Общежитие маленькое, да дела великие

На платформах встречаются разные виды ожидающих. Самые замечательные – те, что вроде и курят спокойно, и на лице у них эмоций меньше, чем у памятника (интересно, бывают ли памятники-истерички?), а в глазах всё равно волнение читается в открытую. Приедет, не приедет? Ладно, в случае Васи Медведева – приедут. Очередная сигарета под ноги отправляется, потому что поезд уже прибывает, надо культурно стоять, представительно. Всё-таки семью встречает. Ну или как ещё назвать их новоиспеченный триумвират, союзом? Триадой? Всё звучит как-то по-дурацки. Хуже было бы, только если б Вася костюм надел. Парадный. Но слава богу, костюма у Медведева отродясь не было – а то он со своей новоиспечённой лысиной выглядел бы, как Джейсон Стэтхем. На известном меме. Только запрещает не срать, а о чувствах говорить по-человечески. Вася нервно вглядывается в выходящих из вагона. Первого. Впереди всех соскакивает Малой, попутно умудрившись чуть ли не растянуться на перроне. Оно и понятно, не спал. Всю ночь с Константином Викторовичем своим выбирал монолог для поступления. И болтал. Без устали. О том, что влюблён, что счастлив, что на дворе наступило лето, а дома у Кисы появилась лежаночка. И впервые в жизни Константин Викторович понимал меньше своего студента – он жизнь эту самую видел со стороны отстранённости, бумажек и сарказма. А здесь вот она, только прикоснись, за кудрями, глазами и кипучестью спряталась. Кипятком. Который Саша разлить себе на штаны умудрился, потому что от счастья у него дрожали руки, а подстаканники советские вещь ненадёжная. Потом идёт Лёха, который несёт на себе чей-то рюкзак. Уже не Санька. Санёк сам волочит свой, маленький. Оба серьёзные, спокойные и грустные. Может, так и надо. Что-то кончается, что-то начинается. У них пока только кончилось. Зато у Яси – началось, потому что ключи от квартиры Ксюша приняла. Без вопросов. У них все самые важные вещи происходили без слов – только в этот раз прозвучал-таки восторженный визг, потому что ну как тут удержишься? Общажная романтика замечательная, но своя квартира получше. Можно завести кроликов и усыновить кого-нибудь с курса. Или из абитуриентов. К ним там на журфак думал прибиться Кирюша Селегей, полметра чистой постиронии, а ребёнку нужны наставники. – Молодой человек, – слышится сзади, – а вы чего тут один стоите? Недоброе против правительства задумали? Вася со смехом оборачивается только для того, чтобы попасть в крепкие медвежьи Серёжины объятия. Ладно, не совсем медвежьи, плюшевомедвежьи. – Привет, Серёж, – Вася утыкается в чужую макушку носом и замирает на несколько секунд. Орлов обычно так просто никого из объятий не выпускает, по крайней мере, с целыми рёбрами, а потому, когда руки Серёжи размыкаются, Вася недоумевающе выгибает бровь. А потом понимает – Женёк. Стоит в сторонке, улыбается как-то смущённо, будто у него и права нет тут стоять, в угол глядит. Так щенки бездомные прибиваются. Ждут, что их пнут, отодвинут, кормить перестанут, в любой момент назад выкинут. Или оттолкнут. При поцелуе. Вася морщится от собственной гениальности и от того, что так и не извинился. Даже лично про чувства не сказал. Но речь вообще не его сильная сторона, если только не надо что-нибудь библейское задвинуть. – Жень? Женя не поднимает глаз, но улыбается ещё шире, ковыряя носком ботинка асфальт. Кроссовки потрёпанные. Они их вместе покупали. Они вообще хороший такой кусок жизни прожили вместе, и Вася неловко улыбается, потому что сказать, что это был замечательный кусок, слишком слащаво. А вот шагнуть навстречу и