Семейные ценности

Время меняет людей. Забирает то, что хотелось бы оставить, даёт то, что не нужно, и никогда не позволяет вернуться в прошлое. Туда, где было правда хорошо, несмотря на нелепые дешёвые вещи, противных сожителей и еду в столовой, от которой иногда натурально тошнило. Пробираясь через чёрный ход огромной цветастой башни с логотипом «V» на крыше, Олег как раз об этом и думает — о детском доме, деньгах, казавшихся вещью для таких, как они, недоступной, и проблемах, которые тогда поражали масштабами, а на деле были лишь ничтожными глупостями, недостойными места в мыслях. Теперь-то всё гораздо серьёзнее. Страшнее, сложнее. Сергей Разумовский больше не мальчик в глупой растянутой футболке с уродливым логотипом «Радуга» на плече, а он сам — не его влюблённый друг-задира, бьющий таких же задир по морде на заднем дворе. Сергей Разумовский гений, миллиардер, филантроп. Олег Волков солдат, террорист и мертвец. Сжимая зубы от пульсирующей головной боли, изрядно часто появляющейся при стрессе, Олег со скоростью героя боевика выбивает пробки с помощью отвертки, взятой с полки рядом, и, не дожидаясь, пока сработает резервное питание, открывает массивную дверь в офисы, проскальзывая внутрь. Конечно, он мог бы зайти как человек — заполнить заявку по адресу, указанному на сайте, договориться о встрече и ждать, пока «Сергей Разумовский примет вас в освободившееся время». Но это не сработало. Сергей Разумовский во встрече отказал, без объяснения причин. «Мы, к сожалению, не можем вам помочь». — Покажи, что там тебе за тёлка пишет каждую неделю. — Дёргая приятеля за рукав, белобрысый парень скалится, обнажая зубы, старательно пытаясь выдернуть из цепких рук листок бумаги, аккуратно вырезанный из тетрадки в клетку. — Хули ты ломаешься? Мы своих показали, твоя очередь. Морщась снова, теперь уже от разрывающих в клочья сомнений, Олег делает несколько шагов вперёд, тут же подмечая десяток ненадолго выключившихся камер по периметру. Спрятаны неплохо, но можно было и лучше. Охрана тут вообще совершенно никудышная — ни людей, ни защиты от взломщиков, а техники столько, что бери — не хочу. — Что за вшивые рисуночки? — Вертя в руках листок, темноволосый солдат смеётся, показывая остальным собравшимся набросок внизу письма, и тут же возвращает его к себе, продолжая искать непонятно что. — Я думал, он так старательно прячет голые сиськи своей подружки, а тут просто начиркан какой-то ебучий сарай. Ещё секунда, и в пустой голове проясняется — парень вспоминает, как читать, и тут же свистит, притворно-весело, будто ему доставляет это именно такое удовольствие, какое он демонстрирует. — Сарай именуется «Радуга». Наверное, там наш Олег снимает себе… Шутку он закончить не успевает — Волков возвращается с вызова раньше, чем должен был. Волков всё делает раньше, и лучше — двух ударов по голове ему хватает, чтобы оставить парня инвалидом на всю жизнь. Он добавляет ещё столько же, чтобы избавить от этой участи. И даже не жалеет об этом — разучился. Ублюдков убивать теперь его работа. Оседая на пол, так, чтобы в случае чего оказаться вне зоны видимости камер, мужчина зажимает рукой переносицу и неслышно вздыхает, снова думая об этих письмах. Пройти войну — одно. Лишиться единственного, кто помог тебе это сделать — другое. — Матерью клянусь, Волков — это всё. Швыряя на стол небольшую стопку жёлтых, от пыли, конвертов, присланных ему за год отсутствия, генерал-майор кривится, видя имя отправителя, и тут же переводит взгляд на своего лучшего наёмника, убившего за пять лет больше террористов, чем он сам за двадцать. «Пидарасов надо расстреливать нахуй» — говорил он около часа назад, обсуждая эти самые письма с другим майором. «А вот на геев и еблю в задницу мне искренне похуй, пока они не начинают лезть мне в штаны» — подытожил он там же. И ему правда похуй — нет разницы, кто и с кем спит вне дела, если этот кто-то исправно выполняет задания и не выглядит как «пидоросня». Но в этот раз проигнорировать повод начать разговор на эту тему, противную ему, просто невозможно. — Чего молчишь? Вижу я твой взгляд, как ты ни пытайся его скрыть. Я и сердце твоё поганое слышу, гомик ты конченый… — Он злится не на парня перед собой, а на отправителя этой макулатуры, легенды о котором ходили с первого месяца прибытия Олега. А Олег всё молчит. Смотрит на стол, считая в голове прожитые воскресенья, и искренне не верит, что вместо пятидесяти трёх писем видит всего семь. — Я посылал на почту от своего имени — говорят, не приходило больше ничего. — Видя, как пытливый взгляд стекленеет от страха, майор вздыхает и падает на стул, переводя глаза на ящик стола, в котором уже лежит готовое заявление на уход. Если до этого в мозгу ещё теплилась надежда, что Волков передумает, то теперь её не осталось совсем. — Может, этот твой лазурный так записался, что в адресе ошибку теперь делает, и не замечает… не скисай, Волков. Рано пока. Спустя всего две потерянные в пустую минуты, приглушённый свет от резервных ламп гаснет, оповещая о том, что всё снова исправно работает — искусственному интеллекту не так много и нужно, чтобы найти другой, работающий, щиток, и переподключить систему на него. Проводя рукой по лицу, выдыхая сквозь пальцы, Олег на пару секунд закрывает глаза, в который раз пытаясь понять причину того, что случилось. Отвечать из места, где он был, нельзя, и Разумовский знал это с самого начала. А потому писал, как в личный дневник, не задавая вопросов и не ожидая ответов. Просто рассказывал о достижениях, переживаниях и новом, не забывая снова и снова упоминать, что ждёт. А потом, почему-то, перестал. Не оставив права на диалог и надежду.

