Человек и чудовище

Высокая каменная стена, выкрашенная белым, и потертые деревянные ворота с темной от времени табличкой возле них — именно так выглядело со стороны додзе одного из лучших токийских мастеров кендо. Мастер, правда, был стар и давно не гнался за известностью, оставив семейную школу старшему сыну. Тот продолжал родовое дело в просторном современном спортзале в Сибуе, а здесь, в старом доме на окраине Шинагавы, принимали только хороших знакомых. С недавних пор Рэн в число этих знакомых попал, получив право на гостеприимство, и сейчас нагло своим правом воспользовался. Заявление об отпуске ему подписали не глядя, даже врать про семейные обстоятельства не пришлось, — старший инспектор был только рад, что их ценный спортсмен наконец-то отгуляет положенные по закону дни отдыха. Рэн облегченно вздохнул, вежливо улыбнулся в ответ на пожелание хорошенько расслабиться и за два дня привел в порядок оставшиеся дела. А теперь вот стоял перед дверями додзе мастера Обаямы и ждал, пока внутри отреагируют на стук. Наконец ворота скрипнули, открывая взгляду госпожу Ханами, почтенную супругу уважаемого мастера. При виде Рэна она ласково, совершенно по-матерински, улыбнулась и отворила дверь шире, предлагая войти. — Надолго к нам в этот раз? — спросила она, мелко семеня по засыпанной гравием дорожке. Темное кимоно, узел волос на затылке и прямая осанка — госпожа Ханами словно сошла со страниц исторического романа. Каменный сад вокруг только усиливал впечатление. — На две с половиной недели, — ответил Рэн, отгоняя навязчивые ассоциации. — Это хорошо, — обрадовалась госпожа Ханами, — нам будет веселее. Рэн невольно улыбнулся в ответ. Впервые он пришел в это додзе чуть больше года назад, и похоже, госпожа Ханами еще тогда записала его в число своих внуков. — Кейджиро будет рад, — добавила она, открывая дверь, ведущую в просторный дом. Мастер в ответ на приветствие Рэна глянул сурово из-под седых кустистых бровей и продолжил начищать меч. Рэна это ничуть не задело — уход за оружием в этом додзе считался ритуалом почти священным, возможность присутствовать при этом уже была знаком доверия. — Мне нужна усиленная программа, — сказал Рэн, дождавшись, когда мастер закончит. — Ты вроде бы не собирался на соревнования по кендо, — прохладно произнес тот. — Меня пригласили на закрытый турнир, — это была вся правда, которую Рэн мог сказать, дальше пришлось бы врать. Но расспрашивать дальше мастер не стал. Вместо этого он поднялся с колен и кивнул Рэну, приглашая идти за собой. Был мастер стар, невысок — едва Рэну по плечо — и худосочен, но Рэн давно разучился обманываться этой внешней хрупкостью. — Будет тебе усиленная программа. Разомнешься, разогреешься, а там я возьмусь за тебя по-настоящему. — Мне нужно не только кендо, — осторожно произнес Рэн, шагая по узкому коридору. Мастер придержал шаг — на мгновение, едва заметно, но Рэн, конечно, почувствовал. А потом произнес с громким вздохом: — Думаю, мой дурень не будет возражать, если ты воспользуешься его спортзалом. Дурнем он называл исключительно младшего сына, который сейчас работал в Англии. Называл за невиданную блажь: вместо того, чтобы пойти по стопам отца и старшего брата, тот в юности увлекся боксом. Кажется, даже добился каких-то успехов на соревнованиях старших школ, но в подробности мастер никогда не вдавался. Рэну от незнакомого младшего сына был нужен только небольшой спортзал с несколькими тяжелыми грушами — самое то, чтобы отрабатывать удары. — Горшки глиняные ему уже не по нраву, — ехидно буркнул Медвежут, — совсем человеком стал. — Где же я тебе такие горшки достану, в Токио-то, — беззлобно огрызнулся Рэн. — Надо было в Зверонеб идти, там бы точно нашли. — Я даже не знаю, уцелел ли наш дом в Зверонебе. — Вот и пришли, — голос мастера прервал беззвучный диалог, заставив Рэна остановиться перед узкой дверью. — Спать будешь здесь, — за дверью оказалась небольшая комната с прислоненным к стене