Человек и чудовище

Очнулся Рэн от боли в плечах. Руки его были вывернуты за спину и туго перевязаны, футболку с него зачем-то сняли, и теперь он голой спиной чувствовал холодный твердый камень. Перед глазами нависал близкий потолок из такого же темного камня — где-то сбоку горели свечи, и светлые блики плясали по шероховатой неотесанной поверхности. — Ну наконец-то, — облегченно выдохнул Медвежут. — Я уж думал все. Рэн попробовал двинуть руками, но веревки только сильнее впились в кожу — связывали его со знанием дела. — Попал ты, — озвучил очевидное Медвежут. Рэну очень захотелось огрызнуться, и злость эта прогнала остатки хмельного тумана, еще гуляющего в голове. Совершенная женщина, да? Рэн глубоко вздохнул и расслабил тело, позволяя веревкам слегка ослабнуть. — Очнулся? — ласково произнес женский голос, и над Рэном наклонилась лиса. Симпатичная, да — остренькие ушки, золотистые глазки, рыжеватая шерсть надо лбом и темный нос. Но эта женщина-лиса не имела ничего общего с той красавицей, чей облик все еще стоял перед его взглядом. — Понравилось? — рассмеялась она, жадно вглядываясь в его лицо. — Вижу, что понравилось, вам, людям, всегда нравится, особенно молодым и сладким. А ты как раз такой. Молодой и сладкий, — она улыбнулась, наклонилась ближе, втягивая ноздрями воздух. Рэн подавил желание уйти от контакта и вжаться затылком в пол. — Боишься, — довольно сказала лиса. — Правильно боишься, ты этого заслужил. Дошел до финала, надо же! Выродок Медвежута, этого неотесанного болвана, и дошел до финала! — в глазах ее появился какой-то маниакальный блеск, Рэн раньше такого не видел. — Я так хотела, чтобы этого выродка забыли. Чтобы все поняли, какая это чушь — школа Медвежута! Я приготовила подарок на открытие, о да. Тела этих слабаков стали бы отличным подарком. Но тут мне сказали, что ты придешь! Ты! Лучший ученик этого варвара! Рэн машинально зацепился за «сказали», но отодвинул эту мысль на потом. Сейчас было важнее другое. — Они живы? Те бойцы, которых ты похитила? Лисица недовольно фыркнула: — Конечно, живы. Зачем они мне, когда у меня есть ты? Завтра, перед финалом, ты станешь отличным украшением арены — безвольный и послушный, слабый, как все люди. А потом я подумаю, что сделать с теми двумя. Что-нибудь интересное, да. Но сначала я выведу на публику тебя, — она предвкушающее улыбнулась. Рэн еще немного расслабил руки, чувствуя, как веревка соскальзывает с кистей. — Я не пойду, — сказал он, откатываясь в сторону и выходя на колени. Но встать не успел. Она менялась прямо перед ним, и никогда ранее Рэн не видел зрелища прекраснее. Четкие, совершенные черты проступали сквозь полузвериный облик, длинные волосы волной рассыпались по светлым плечам, и Рэн сухо сглотнул, чувствуя, как его накрывает непреодолимым, горячим желанием. — Да что ты, как кот в течке! — успел услышать он, но голос Медвежута доносился, словно сквозь слой ваты, и в словах его совершенно не было никакого смысла. Потому что не желать эту женщину было просто невозможно. — Хочешь же, правда? — улыбнулась она, легко проводя ладонью по его лицу, и Рэн наклонил голову, пытаясь продлить касание. Кожа ее была гладкой и нежной, гладкость эта распаляла, пробуждая странную, незнакомую жажду. — Я тоже хочу, — она наклонилась к нему так близко, что Рэн почувствовал на губах ее дыхание, и этого хватило, чтобы у него закрылись глаза. Он прижимался к ее груди, чувствуя твердые соски сквозь тонкую ткань простого платья, и бессильно дергал связанными руками, а она целовала его, проникая в рот языком, и от этого — от ее сладкого запаха и вкуса — Рэн сгорал. Где-то очень далеко монотонно и яростно ругался Медвежут, Рэн слышал и не понимал, не желал выныривать из этого пьяного дурмана, из чужих объятий. Кажется, хлопнула дверь, а потом самую желанную женщину вырвали из объятий Рэна и чей-то голос испуганно взвизгнул: — Господин Первохико! Рэн открыл глаза, но это не очень помогло. Мир вокруг качался и плыл, и сам он плыл, все еще сгорая от желания, от призрака горячих прикосновений, от оставшегося вкуса чужих губ и языка. Первохико встревоженно заглядывал в его лицо. Рэн почувствовал его руки на своих плечах и, не очень понимая, что делает, потянулся вперед. Губы у Первохико оказались жесткие и холодные, их сухое прикосновение разорвало остатки пьяного дурмана, и Рэн успел подумать, что влип, прежде чем провалился в глухую черноту. По синему-синему небу медленно плыли белые-белые облака. Рэн лежал, закинув руки за голову, и где-то возле его головы сидел Медвежут — Рэн слышал его дыхание, но смотреть в ту сторону не хотел. — Ну кто же знал, что она Девятихвостая, — в который раз повторил Медвежут. — Я, конечно, слышал, что Девятихвостые могут подчинять людей, но кто же знал… Я думал, сказки это. — Не сказки, — равнодушно бросил Рэн. Облака над его головой почти не меняли свои очертания. — Ну да, если бы не сын Свиногора, ты бы там и остался. Рэн