ж любя, Санёк. Радуюсь за товарища. Жень, подтверди. Женёк кивает. Молча, как и всегда. Его вообще хуй разговоришь. Вечно сидит, улыбается чему-то своему. Малой уже даже не пытался, привык. В конце концов, он один может за двоих попиздеть. Или за четверых. Если постарается. – А вообще давайте о насущном, – Долгополов принимает относительно ровное положение, потом забивает на красоту позы и откидывается на кровать, забросив руки за голову. – Санёк, ты же говоришь, тебя менты на митинге сфоткали? – Ну, – согласно цокает языком Малой, тоскливо глядя на пачку сигарет, торчащую из кармана толстовки. Курить в комнатах нельзя, выселяют сразу. А идти вниз лень, да и холодно. Приходится терпеть. – Не ссышь, что забирать придут? – Да больно я им нужен, – Малой зевает, встрепав и без того пушистые волосы. – Не думаю. Хоть за кем-то приходили? Их же вахтёрша не пропустит. – Ты думаешь, она и у них пропуск попросит? – улыбается Женя, обустраиваясь на стуле. Стул завален постиранными футболками, джинсами и чем–то малопонятным вроде раздолбанных учебников, но Женьку это не беспокоит. Сидит, как воробей, на самом краю. Только что не хохлится. – Не, а хули! – Малой, размахивая руками, кивает. – Пусть показывают. А то нас без пропусков не пускают даже на покурить, а мусоров пустят? Как-то нечестно. Саша мог бы ещё долго разгонять про несправедливость общества и ментов в частности, если бы случайно не выглянул в окно. И не подавился. – Вспомнишь гавно, – произносит он севшим голосом, – вот и оно. С обеих сторон, как щенки, к окну притыкаются Долгополов и Женёк. Картина маслом – трое студентов-распиздяев смотрят на троих ментов, выходящих из припаркованной у входа в общагу машины. Две святых троицы. Библейские отсылки, чего тут сказать. – Да подожди, – Долгополов косится на Малого, прикусив губу, – может, не за тобой? Буянит кто, вот и вызывали. Забухали наши в преддверии сессии, ещё что. Не впервой. – Ага, – Санёк кивает, дёрнувшись, – только чёт мне ссыкотно. И главное, не сбежишь никуда. На улицу точно. – А я знаю, – Женёк хлопает Малого по плечу и очень нехорошо улыбается, – где они точно не будут искать. И у кого можно попросить защиты. Услышав имя предполагаемого защитника, Саша сначала сглатывает. Потом дёргается. Потом резко хочет рыбкой сигануть в окно и головой зарыться в клумбу. Всё надёжней, чем обращаться к Константину Викторовичу Пушкину. Имечко своеобразное. Сам Константин Викторович – ещё хлеще, по скромному мнению Санька. В общежитии преподы особо не жили. Уж точно не задерживались. Максимум парочка аспирантов да сиротливый физрук где-то около подвала. Константин Викторович же остался. Видимо, ему многого не надо было – хватало комнаты, облезлых шкафов и одной плиты на крыло. Правда, условия достойному кавалеру наук всё равно создавались роскошные – около комнаты Константина Викторовича боялись шуметь, не трогали его дверь и пальцем, не мусорили и даже бухать уходили на другой этаж. И дело не в том, что Пушкин как–то студентов терроризировал, нет. Он даже голос на лекциях не повышал. Максимум выдыхал усталое «чего, бл… чёрт побери?» и тёр переносицу. Но завалить мог запросто – не на парах, так на экзамене. Сидел, глядел в глаза, по привычке поправлял очки и никогда не перебивал – давал шанс аргументировано ответить и заработать хотя бы трояк. Но стоило сбиться и всё, пиздец. Страх Константин Викторович чуял сразу. Даже удивительно, что при такой чуйке он не заметил очевидной вещи. Малой был в него влюблён с первого курса. И на каждой пересдаче страдал вдвойне: мало того, что позориться сидеть, так