столиком на низких ножках и резной ширмой, скорее всего, закрывающей шкаф. — Футон сам достанешь, — подтвердил его мысли мастер, — постельное там же. Едим как обычно — в новой гостиной, не опаздывай. Справа по коридору душевая и туалет, дальше выход во двор. Додзе и спортзал сам найдешь, сейчас схожу все открою. Рэн молча поклонился, а когда разогнулся, мастер уже уходил дальше по коридору. — Только с кулачным боем я тебе не помощник, — бросил он через плечо. — Спасибо, я сам, — ответил Рэн и прошел в комнату распаковывать свою небольшую сумку. Утро в доме мастера Обаямы начиналось в пять, с первой зарей. Рэн вставал, наскоро умывался и уходил на пробежку по соседним кварталам — два километра до парка, три круга по дорожкам внутри, и обратно. Вместе набегало километров за десять, если верить спортивному браслету. К его возвращению мастер приходил в додзе, выдавал боккен и заставлял встать в стойку. Пятьсот махов сверху вниз, пятьсот прямых выпадов, пятьсот боковых, короткие окрики, поправляющие позицию, и замечания по ритму. А потом — стремительный обмен ударами в полной защите и масках. К завтраку они приходили разгоряченные, мокрые от пота и довольные. По крайней мере, госпожа Ханами улыбалась, увидев их лица. После завтрака была медитация. Потом снова махи. И снова спарринг. Вечером Рэн уходил в спортзал. То бил руками и ногами тяжелые твердые груши, то отрабатывал бой с тенью, то садился на пол спортзала, закрывал глаза и уходил к Медвежуту. В том мире, где теперь обитал Медвежут, — небесном, божественном, внутреннем мире самого Рэна, он не очень-то понимал, — всегда было ясно, солнечно, просторно, и белые облака лениво ползли по ярко-синему, бездонному небу. Медвежут встречал его ударом и колким словом, Рэн парировал и то, и другое, как всегда делал в детстве и юности. Медвежут от этого только распалялся: фыркал, скалился и вставал в стойку. Пока они дрались, Рэн каждый раз забывал, что это не наяву. Мир Медвежута был таким же, как Токио, оставшееся за закрытыми веками: от попавших в цель ударов здесь точно так же болели тело и гордость. И так же приходилось уворачиваться и блокировать чужие выпады. Здесь Рэну было хорошо, как всегда. Вот только дать настоящей физической нагрузки Медвежут теперь все-таки не мог, поэтому приходилось возвращаться в реальность и выходить на вечернюю пробежку по тому же маршруту. К полуночи Рэн выходил из душа, кое-как добредал до своей комнаты и падал на футон, чтобы заснуть без снов. К середине второй недели ему уже хватало сил, чтобы после с пробежки и душа дойти до террасы, освещенной мягким светом настенных ламп. Отсюда открывался чудесный вид на небольшой ухоженный садик. Рэн садился, смотрел, слушал стрекот сверчков и прикидывал, насколько увеличить нагрузку завтра. В третий такой вечер на террасу пришла госпожа Ханами. Встала возле стены, зябко кутаясь в цветную шаль и не говоря ни слова. Молчание ее отчего-то вызывало странное тревожное ощущение. — Не спится? — первым не выдержал Рэн. — Ты ведь ни во что опасное не ввязался? — негромко спросила госпожа Ханами, по-прежнему глядя куда-то в сад. — Да нет, с чего вы… — Готовишься, словно к важному бою, — покачала головой госпожа Ханами. — Кейджиро по молодости в подпольных боях участвовал, так у него такое же лицо бывало во время тренировок, как у тебя сейчас. Рэн попытался представить себе мастера Обаяму где-нибудь на закрытой арене: перепаханный ногами песок, запах крови и крики раздраконенной толпы. Картинка выходила подозрительно похожей на дешевый боевик, из тех, которые претендуют на историчность. — Нет, что вы, — повторил он, глядя на стоящую госпожу Ханами снизу вверх, — ничего такого. Это будет легальный турнир, и даже с правилами, обещаю! Госпожа Ханами улыбнулась, расслабляясь на глазах: — Это хорошо, если так, а то сердце у меня не на месте, боюсь за тебя. Больше ведь, наверное, и некому? Вместо ответа Рэн кивнул. Четыре года уже, как некому.