Общежитие маленькое, да дела великие

Месяцы летят быстро – так, что за ними и не угонишься. Когда-то ты стоял перед дверями и думал, что за ними решается твоя судьба. Проходит почти год – и из этих дверей ты вылетаешь на правах студента. На плече сумка с театральной униформой, за плечами полюбленный курс. Не в том смысле, что Саша Малой собрал за собой армию (кстати, прозвище прижилось и тут), а в том, что отучиться успел как следует. Прослушивание тогда прошло как по маслу – не считая того, что Санёк чуть в обморок не грохнулся, пока ждал. Его пришлось буквально держать за руки со одной стороны Ясе, с другой стороны Константину Викторовичу – Малой чуть ли, болезный, не собрался бежать. Не дожидаясь ответа комиссии, потому что решил, что его не возьмут по причине пидорас. Ну, если кратко. Говорить о том, какой громкий визг потряс улицу при положительном ответе, не стоит. – Саш, – на плечо Малому ложится рука Лёши Шамутило, – ты с нами? Лёшу Малой встретил в первый же день. Видимо, это была судьба, потому что в каждом вузе Саньку требовался человек с клеткой мозга – Лёша подходил. Правда, уже на должности. Рядом с Лёшей всегда был Ваня Ильин. Саша при первой встрече думал, что Ваня – мужское воплощение Полумны Лавгуд, разве что редисок в ушах нет. При последующем общении впечатление не рассеялось. – Не, ребят, – Малой качает головой, – мне надо по делам. Лёша с Ваней переглядываются. Как женатые сто лет, они таких же женатых понимали с первого слова. И пускай Саша пока не распространялся, кто там ему на шее следы оставляет, не успел довериться в этом вопросе новому коллективу – всё равно всё ясно. Тем паче, в театральном с гетеросексуальностью ещё хуже, дефицитный товар, через Польшу возят. Саша улыбается ещё шире. Сегодня солнечно, ветрено и погода разве что не по голове его гладит, напоминая, что точно такая же стояла в день прихода ментов в уже покинутое общежитие. Сейчас у Малого было другое. Покомфортабельней, с клетчатым пледом, наброшенным на кресло – а кресло, это, между прочим, залог комфорта и буржуазности – и лампой на столе. И соседом, который до уровня Саши Долгополова, конечно, не дотягивал, но был вполне себе неплохим человеком. По крайней мере, к нему никто не лазил в окно. А ещё у Саши была миссия купить кофе и вернуться гостем в свой старый университет. Он там появлялся регулярно, несмотря на то, что охранники упорно не пускали. Но Малой на то и Малой – прятаться за спины или в гущу толпы никто не запрещал. А ещё он, даже переходя на четвёртый курс, выглядел, как тот, кто вполне подходит на роль абитуриента. Или школьника. Или преподавательской жены. – Константин Викторович, можно? – вихрастая голова Саши просовывается в дверь аудитории. Уже пустой, чай, последняя пара, все студенты спать пошли. Пушкин поднимает взгляд от проверочных, усмехается и машет рукой, мол, позволительно. – Саш, ещё раз назовёшь по имени-отчеству, я тебе угрожать начну. – Ну меня-то уже не отчислишь, – Саша нагло улыбается и ставит стаканчик с кофе на преподавательский стол, – а моих друзей не будешь, ты слишком честный и честь любишь. Как называются люди, которые любят честь? Честоблюды? – Честолюбы, – со вздохом предполагает Костя, – Саш, я вижу блеск в твоих глазах, даже не смей на стол садиться. Не для твоей, как говорится, красоты. Костя. Малой это имя на языке катал, восхищался – и до сих пор восхищается, что так можно. Отношения у них развивались неспешно. Первый поцелуй, как обещано, произошёл после окончательного отчисления. Клишированно. В парке. Уже без чаек, но с армией голубей вокруг. И какой-то обшарпанной беседкой. Саша тогда споткнулся о шнурки, счастливый и растерянный, завалился набок, был подхвачен уверенными руками. А на дворе стояло лето, пьянящее, жаркое, святое лето, и отцветали уже те одуванчики, которые Саша затыкал себе за уши, как Кларисса у