заломать, зажать, захватить в объятия и взъерошить кудрявое облачко на голове (себе-то ерошить нечего) – это нормально, это по-пацански. – Вась, – Женя шепчет на ухо так, чтобы никто не слышал, – ещё раз ты мне не скажешь о том, что я, как дурак, зря мучался, я тебя обрею с концами и хуй на макушке нарисую маркером. – Почему хуй? – интересуется Вася, трепля рассеянно чужую худую спину. – Потому что всё остальное ты бы придумал и применил, как повод для гордости. А потом их обоих обнимает Серёжа и всё становится таким правильным, каким никто из них не представлял. – Ребят, – интересуется Орлов после того, как обоих размашисто, по-русски залихватски, целует в виски, – а как мы третью кровать ставить будем? – Мы две комнаты займём, – хихикает Женя, – ты попробуй откажи сыну божьему. В общежитии Саша первым делом бросается навстречу Кисе, хватая её на руки и целуя в розовый мокрый нос. – Моя ты сладкая, – Малой в мгновение ока превращается из распиздяя во взволнованного отца, – ты ж моя… – Крошечка-бубусечка, – добавляет Гарик с усмешкой, почесав кошку за ушком. Та довольно пищит и дрыгает лапкой. – Не, – вездесущий Идрак качает головой, – крошечка-бубусечка здесь одна. Я с ней в комнате живу. Гарик закатывает глаза, но совершенно беззлобно. В конце концов от Идрака, который всех остальных на планете называет собаками (он однажды так чуть ли не назвал зрителей на студвесне, когда зал дурацкий, шумный попался, но обошлось), это – высший комплимент. К вечеру общежитие затихает – перестают расспрашивать в тысячный раз, как победили, кому заплатили, что произошло и когда в честь победы проставляться. Даже вещи все разложены, а поэтому Саша решает вылезти из комнаты в не менее родную комнату. – Константин Викторович, можно? – Малой заглядывает внутрь, улыбаясь, но как-то растерянно и будто бы перепуганно. – Можно, Саш, – кивает Пушкин, вздохнув. – У тебя такое бледное лицо, что хоть Костиком зови, потому что, похоже, ты при смерти. Что не так? – Я собираюсь сегодня родителям звонить, – объявляет Саша, прикрыв глаза. В комнате на несколько секунд воцаряется тишина. Нет, проблемы с родителями – они штука повсеместная. Проще было найти тех, кто не боялся домой отзваниваться. На ум приходил только Вова, который умудрился Эла со своей мамой познакомить и шутливо ревновать, что она его теперь любит больше родного сына, да Идрак, с мамой которого Гарик играл в нарды. И проиграл. Невысокая цена для хорошего знакомства с родителями. Но Саша не просто звонить собирался – объявлять о перепоступлении. Тут уже сразу под гильотину ложись. Трубку сбросят – лезвие опустится на шею. Малой бы лучше губы чужие на свою шею опустил, но в другой день. – Саш, – Константин Викторович осторожно касается напряжённого плеча, – может, сначала поступишь, потом скажешь? Или поспи хотя бы после поезда. – Не могу, – качает головой Малой, так решительно, что, будь у него в голове солома вместо мозгов, как он сам шутил, вся вылетела б. – Я потом напугаюсь. Мне всё время надо в моменте жить. Решил – сделал. Потом будет слишком много страхов, понимаешь? Константин Викторович кивает снова, забыв убрать ладонь с плеча. Понимает. Нет, точней, не понимает со всей своей рациональностью, но принимает. Сашка – человек-зажигалка, спичечка маленькая, ей надо чиркать быстро и решительно, иначе не зажжётся. – И вот сейчас пойду, – заканчивает Саша, вздохнув. – Ребята уже знают. Морально готовятся отпаивать. – Чем? – Ну, в связи с тем, что сказал я не Орлову, а Вове с Элом, чаем. Пушкин кивает в третий раз – Малой думает, что он на котёнка китайского