Общежитие маленькое, да дела великие

Алексей Александрович Квашонкин всегда умел эффектно появиться. На пары заходил либо после трёхдневного запоя, сияя лилово-синими тенями под глазами и крайне виноватым лицом, либо за час до начала пары, потому что вспоминал, что в детстве хотел был ответственным. В родную кузьминскую однушку – споткнувшись об порог и со смачным «блять» впечатавшись в шкаф умным, арийским, чистокровным лбом истинного носителя высшей расы. А в общежитие к будущей любви всей своей жизни он первый раз залез в окно и по пожарной лестнице. Лёха тогда был на третьем курсе, кажется. Доживал свой грустный век, учился спокойно на историка (периодически пугая преподавателей дословным воспроизведением монолога Гитлера), знал тысячу и одно место, где можно беспалевно покурить в университете. Такие навыки, конечно, нужней были бы в общаге, но Квашонкина туда не пускали. Мол, московский, ещё и бутылки в рюкзаке, иди гуляй, кури на лавочке около и пугай округу своим видом кузьминского аборигена. Лёха, конечно, периодически нарушал правило, но лишний раз на рожон не лез. Просто выучил расписание вахтёров и особо впечатлительных забалтывал. Ну или задабривал, зависело от количества стипендиальных червонцев в карманах. А потом пиздец произошёл, потому что великое переселение народов никого ещё до добра не доводило. На дворе стоял тёплый август, грозящий перейти в новый учебный год, перваки потихоньку съезжались в общагу и глазами испуганных котят смотрели на старожилов, у которых из вещей было две коробки сигарет, сковородка и черепа студентов конкурирующих вузов. Лёха, разумеется, из Москвы никуда не уезжал – ну только что на дачу – но по товарищам соскучиться успел аж пиздец. Пришлось вызванивать Идрака, выяснять, когда он возвращается, услышать, что ночью и, тоскливо вздыхая, к полуночи приехать к общаге. Разумеется, гостей после одиннадцати не пускали. Даже очень хороших. Даже выглядящих, как бывшие уголовники (Лёха на посвяте, нажравшись, решил, что набить купола на спине будет охуенной идеей, и слава Идраку, что тот его в последний момент остановил, иначе подтверждал бы сейчас свой имидж, и без того неоднозначный). А увидеть друга хотелось. И Квашонкин, посмолив сигаретку, решил прибегнуть к радикальным методам решения проблем. А именно – с лицом вернувшегося любовника посмотреть на пожарную лестницу. Они ей уже пользовались – он сам, Идрак и Эл, решившие посидеть на крыше и покурить. Получилось. Их даже никто особо не рассекретил – сидели, спокойно смотрели на закат, пили не спеша портвейн, стоивший дешевле некоторых бичпакетов. Правда, потом грянула сессия и стало не до крыш. Но вспомнить традицию вроде как никто не помешает. Разве что физподготовка. Лёха тогда поправил на плечах кожанку, поплевал на ладони и полез в освещенное окошко. На четвертом этаже. Уж комнату Идрака он бы ни с чем не спутал – так ему казалось. Как раз через балкон залезть было бы удобно, если этот додик додумался окно открыть. Оказалось открытым – Лёха возрадовался. С боевым и тихим «блять» перекинул ногу через подоконник, наклонился вперёд, обвёл глазами комнату… И ебнулся под ноги ошалевшему перваку. У первака оказались красивые небесно-голубые глаза, смешные носки в горошек и трогательно испачканные ручкой пальцы – это Лёха уже потом понял – а ещё пролитый на брюки от неожиданности чай. И желание заорать, которое Квашонкин предупредил поднятой вверх рукой. – А Идрак где? – Какой Идрак? – выдавило тогда несмело небесное создание, не торопясь помочь Лёхе встать. Во крыса, конечно. – Он съехал. В комнату. – Какую, нахуй, комнату? – поинтересовался несчастным тоном Квашонкин, отряхивая кожанку и потирая ушибленный бок. – Соседнюю, – отозвался незнакомец, забыв от переизбытка эмоций убрать из рук кружку. – К другому старшекурснику. А сюда меня поселили. И ещё одного первокурсника. Тоже Сашу. Саша, значит. Лёха ещё не знал, что через год, после первого Сашкиного курса, они будут как угорелые целоваться на вокзале, дожидаясь поезда, едущего в сторону Воронежа. А тогда он просто выдавил «бля, чувак, извини», встал и ушёл. Подумав, что странный какой-то этот Сашка. – Бля, чувак, извини, – тянет Лёха, когда под руками слышится недовольный писк. Слишком сильно впился