Брэдбери, только этой дурочке надо было гадать на любовь, а ему не надо, да и влюбился он не в пожарного, а в наставника, хотя что такое наставник, дурацкое слово, да и одуванчики не отцветали – отцвели. Они отстранились друг от друга только тогда, когда голуби решили коллективно вспорхнуть. Первый раз у них случился куда позже – кажется, под Новый год. До этого времени то помещения не было, то желания, то привычки. А под праздники Константин Викторович решил съехать на квартиру брата, что ли – кого-то из родственников, Саша не помнил. Но праздновать пришёл. На нераспакованных коробках, с шампанским и маленькими бенгальскими огонёчками. Как это вышло – Малой не знал. Просто в какой-то момент понял, что готов. Почему он это понял под обращение президента – хуй знает. Но Костя, кажется, против ничего не имел – у них между снятой рубашкой Саши и расстёгнутым ремнём Пушкина даже нашлось две секунды на выключение речи Владимира Владимировича. А то двигаться в такт «дорогие россияне, это был сложный год» – конечно, по повесточке, но явно не для первого раза. На кровати было мягко. И совсем не как в порно – Саша не откинулся, задыхаясь, не кричал, не царапал спину и не корчился в судорогах. Просто задержал дыхание, потянулся навстречу, каждое движение ловил бережно. Стало непривычно, немного больно и хорошо до мурашек – Малой и был одной сплошной мурашкой, пока Костя успокаивающе шептал ему что-то на ушко и гладил по предплечьям. Саша улыбался, жмурился и знал – влюбился. Особенно когда после Костя поймал его за подбородок и ласково поцеловал в нос. Саша ловит Костю за подбородок и целует в висок. – Честофил, – решительно заявляет Малой, – ты будешь честофилом. Пушкин закатывает глаза и усмехается. – Ты, Саш, меня доведёшь когда–нибудь. – Ну, – Малой пожимает плечами, – стариков вообще просто довести. Пушкин возмущённо давится и стучит донышком стаканчика по столу. – Ты приходи сегодня вместо общежития ко мне ночевать. Я покажу, кто старик. Кстати, Саш, как постановка? – Как кирпичи, – со вздохом отзывается Малой, отпивая немного чужого кофе, – хорошо, но тяжело. Устали. Всё-таки требования другие, ты уже не на правах простого студента должен, а как профессионал. – Ну то есть у тебя всё получается, – резюмирует Костя, – потому что если бы не получалось, ты бы тут бегал и орал, как тебя всё заиграло, попутно разнеся пару ваз. Не переживай ты, Саша, ну, будет у тебя потрясающий идиот. – Ты эту шутку шутишь третий раз за месяц, Костян, – стонет Малой, стараясь, кажется, спрятаться за волосами, – если не четвёртый. Фёдор Михайлович в гробу вертится. Еле держится. И я не князь Мышкин, между прочим, я Рогожин, а Рогожин не идиот, он Настасью Филипповну эту…. – Саш, я читал «Идиота», – смеётся Пушкин, потрепав Сашу по руке, – к тому же ты столько репетируешь, когда у меня остаёшься, что я и ваш сценарий наизусть выучил. На последней сцене мне хочется спрятаться и не жить. И ножи от тебя спрятать. Малой светится самодовольством, не замечая, что у него над губой молочные усики от пенки. Сладкие. Потому что началась сладкая жизнь. Рассматривать фотографии – занятие потрясающее. Вова хмыкает, просматривая память фотоаппарата. В тот памятный автостоп он заморочился и перекупил с рук полароид, ни на секунду не пожалев. На телефон, конечно, тоже можно снимать, но как же не запечатлеть на плёнку Эла, который, когда они застряли без связи где–то в районе Ростова-на-Дону, прикормил бездомную собаку и гладил её за ушами? Она так с ними дошла до ближайшей задрипанной заправки, и потом долго лизала обоим руки. Взять с собой не взяли, конечно, но накормили. И залюбили. – Красота, – улыбается Вова, шепча себе под нос. Шёпотом. Потому что Эл спит в кои-то веки. Рядом с ним копошится крошечный комочек пуха. Котёнок встретил их аккурат после приезда. Когда они, усталые, потрёпанные, с рюкзаками и кучей