вспомнил короткий поцелуй и темноту, наступившую сразу после. — Он меня вовремя вырубил. — Да ты сам выключился. Она же из тебя силы сосала, как пиявка. Я думал, конец уже. Рэн проводил взглядом медленно уплывающее облако, похожее на комок сладкой ваты. Следом за ним плыло второе, точно такое же. — Медвежут, а тебе здесь не скучно? — Да нет, — как-то озадаченно вздохнул Медвежут. — А когда я умру, ты освободишься? — не желал отступать Рэн. — Ну, там, уйдешь окончательно в божественный мир или еще что… — Я-то откуда знаю? — удивился Медвежут. От пронзительной сини неба резало глаза, больно, до слез. Рэн зажмурился. — Ты сам сказал, что оставалось всего ничего. Еще чуть-чуть, и это бы закончилось. — Знаешь, что? — грозно сказал Медвежут. — Пошел вон отсюда! В комнате, где очнулся Рэн, было светло от множества горящих ламп. Сам он лежал на огромной мягкой кровати, и белое полотно закрывало от него потолок. — Очнулся! — обрадовался знакомый голос, и откуда-то сбоку возник Многорад. Навис, заглядывая в лицо и радостно скалясь. — Очнулся наконец! Рэн хотел сказать, что да, и попросить отодвинуться, но не было сил ни шевелиться, ни разговаривать. — Отойди от него, видишь же, ему неприятно, — Стозимбо коротко улыбнулся, обхватывая Многорада за плечи. Рэн попытался улыбнуться в ответ, не очень понял, получилось ли, и прикрыл глаза. — Я этому придурку устрою! — оглушительно громко возмущался Многорад где-то совсем рядом. — Никакой опасности! Все под контролем! Да парень же еле дышит! — Вот и не будем ему мешать, — похоже, Стозимбо вывел Многорада из комнаты, потому что стало тихо. — Извини, — сказал Рэн Медвежуту, прежде чем провалиться в сон. Второй раз он проснулся от легких прохладных прикосновений. Кто-то отирал его лоб, щеки и шею. Когда тряпка перешла на плечи, Рэн открыл глаза и увидел сосредоточенное лицо приемной матери Первохико. — Вы проснулись, — улыбнулась она, демонстрируя аккуратные острые клыки. Как и Свиногор, она была кабаном. — Это хорошо. Выпейте, — она помогла Рэну приподняться и достала откуда-то сбоку чашу, пахнущую горько и пряно. — Это укрепляющий отвар, — сказала жена Свиногора, и в этот момент Рэн вспомнил, что ее зовут Лунноклык. — Девятихвостая забрала немало ваших жизненных сил, мы постараемся помочь вам восстановиться до боя. Рэн послушно проглотил вязкий терпкий настой, шумно перевел дух. Лунноклык отставила чашу и внезапно поклонилась. — Я должна извиниться перед вами за действия нашей слуги, — произнесла она с искренним сожалением и только потом подняла голову. — Мой муж подозревал, что замешан кто-то из нашей школы, но мы не думали, что это будет кто-то из личных слуг. Лисохвост… она очень давно служит нашей семье, но никто и подумать не мог, что она Девятихвостая. — Кто они, эти Девятохвостые? — спросил Рэн, чувствуя, как вместе с силами к нему возвращается любопытство. Лунноклык помедлила, словно подбирая слова, потом все-таки заговорила: — В нашем мире тьма есть не только в людях. Иногда старые чудовища не успевают вовремя уйти на перерождение или в мир богов, и тогда в их душах зарождается тьма сродни человеческой. Она превращает их в демонов, даруя новые силы и стремление причинять зло. Некоторым удается подчинить это, и тогда они могут жить еще долгие годы обычной жизнью, сдерживая тьму в себе. Мы называем их Девятихвостыми, потому что в лунном свете их тень обретает девять хвостов. Порою малейшего толчка достаточно, чтобы нарушить контроль, Лисохвост не справилась. Наверное, боль от поражения моего мужа была слишком великой, и тьма поработила ее душу, пробудив ненависть к тому, кто победил в том поединке. Рэн тихо хмыкнул. — Она мстила Медвежуту? — Она не могла дотянуться до бога, который обитает в мире людей, поэтому она взялась за его учеников. — И вы пригласили сюда меня и заодно самого Медвежута, — закончил за нее Рэн, и Лунноклык отвела глаза. Что ж, у Рэна было несколько вопросов, но не к этой женщине. — Те двое в порядке? — Она держала их, опаивая травяными настоями, но сейчас они просто спят. Скоро смогут вернуться домой. Рэн кивнул. Больше разговаривать с женой Свиногора было особо не о чем, и он откинулся на подушку, ожидая ее ухода. Когда она все-таки вышла, он закрыл глаза и попытался позвать Медвежута, тот не отвечал. — Ну и злись себе дальше! — буркнул Рэн, отлично понимая, что был не прав. — Я вообще-то тебе еще спасибо не сказал. — Скажешь спасибо сыну Свиногора, — проворчал Медвежут. — Ага, вот завтра во время боя и скажу, — улыбнулся Рэн. — Вот уж не думал, что ты, слабак, сумеешь дойти до финала. — Лестно, да? Признавайся, я ведь видел, как остальные мастера наблюдают за боями. Приятно слышать свое имя перед каждым моим боем? — Угу. И если ты облажаешься, меня так и запомнят — наставником слабака. Рэн вздохнул и закрыл глаза. — Я постараюсь завтра. А потом мы вернемся домой. — Домой, да? — успел услышать Рэн, прежде чем окончательно провалиться в сон.