пальцами в чужие рёбра, когда на коленки затаскивал. Саня такое не любит, ему бы понежней подавать. Тоже мне, блять, золотой мальчик нашёлся. – Я случайно. Соскучился. – Ты меня раздавишь, нахуй, – недовольно отзывается Долгополов, цокнув языком и потянувшись за совершенно законным поцелуем. Хули ему. Из окружающих тут только неизменно молчащий Женёк, не двинувшийся с места с тех самых пор, как Малой выбежал из комнаты, да Идрак, поправляющий очки и, видимо, играющий роль полиции нравственности. А то каждый раз, когда Лёха захаживал в общагу к Саньку, дело грозило кончиться громким сексом, который под кошачьи вопли уж никак замаскировать бы не получилось. – Ребята, поимейте совесть, – Идрак, вытянув ноги, разваливается на стуле, отложив книгу – собственно, очки ему были нужны только для чтения. Или потому что у Гарика был фетиш на очки те самые и умных людей в принципе. Этого никто не знал. – У нас товарищ хуй пойми где, а вы тут устроили. И вообще, Санёк, я не понимаю, как ты мог повестись на человека в куртке, сшитой из обивки кресла. – Поиметь я всегда могу, – Лёха то ли кхекает, то ли смеётся, а в следующую секунду получает пинок от вполне уютно обустроившегося на коленках Санька. – Да не ссы, Айди. Ну посидит у Пушкина, глазками постреляет, повеселится и вернётся. Менты заходили, поверили, что его нет, так что пусть наслаждается жизнью, не убудет. И хули ты там на мою кожанку быканул? – Не, последнее предложение пусть уберётся, – Долгополов по-кошачьи подтягивается, зевнув, – кожанка реально уебанская. Я тебе второй год говорю. Похож на престарелого гея-металлиста, который вышел в тираж, Лёх, ну. – Пошёл нахуй. Ты у меня её клянчил, когда замёрз. – Это были крайние меры. – И вполне довольно носом в воротник тыкался. – Ой, Лёх… – Санёк, – прерывает негромко обоих Женёк, показывая глазами на дверь. Та действительно открывается и являет за собой главного участника данной драмы. Малой растрёпанный, похож на щенка и совершенно охуевший, но живой и одетый. На том спасибо. Уступить место хозяину комнаты никто не думает, так что Малой прямо на полу обустраивается. На рюкзак плюхается, ноги вытянув, и вздыхает от души. – Пацаны, – и жалобные нотки в голосе могли бы разжалобить не только Пушкина, а всех мировых убийц и садистов вместе взятых вкупе с диктаторами, – я так в него влюблён, это пиздец. Воцаряется томная пауза. Идрак и Женёк переглядываются, а после одновременно начинают коситься на Лёху с Сашей, мол, из солидарности к несчастно влюблённому рассоединитесь, хватит сосаться. Или, как говорят цивилизованные люди и филфаковцы, миловаться. – Ну что было-то? – первым не выдерживает Женёк, потрепав Малого по волосам. Тот снова вздыхает, а после прикрывает глаза. – Да нихуя не было, в том-то и дело, ребят. Я просто понял, какой же он охуенный. Под кровать меня спрятал вот. Потом достал. Обещал не поить чаем… а напоил, охуеть, да? Чай на вкус, конечно, как пыль растворённая, но я только потом это заметил. Даже печенье достал. И домашний такой, я никогда его эдаким не видел. Ни слова о зачётах и о том, что я ему тест написать и сдать должен, вообще ничего! Ну стебал, конечно, но даже это приятно было! Сука, я честное слово, не выдержу, полезу на экзамене к нему в ухо орать, мол, хватит мне нервы мотать, хули вы такой красивый… – Сидеть, – Лёха тоном уверенного бати пресекает монолог, цапнув Малого за ворот толстовки. – Ничего ты ему не скажешь. Ну не так точно. Бля, сдался тебе Пушкин, а, Санёк? Ну дед же уже! – Цыц, – Долгополов, в свою очередь, прерывает Лёшу, откидываясь макушкой ему на плечо, – ты пятикурсник, это, знаешь ли, тоже не первая молодость, Алексей Александрович. Дело не в том, сколько лет Пушкину. А в том, что ему партнёр нахуй не нужен. Ну кто-нибудь видел, чтобы у него девушка была? Мужик? Кошка-собака-сколопендра? Вот и я не видел. Поживём – поймём. – Одиночество ещё ничего не значит, – неожиданно вмешивается Женёк, тут же умолкая и возвращаясь к состоянию неигрового персонажа на фоне. Пока все думают, что это вдруг Сидорову вздумалось вставить свои мудрые пять копеек при том, что на философию он поступать вроде как не собирался, Малой воет, закрыв лицо ладонями, и присутствующие понимают, что оставлять ситуацию просто так уже нельзя.