Человек и чудовище

Первое время после смерти отца Рэн был как в тумане. Почти сразу же появились какие-то незнакомые люди — кажется, родственники отца, которых Рэн совершенно не помнил. Похоже, отец побеспокоился об этом заранее, а еще отложил денег на похороны и оставил завещание. Все это сообщила Рэну пожилая худощавая женщина еще до похорон. Она забрала ошарашенного Рэна из больницы, привезла в их квартиру, кому-то беспрестанно звоня по дороге, разделась, как у себя дома, и поставила чайник. Рэн наблюдал за этим совершенно безучастно, сидя на стуле возле кухонного стола. Мысли куда-то пропали, внутри осталась только холодная глухая пустота. — Ты меня, наверное, не помнишь, — сказала женщина, ставя перед ним чашку с чаем, — мы виделись пару раз, когда ты был совсем маленьким. Я твоя тетя, Рэн. Можешь звать меня Ринко, если хочешь. Рэн кивнул. — Выпей, — она мягко, но настойчиво толкнула чашку ему в руки. Рэн послушно обхватил ее пальцами и глотнул, не чувствуя вкуса. Женщина вздохнула и села напротив. — Твой отец уже довольно давно знал, что у него рак. Он оперировал первые метастазы пару лет назад, тогда сказали, что операция прошла успешно. Пару лет, машинально сопоставил Рэн. Как раз перед его возвращением из Зверонеба. — Он верил, что сможет прожить с тобой долгую жизнь, — продолжала женщина. — Это было как чудо в тот раз: и операция прошла успешно, и ты появился живой и здоровый. Мой брат был действительно рад. Рэн молчал. Женщина вздохнула и стиснула свою собственную чашку: — Мы совершенно не ожидали, что произойдет рецидив. Но едва он узнал… твой отец начал готовиться к твоему будущему. Рэн вскинул голову, медленно осознавая смысл сказанного. В то время, когда он радовался своему поступлению и новой жизни, отец уже знал, что обречен. А может, знал еще раньше, еще тогда, во время прогулки в парке развлечений. — Эта квартира принадлежит тебе, — продолжила женщина совершенно некстати. — Брат оставил депозитный счет для твоего обучения. Рэн мотнул головой, честно пытаясь понять, пока его новоявленная тетя продолжала. Кажется, она говорила что-то о хороших условиях и неплохой зарплате, о страховке и полном социальном пакете. — Зачем вы мне это говорите? — перебил ее Рэн. Женщина тихо вздохнула: — Ты остался один, Рэн. Тебе стоит подумать о том, как жить дальше. Ты молодец, учишься и работаешь, но я бы не хотела, чтобы ты оставался в этой квартире. У нас с мужем сын, чуть младше тебя, и небольшой домик в Канагаве. Будет немного тесно, но если мы постараемся… — Я никуда не поеду, — перебил Рэн, и она замолчала. Отпила чаю и заговорила снова: — Ты еще подросток и плохо представляешь себе, что такое самостоятельная жизнь. Все эти хлопоты по хозяйству, готовка, уборка… Рэн расхохотался в голос, сам понимая, как истерично это звучит. Женщина терпеливо ждала. — Нет, — сказал он, сумев немного успокоиться, — это вы не представляете. Готовкой, уборкой и прочими… хозяйственными хлопотами в этом доме занимался я. И я с этим отлично справлялся. И справлюсь и дальше. Или я обязан поехать с вами? — спросил Рэн, прямо глядя в ее спокойные усталые глаза. Наверное, тетя хотела как лучше. Но сейчас в памяти Рэна встали, как живые, совсем другие родственники, которые точно так же пытались забрать его, когда умерла мать. Да, Рэну тогда было всего девять лет, и они просто не могли оставить его одного, — теперь он это понимал, умом, но не сердцем. Потому что тогда его тоже не спросили, просто не оставили выбора, даже не пытаясь объяснить ситуацию растерянному ребенку. Рэн и сейчас был растерян, но ребенком он давно не был. И не собирался подчиняться воле чужих, по сути, людей. Тетя, видимо, что-то поняла по его лицу — она отставила чашку и устало потерла лоб. — Нет, — сказала она наконец, — ты не обязан никуда ехать. Тебе уже исполнилось двадцать, конечно, ты можешь жить один. Извини, мне не стоило разговаривать с тобой, как с маленьким. От этих спокойных слов Рэну стало внезапно стыдно. Он действительно не слушал ее — примчавшуюся на похороны родного брата, так отважно готовую взвалить на себя все хлопоты и проблемы. Готовую приютить его, такого же незнакомца, каким она сама ему казалась. Рэн поднялся из-за стола и низко поклонился, как это было принято делать в Зверонебе, проявляя уважение. Как делали и в мире людей тоже. — Простите, тетя, я был невежлив. Благодарю вас за заботу и желание помочь. Разогнувшись, он увидел слабую улыбку на ее лице: — Это