похож. Который кивает и лапкой машет. Котят Саша любит, а вот себя – нет. И об этом почему-то тоже хочется сказать. – Знаешь, – Малой набирает воздуха в грудь и садится на краешек чужой кровати. Уже без разрешения. Ну а что, все свои, – я себя ужасно не люблю, если честно. Даже когда шёл поступать в первый раз, не любил. Нет, ну то есть, я смешной, конечно, но всего слишком много. Волос, глаза эти на пол-лица, как будто мне в живот дали и они расширились, бл…. блин, если смех, то все оглохнут, а я задохнусь, если слёзы – то истерика. Одного росту и недодали. Нос ещё. Лёха мне за него газовую камеру прочил…. – Хочешь, я ему не дам диплом защитить? – интересуется Пушкин совершенно спокойно. Саша несколько секунд ошарашено моргает, а потом грустно смеётся. – Да нет, господи, Кость. Он не со зла. У него все шутки такие. Я про то, что, может быть, я сейчас и семью окончательно потеряю, и место в вузе, ради чего-то из своих хотелок? Им не может быть сильно нужен вот такой вот я. А меняться я не хочу и не умею. – Саш. – Хотя, может, стоило бы. – Александр Раковских, будущий заслуженный артист России, сядь послушай. Константин Викторович вздыхает, после берёт Сашу за оба плеча. Чтоб в глаза смотрел. А то что за безобразие. – Ты меня в первый день в университете окончательно выбесил. Тогда пришёл весь такой слишком радостный, светился, даже когда шептал, децибелами перекрывал половину курса, и я вообще не понимал, что с тобой делать. Ну, думаю, отстану. Спрашивать пожёстче буду. Да и всё, вроде студент смышлёный, чего-то ответит. Потом понял, что тебе здесь тесно, и получилось так, что мне тебя даже жаль. Поблажек давать не стал, ты сам знаешь, но посмотрел иначе – ну как бы я себя вёл, если бы меня в восемнадцать лет сюда запихнули и сказали штудировать то, в чём у меня ни малейшего таланта? Студвесна следующая всё разъяснила по полочкам. Я посмотрел на то, как ты держишься на сцене – и понял, почему тебя все любят. Начинают любить. Потому что ты настоящий, Саш. Да, красоты в тебе ну не сказать чтобы много – классической. Да, у тебя волосы на гнездо похожи. А рубашки хуже чем у меня, хотя одеваться мы оба не умеем. Но в этом и прелесть, студент вы мой с умением уворачиваться от пересдач. У тебя внутренней силы столько, что хватило бы на нацию. Это и важно – а если снобы театральные такого не заметят, я попрошу твоих товарищей что-нибудь им подорвать. Договорились? Малой задерживает дыхание, а после улыбается с подозрительно блестящими глазами. – Ну, – голос чуть садится, но кому это важно, – раз внутренней силы столько, то на один маленький звонок её хватит. Руку на пульсе держат все. Саша звонить уходит на улицу, за общежитие, и Вова с Элом ждут его на любимой курительной лавочке. Эл красиво смолит, покусывая сигарету, Вова – нервно листает то ли твиттер, то ли сайты с бесплатными психотерапевтами. Грань тонка. – Эй, – Эл осторожно тыкает его локтем в бок, пододвигаясь ближе. Вечерами даже летом холодно. – Саша чего-то долго. – Дай бог, чтоб он вообще вернулся, – вздыхает Вова, сигарету утащив из чужих пальцев. Ворованное курить всегда вкусней. – Потом мы его реабилитировать будем. Ты умеешь делать искусственное дыхание? – Рот-в-рот? Ну ты не жаловался, – усмехается Эл, пожав плечами. Вова возмущённо тюкает его по макушке. Нет, вы посмотрите на него. Нервничает сильней всех, а хохмит сидит. Вова хоть в открытую переживает. Нет, им определённо нужен отпуск. Где-нибудь в санатории. Или хотя бы в тысяче километров от университета. – Эл, – Вова, не торопясь возвращать украденное (ну пример берёт с