Человек и чудовище

Привыкать заново к миру людей было сложно. Рэну не хватало простора, физической нагрузки и возможности выплеснуть эмоции в драке, какая всегда была в Зверонебе. Медвежута не хватало тоже — их диалог среди нигде после победы над Первохико стал последним. Рэн пробовал позвать и дотянуться — к мечу своего сердца, так теперь выходило? — но Медвежут молчал. Может, не хотел мешать, а может, сам привыкал к своей новой форме. Как бы то ни было, Рэну не хватало. И если физическую нагрузку он как-то восполнял пробежками, то с чувствами было сложнее. Конечно, можно было выговориться с Каэдэ — и это зачастую просто спасало его, — но вот с отцом все как-то не складывалось. Им обоим требовалось время, чтобы привыкнуть друг к другу, все-таки они не виделись почти девять лет. Отец много работал, кажется, в какой-то торговой фирме — Рэн не расспрашивал особо, сохраняя негласный статус-кво. Сам Рэн усиленно готовился к сдаче экзаменов на аттестат и поступлению в университет. Каэдэ готовилась вместе с ним. Дни они проводили в библиотеке за книжками, и не сказать, что Рэну не нравилось такое времяпрепровождение. Вечерами же он возвращался домой и готовил ужин — как раз к приходу отца. Кажется, того поначалу это сильно удивляло. Радовало, конечно — кто не обрадуется горячей еде после долгого тяжелого дня, — но Рэн ловил недоумение в его глазах, когда накрывал на стол или вставал мыть посуду, или когда брался драить плиту и мыть полы. — Ты вырос очень хозяйственным, — как-то сказал отец, застав Рэна развешивающим на балконе свежевыстиранное белье. Рэн невольно усмехнулся: любой вырастет, когда каждый день приходится заботиться об одном неуклюжем и грубом медведе. Кажется, в ответ на эту мысль где-то глубоко внутри него недовольно рыкнул Медвежут. Ощущение это прогнало с лица улыбку, заставив насторожиться и прислушаться к самому себе. — Что-то случилось? — тут же спросил отец. — Нет, ничего такого, — снова улыбнулся Рэн, отставив ненужные мысли. — Извини. Больше на эту тему они не разговаривали. Когда Рэн сдал экзамены и получил аттестат, отец предложил ему отметить это, «как ты захочешь». Рэн отчего-то выбрал ближайший парк развлечений. Детская, по сути, вышла блажь, но отец, похоже, только обрадовался. Они честно сходили на большинство «взрослых» аттракционов. С «американских горок» Рэн отца практически вынес — у того дрожали ноги. — Надо было сказать, мы бы туда не пошли, — фыркнул он, устроив отца на скамейке и купив ему бутылку воды. Отец жадно отпил, вытер рот и признался, почему-то глядя в сторону: — Мы ходили как-то в парк с тобой и мамой, тебе тогда было семь лет. И мы впервые прокатились на «американских горках». Поменьше, правда, но тебе тогда очень понравилось. Ты не помнишь? — Нет, — покачал головой Рэн, чувствуя странную неловкость. — И правда, давно дело было, — смутился отец. Рэн и сам отвел глаза. Действительно, время для взрослых текло иначе: для него прошедшие годы вместили в себя слишком много нового и незнакомого, которое напрочь выбило старые воспоминания детства. Но вешать нос было нельзя — Рэн лучше многих знал, к чему приводят уныние и слабость духа. Попробовал на своей шкуре, так сказать. — Извини, я действительно не помню, — сказал он как можно бодрее. — Но зато мы можем попробовать это все сейчас, правда? Отец встряхнулся и улыбнулся в ответ. Когда они вернулись домой, Рэн сказал, что хочет устроиться на работу. В конце концов, в Зверонебе он помогал Медвежуту обучать учеников, отрабатывая деньги на пропитание. И сидеть на чужой шее теперь было очень неудобно. Кажется, в тот раз они впервые поспорили с отцом. Тот считал, что это необязательно — лучше все силы бросить на учебу, так он говорил. И еще, кажется, что дети должны отдыхать, пока могут. К Рэну давно никто не относился, как к ребенку — не считать же за такое отношение мягкую, почти незаметную заботу Стозимбо, который предпочитал давать советы, а не опекать, — и эти слова заставили его растерянно замереть, а потом невольно рассмеяться. Кажется, в тот раз он снова удивил отца. А работать он все-таки пошел, сразу, как поступил на факультет социологии, — устроился на полставки в небольшой книжный магазинчик в торговом центре. Платили не так чтобы много, но зато можно было читать книги. И Рэн читал. В те дни он глотал знания запоем, выныривая только для быстрых хлопот по хозяйству и утренней пробежки. Новый и неизведанный мир открывался ему в каждой книге, и Рэн растворялся в них все больше — в учебниках, в методичках по лекциям, в художественных романах. За всем этим он не заметил, как заболел отец. Тот как-то по-тихому ходил в больницы на обследования, незаметно пил лекарства и ни на что не жаловался. Пока не слег совсем. Рак, сказали врачи. Узнав диагноз, Рэн сначала не очень понял и не совсем поверил. Это было слишком внезапно и слишком страшно даже для него. Новый дивный мир выцвел и побледнел, свернувшись до размеров больничной палаты, куда Рэн теперь приходил после работы. Отец каждый раз улыбался, спрашивал, как дела, обещал, что скоро пойдет на поправку. Рэн смотрел на прозрачную кожу и истончившиеся черты, слушал неровное сердцебиение и ловил задержки между вдохами, когда отец пережидал приступы боли. И тоже улыбался — надо было быть сильным. Как-то незаметно у них сложилась традиция читать книги. Читал, конечно, Рэн — вслух, изредка прерываясь на стакан остывшего чая из автомата, — а отец внимательно слушал. Потом они обсуждали прочитанное, и это было почти так же интересно, как раньше с Каэдэ. В такие моменты отец оживлялся, глаза его начинали блестеть, и Рэн почти забывал о том, где они, увлеченно отстаивая свое мнение. Когда за окном темнело, приходила суровая на вид медсестра с привычным «часы посещения уже закончились» и разгоняла их «литературный клуб». На улице Рэн позволял себе судорожно вздохнуть и переставал держать лицо. Наверное, в то время он выглядел страшно: порой встречные прохожие спрашивали, все ли с ним в порядке. Рэн всегда отвечал, что да, не очень понимая, что говорит. А утром, приходя на учебу, снова вежливо улыбался преподавателям, сокурсникам и после — клиентам на работе. Кажется, верили все, кроме Каэдэ. Но Рэну сейчас было не до нее — время, отведенное его отцу, истекало слишком быстро. Все закончилось через полгода: Рэн снова стал сиротой, на этот раз навсегда.