ещё прямо перед тобой самые сексуальные пальцы универа двигаются, которым не зачётку бы держать, а тебя за хуй. Ну или за что-нибудь более романтичное. А вот теперь гениальная идея Женька. Спасибо, от души. – Да он сразу меня спалит, бля, парни, – Малой качает головой, косясь на дверь. – Какой ему смысл укрывать отступников? Нихуя ж не поможет. – Поможет, – с жестокостью палача отзывается Женёк, прищурившись, – он уже в универе помогал нам с Гариком незаметно выйти, когда полиция приходила. А к тебе у него особое отношение. Можно сказать, любовь. – Да вы заебали, – шепчет жалобно Саша, подходя к выходу. – То, что он меня называет «ты ж мой маленький» при каждом неправильном ответе, ничего не значит. Но вообще выхода у меня нет, я понимаю? – Правильно понимаешь, – сурово кивает Долгополов, подталкивая Малого, чтобы не тормозил. – Давай быстрей. Я скажу, что ты на митингах не бываешь и вообще домой уехал на прошлой неделе, бегом марш! «Бегом марш» – это на скорости гепарда преодолеть два лестничных пролёта, выдохнуть, потом пробежать ещё два и оказаться на заветном шестом. Там юркнуть в правое крыло и торопливо затарабанить в дверь, мысленно приготовившись к тому, что не откроют. Но из комнаты слышится поскрипывание паркета, потом поворот замка – и вот, Константин Викторович, солнце ясное, хмуро светит с порога. Саша несколько секунд откровенно тупит, глядя на отогнувшийся воротник рубашки Пушкина, а потом возвращается в реальность из-за хрипловатого непонимающего приветствия. – Раковских, – Константин Викторович тяжело вздыхает, облокачивается об косяк и испытующе глядит поверх очков, – вы мне так оригинально решили контрольную пересдать? На часы смотрели? Саша хочет ответить как-нибудь остроумно. Улыбнуться, принять вид небрежного мачо, соблазнительно подмигнуть. Но его флирт всегда напоминал предсмертные судороги, да и времени нет, поэтому получается только слабо выдавить: – Константин Викторович, мне от ментов спрятаться надо. Пушкин меняется в лице за считанные секунды. А потом решительно вталкивает Сашу за дверь, запираясь изнутри. – У вас курс решил меня окончательно довести, – слышится приглушённое ворчание, пока Константин Викторович возится с замком. – То, что я относительно оппозиционно настроенный преподаватель, не даёт вам права меня эксплуатировать, Раковских, вы это донесите до своих товарищей. Из университета помогать выйти – ещё полбеды, но вот так с порога заявляться? Это уж, знаете, минус балл. К вашей карме, Раковских. В карму верите? – Не, – лыбится Саша, поняв, что отсюда его не выдадут. А значит, можно не бояться выглядеть дебилом. И так и так будет, чего волноваться? – Не верю. Спасибо, Константин Викторович. Я все долги вам закрою, честное слово. – Приманка лжи, – Пушкин вздыхает, закатив глаза, – поймала карпа правды. «Гамлет» Шекспира. Знаю, что не читали. Под кровать лезьте. – Куда? – недоверчиво переспрашивает Саша. Нет, он знает, что на кровать его Константин Викторович позовёт разве что во сне, но уточнить всё равно не лишним будет. – Под кровать, – повторяет Пушкин, и то ли свет на стеклах очков у него отражается странно, то ли в глазах пляшут злорадствующие искорки. – А вы что думали? Я вам тут персональный бункер организую? Полежите и вылезете, там, я вас уверяю, чисто. Как только ваши друзья в погонах уйдут. На чай остаться уж не приглашаю, извините. Саша думает, что жизнь его откровенно ебет. А ещё – что он мог бы работать в корпорации монстров подкроватным чудовищем. Потому что помещается под низко прогнувшийся матрас просто идеально. Надо бы напроситься на чай.