тёзки вышестоящего, ну что делать), – а давай летом уедем куда-нибудь? Хоть автостопом в какие-нибудь ебеня, хоть на дачу к маме моей. Или твоей. Хоть за границу, похуй. Я понимаю, что у нас денег нет, но можно на перекладных. Мы заслужили за нервотрёпку, а медового месяца у нас, между прочим, за четыре года отношений так и не было. – На даче ты опять будешь ныть, что тебе жарко и лопату держать не хочется, – хмыкает Эл, потрепав Вову по волосам, – а с автостопом идея прикольная. Почти сбыточная. И трубку не брать, и на сообщения не отвечать. Ну мечта же. – И трахаться в чужих машинах. – Владимир Бухаров, победитель в номинации «скромник года». Разгон про секс приходится прервать, потому что дожидаться Малого выходит Пушкин. Стоит в отдалении, конечно, делает вид, что просто покурить вышел, но всем всё понятно. И по выражению заплаканного лица Малого, вернувшегося ко входу, тоже всем всё понятно. – Эй, – тянет негромко Вова, попытавшись развернуть Санька к себе. Безуспешно. Смотрит Малой только в пол, ещё и слезами давится. Потрясающе. Тут не успокоишь традиционными методами, тут даже разговорить не получится. – Эй, Саш. Саш. Всё хорошо. – Не хорошо, – цокает языком Эл, и со стороны они действительно выглядят как родители, пришедшие ребёнка на путь истины наставлять. Может, будь у Саши такие родители, всё хорошо обошлось бы. А так Малой только сглатывает, мотает головой и шагает в объятия к Пушкину. Тот их не распахивал, но когда Сашу это волновало, если по-другому не успокоиться, не прореветься, не понять, что даже если от тебя семья окончательно отказалась, ты не одинок останешься. – Маленький, – растерянно шепчет Пушкин, – ты чего? Вова быстро дёргает Эла за рукав, пойдём, мол, и без нас разберутся. Вон, уже «маленький», нежности пошли. Лучше Кису покормить. И самим расслабиться. Сашу явно успокоят. Летняя ночь прохладная, томная и спокойная. Ну разве что проводятся ремонтные работы в комнате тройного союза – им кровать отдали съезжающие Яся с Ксюшей. Надо ставить. И кактусы размещать. И, господи, не удержаться, когда матрас очень удачно оказывается на полу, а они все трое очень удачно на нём помещаются. Вася занимает вакантное место в середине, Женя очень радуется, что в детстве играл в Лего и умеет собирать детальки так, чтобы нужная вставила нужной, а Серёжа любит обоих этих идиотов. Ну ещё Саша Долгополов несмело смеётся в комнате Гарика с Идраком, пытаясь понять, как дальше жить. Ему советов не дают. Просто вспоминают прошлое. Как в Саратов ездили, например, к родителям Гарика. Или как Олега Митяева под гитару пели. И хотя на душе паршиво, тут невозможно не улыбнуться и не кивнуть. Ну ещё жена мужа Севастьяновой и жена жены мужа Севастьяновой смотрят фотографии своей будущей съёмной квартирки. Да, окраины. Да, маленькая. Зато их. Зато они первые из компании, считай, официально отношения оформляют. И Яся, целуя Ксюшу за ухом, думает о том, как же ей повезло. Ну и Саша, проплакавшись, пьёт чай в комнате Пушкина – с ромашкой, разумеется, потому что Сашка рифмуется с ромашкой, во-первых, а во-вторых, надо чем-то смягчить всхлипы. Пушкин неловко шутит, что, мол, назвал отец пидором и назвал, есть обзывательства похуже, вроде «депутат госдумы», Малой сдавленно хмыкает и высказывает опасения, что за такие утешающие шутки их обоих в тюрьму заберут. А потом они окончательно выбирают монолог для прослушивания. Через две недели Саша нервно мнёт листочек с текстом под дверями возможного нового пристанища и дышит через раз. За его спиной – здоровенная группа поддержки, но это ещё не гарант успеха.