новых знакомств, вернулись к дверям общежития, первым, кто их поймал, был съезжающий Малой, решительно заявивший, что Киса – малолетняя проститутка, а он воспитывал, ночей не спал, трясся и берёг. Выяснилось, что трагедию разводить не из-за чего – просто Киса принесла в подоле. Точней, готовилась принести. И вроде роды-то должен был принимать Малой по той причине, что был хозяином. Или хотя бы ветеринар. А пришлось Элу. Попутно гугля, с трясущимися руками, потому что Киса решила принести на свет благую весть именно в их с Вовой комнате, и терпеть не собиралась. Опыт повитухи – слово дурацкое, но Эла так называла вся компания недели две точно – стоил парочки седых волос, парочки матерных монологов и парочки котят. Одну, девочку, отдали сразу, а второго, хилого, недовешенного мальчика надо было куда–то девать. И Эл, как ответственный человек, принял решение оформить родительские обязанности. К тому же Стикер – так окрестили ляльку – был красавцем. Киса, будучи обворожабельной дамой, умудрилась потрахаться с бенгалом. Породистым. И теперь этот бастард ел за двоих, дрался, как дикий. Но расти отказывался. И не отогреваться у Эла на груди отказывался – хотя вроде уже скоро сам детей сделать сможет. Вова встаёт с места и накрывает обоих. Подтыкает одеяло – вот они и семья в традиционным смысле. Утренняя прогулка вроде как продлевает жизнь – даже если это омерзительный пиздёж, пройтись всё равно надо. Первым пунктом обычно становилась кофейня, где подрабатывал Лёха – после выпуска он профессию, конечно, себе нашёл, но на полставки. Практикант, учителя истории в школе подменял. И сегодня, скорей всего, задолбанный, так что лучше не трогать. У выхода в общежитие снова сидит Идрак, сонно протирающий глаза, а рядом – Гарик, который глаза уже и протёр, и промыл, и всё сделал, судя по оживлённости рассказа. Впрочем, рассказа лучше, чем тот, что Вова услышал в прошлом августе, не существует, потому что оказалось, что армянско-талышский союз был закреплён на законодательном уровне. Ну, почти. Гарик с Идраком с лёгкой руки и по горящей путёвке смотаться в Израиль успели, а там с гей-барами попроще. И вот в одном из – не первом, потому что они оба уже были изрядно поддатыми – их выцепил какой-то не менее убуханный мужик, обещавший расписать на законных основаниях, мол, документ действительный сделает. За пять тыщ. Почему у обоих не возникло вопросов, история умалчивает. Почему мужик отлично разговаривает на русском, почему документ в фотошопе сделан, почему печать поставлена там же и почему вообще в гей-барах услуги по заключению брака предлагают. Вопросы возникли наутро, когда пяти тысяч уже не было, но смех остался. Эту фальшивую бумажку оба сохранили. Может, кольца тоже. Но в кармашках, не на руках. – Утра трудящимся, – машет Вова. Идрак зевает и кивает, мол, ну утро и утро, чего бубнить-то. – Вы не знаете, у Лёхи смена утренняя или вечерняя? – интересуется Вова. Гарик пожимает плечами и улыбается. – Вроде утренняя. Вова благодарно кивает. Но планы у него прямо в дороге меняются – пишет Яся, просит прийти помочь с организацией помощи абитуриентам. По утрам вообще заходят только избранные. Лёша зевает, протирает нежно-голубую кружку и думает о том, что надо было в армию идти. Серьёзно, дети, конечно, штука хорошая, но выматывают сильней военных действий. Даже если ты учитель на замену и в основном с ЕГЭ помогаешь. И ОГЭ. И прочими аббревиатурами. СС. РФ. Так, не из той оперы. Лёха с тех пор оставался один. Не везло – нет, парочка отношений на ночь была, конечно, он же не железный, но длительных не задалось. По Саше сложно было не скучать. Где Долгополов, не знал никто – внезапно взял и переехал, кажется, в Питер. С ребятами не общался. Ну так, звонил иногда. Лёша протирает стойку, думая о том, что надо покурить пойти, раз такой голяк на смене, но в этот момент звучит колокольчик