я была не права. Ты уже совсем взрослый. Теперь я верю, что ты справишься один. После похорон родственники уехали, а Рэн остался в пустой квартире. По-прежнему ходил на занятия, заставляя себя запоминать содержание лекций, и поменял работу — устроился в круглосуточный магазин, расположенный неподалеку. Находиться среди книг теперь было тяжело — каждая из них напоминала о времени, когда все еще было хорошо. Когда в маленькой квартире на третьем этаже обычного дома Рэна ждал тихий человек со спокойными глазами и неловкой улыбкой. Когда было, для кого готовить и кого ждать с работы. Когда он был не один. Дни становились все серее, сливались в череду однородного, пустого времени. Рэн забросил не только чтение — он перестал бегать по утрам и заморачиваться с готовкой. Все равно аппетита почти никогда не было, и еда казалась одинаковой на вкус. Каэдэ пыталась растормошить его. Рэн слушал ее расстроенные слова, видел встревоженные взгляды, и все это словно проходило мимо, никак не касаясь его застывшего сердца. Пару раз звонила тетя, спрашивала, как дела. Он всегда отвечал, что в порядке, не очень беспокоясь о том, поверит ли ему этот чужой, по сути, человек. Однажды, выйдя утром с работы, он увидел черную тень вместо своего отражения в витрине, и ничуть не удивился этому. В тот день он долго лежал, глядя в потолок, и что-то холодное ворочалось внутри, но даже это не пугало. Яркий солнечный блик резанул по глазам, заставил поморщиться и отдернуть голову. Взгляд уперся в полку с книгами, и некоторое время Рэн таращился на нее, не очень понимая, на что именно смотрит. Потом до него дошло: это были те книги, которые он купил, чтобы почитать отцу в больнице. Каждую из них он тщательно выбирал, некоторые — искал, потому что отец случайно обмолвился, что хотел бы их почитать. — Зачем? — тихо прошептал Рэн, отворачиваясь к стенке. — Зачем это все? Стенка, конечно, не отвечала. — Зачем? — повторил Рэн, не очень понимая, о чем же спрашивает. Холодное и страшное ушло, смытое внезапной злостью. Рэн не выдержал, и двинул кулаком по твердой стене — совершенно безграмотно и бессильно, даже не пытаясь хотя бы сесть. А потом еще раз. И еще… — …да остановись же ты, придурок! — знакомый голос вырвал его из странного транса. Встревоженный и злой голос с раскатистыми рычащими нотами. — Медвежут? — неверяще спросил Рэн, только сейчас заметив, что рассадил в кровь костяшки правой руки. На стене перед его лицом виднелись багровые пятна, но это было совсем неважно. — Да кто ж еще! — рыкнул Медвежут. — Тебя пока дозовешься! Совсем слабаком стал, пока меня не было, — ревешь как девчонка, стену, и ту пробить не можешь! — Много ты понимаешь! — яростно прошептал Рэн. — Где ты был вообще все это время, идиот мохнатый?! — Да здесь же, — как-то спокойно произнес Медвежут, и Рэн внезапно увидел это «здесь»: синее-синее небо, белые-белые облака, одинокий стул посреди нигде и ухмыляющийся придурок со знакомой рыжей шерстью. — Ну что, будешь и дальше ныть? — поинтересовался Медвежут, наклонив голову к плечу. — Да я тебя! — задохнулся негодованием Рэн, глядя на эту наглую морду. — Вот-вот, — обрадовался Медвежут, вставая в стойку, — ты меня! Как раньше, а? И ударил. Это был первый раз за последние годы, когда его удар застал Рэна врасплох — прилетело прямо в грудь, выбило дыхание и вместе с ним — остатки горячечной злобы. Рэн покачнулся и машинально уклонился от следующего. И от удара ногой тоже. А потом врезал сам, попав прямо в подбородок, да так, что Медвежут откачнулся назад, лязгнув зубами. — Ну вот, — довольно сказал он, выпрямившись и утерев слюну. — Можешь же. А то я уж думал, что ты совсем забыл, чему я тебя учил. — Много ты меня учил, — огрызнулся Рэн, отводя глаза, которые почему-то защипало. — Но-но! — возмутился Медвежут совершенно искренне. — Еще как учил! Да если бы не я, был бы ты такой же дохлой малявкой, как до нашей встречи. Хныкал бы и жалел себя. Хотя о чем я, ты же и сейчас хныкаешь и жалеешь. — Ты ведь больше не исчезнешь? — спросил Рэн, вскидывая голову. Медвежут подавился воздухом и озадаченно хлопнул глазами. Потом широко ухмыльнулся: — Скучал, да? — Скучал, — сказал Рэн, чего никогда не позволил бы себе, будь у него чуть больше сил. Медвежут озадаченно крякнул и как-то разом стал серьезным. — Не исчезну, — сказал он. — Ты только не забывай, что ты у меня все-таки боец. Через три месяца Рэн ушел из университета и подал заявление в школу столичной полиции.