у входа – да блять, кому не спится? Спится. Спиться не помешало бы, ну серьёзно, тем более друзья всегда готовы помочь. – Один латте на овсяном молоке, – звучит откуда-то из-под стойки. Лёха думает, что опять выебонщик пришёл, молоко русское не пьёт, опускает взгляд…. И встречается с Сашей. Своим Сашей. Намеренно этот маленький – правда, маленький, ещё меньше, чем раньше, обросший, в дурацкой рубашке – сюда пришёл или случайно, но они смотрят друг на друга дольше, чем полагается. Удивлённые. Надо убрать первые пять букв, чтобы получилось «влюблённые». У Лёши выбор простой – сказать «сто пятьдесят, оплата картой» или сказать «здравствуй, Санечка, я скучал». Четыре слова отлетают от зубов. – Проходи, ну! – Яся улыбается, открывая дверь квартиры. Ксюша, сидящая у ноутбука, машет рукой. Квартира уже обустроена, уютная до невозможности, тёплая и гостеприимная. На полке – томик «Мартина Идена», на столе – чашки кофе для всех присутствующих. – Привет, – Вова в знак приветствия расцеловывается в щёки с обеими. В квартире Яси с Ксюшей было спокойно, а это, между прочим, редкость в Москве. – Так с чем помочь, товарищи? Чего там с абитуриентами такое? – С абитуриентами, – Яся ставит на стол печенье, – такое, что их слишком мало. Надо сделать так, чтобы было больше. Ну, нам-то не надо, нам просторней будет, но начальство требует. В срочном порядке привлекать. У тебя знакомые школьники есть? – Дожили, – Вова смеётся, устраиваясь на краю стула, – в прошлом меня спрашивали про знакомых-свингеров, сейчас про школьников. Странная репутация. Яся кивает, смеётся и дует Ксюше в макушку. Ксюша думает, что лучше всё сложится не могло, а если и могло, то они устроят. Вася почёсывает Женю за ухом одной рукой. Второй – копается в телефоне, но как только Серёжа из ванной вернётся, будет его гладить, ласку по ежедневным талонам выдавать. Надо становиться амбидекстром. – Вась, – Женёк, лежащий макушкой на коленках у Васи, открывает один глаз, – откроешь окошко? – Не, – отмахивается Вася, зевнув, – вставать лень. Серёжа вернётся, откроет. И не делай вид, что ты с ним в конфликте, вы уже день как помирились. – Обида всё ещё в сердце, – серьёзно произносит хмурящийся Женёк, – ну боюсь я мотыльков, ну и чего об этом напоминать? Вася смеётся и целует Женька в лоб. – Вообще-то смешно было. Ну серьёзно, ты аж на стол заскочил. – Потому что мотыльки – страшные. Они вас убьют, вспомните тогда меня, – Женёк улыбается, из-за чего угроза кажется уже не такой критичной. Вася довольно кивает и щёлкает по носу. Пообещав себе, что на следующий день рождения Женька подарит ему плюшевого мотылька. – Вам дохуя не спится? – сонно интересуется Серёжа, вернувшийся из душа и заползающий на кровать Васе под бок. – Мы просто активные, смирись. Вася тянется, опускает голову с отросшими волосами на плечо Серёже. Они вообще как-то быстро привыкли устраиваться поудобней, сидеть так, чтобы никому не было тесно, не спорить лишний раз и ночью эквилибристикой заниматься. Васе-то вообще было проще всех, у него с одной стороны – лучший друг, которого любить можно и нужно, с другой – тот, влюблённость в кого подтверждалась не раз и не два. Женёк с Серёгой друг к другу привыкали чуть подольше, но спелись в идеальный дуэт. Так и жили. И живут. Хаотичность русской души во плоти, любитель христианской веры и мишуры и копия Иисуса с боязнью мотыльков. И любить друг друга им не мешает ничего. Вова заканчивает к обеду. Пиар-компания проведена, созвон с консультацией для поступающих устроен, можно и домой. Наверняка уже проснулись оба его кота, требуют любви. В окошках видны силуэты людей. Мирящихся, ссорящихся, любящих, злых, добрых, взволнованных, спящих. Они пишут, дерутся, выращивают кактусы, рисуют на стенах, прячутся под кровати, смотрят на звёзды. И дают понять одну простую вещь, когда Вова открывает дверь общежития. Он – дома.