***

— Ты ведешь себя, как тряпка. — Окидывая взглядом кабинет-комнату, останавливаясь на фигуре, сидящей на диване, Олег присаживается на корточки, заглядываясь на поджатые губы, не позволяющие дать слабину и расплакаться. И смеётся, тихо, с наигранной заботой, доставшей уже до печёнок. — Серёж, ну а чего ты хотел от меня? Чтобы я сделал что — в угол его поставил? Этот допрос — последняя капля. Вскакивая с дивана, чудом не задевая собеседника, следом вставшего на ноги, Сергей скрывается в ванной, громко хлопая дверью. Он всегда переодевается здесь, закрывшись на щеколду и поставив на камеру смартфона бутылочку жидкого мыла. Сегодняшний день не исключение, даже несмотря на желание вывернуться наизнанку — прежде чем стянуть через голову рубашку, для этого не предназначенную, он кладет телефон на раковину, накрывая первым, что попадется на глаза. В этот раз — ополаскивателем с лёгким запахом можжевельника, всегда полного, будто Олег совсем им не пользуется. Который сейчас противен до скрипа зубов. Потому что Олег убил человека. Человека, реально существовавшего, того, кто ходил по этим же мостовым, кто видел эти же дома, кто жил не так уж и далеко от этого офиса. Да, не самого лучшего представителя их расы, подонка и ублюдка, если уж начистоту, но убил его. Убил грёбаного Кирилла Гречкина, из-за которого уже второй день всё идет через задницу, и которому он сам ещё три дня назад искренне желал смерти. От стыда Сергей жмурится так сильно, что тело начинает бить крупной дрожью, а перед глазами появляются пляшущие огоньки. Это его вина, не чья-то еще — может, не мечтай он об этом так сильно, ничего бы не случилось. Может, Олег не пошёл бы туда, не купил бы себе этот чёртов костюм, непонятно из чего сделанный, а главное — непонятно зачем. Может, они бы продолжили делать мир лучше отсюда, с их «Марго» и бутылкой шампанского после каждой победы над папашами таких же Гречкиных. Может, у них бы был шанс на нормальную жизнь… если их отношения вообще можно было бы назвать подобным словом. — Ты дашь мне войти? От бархатного голоса, разносящегося за дверью, становится ещё хуже — сжимая в пальцах холодный мрамор раковины, чувствуя, как сквозь вдохи пробиваются рыдания, юноша сам себе качает головой, зная, что ничего не поможет. Что от Олега за дверьми не спрятаться — он ходит сквозь них. — Так и будешь ныть перед зеркалом? — От него не уйти, не уехать — он всегда за плечом, у руки, рядом. Защищает, поддерживает, верит в него, как никто другой, хотя его об этом никогда не просили. С самого детства и, похоже, до гроба. — Пошли в комнату — ты не ел ничего нормального с утра, нужно заказать что-нибудь. У них всегда всё было общее — игрушки, тетради, мысли, переживания. Но в этот раз Волков ничего не сказал. Взял его деньги, с его проекта, заключил контракт с Хольтом на его имя, убил человека и сделал вид, что всё так, как должно быть. А теперь ждал, что всё останется как раньше. — Не трогай меня. — Разумовский не открывает глаз, даже когда чувствует тёплые, почти горячие, руки на плечах. Видеть лицо убийцы, которое нагло, не спрашивая, стало лицом того, кого он безвольно любил, нет сил — заплачет. Жаль только, что теперь Олега не останавливают команды, просьбы и мольбы — склоняясь ближе, к правому плечу, он убирает рыжие пряди, закрывающие красивое лицо, за ухо, и прикасается губами к влажному виску. Серёжа пахнет мёдом, смолой и мятной зубной пастой — это отвлекает от всех разговоров, унося в моменты, когда целовать гладкую кожу позволяют. — Я убивал людей и раньше, и тебя это не беспокоило. Сотни, тысячи. Ты всегда говорил мне: «у тебя не было выбора, ты защищал страну»… — Голос становится тише, вкрадчивее. Пробирается под кожу, мышцы и глубже, вцепляясь когтями в трепещущее сердце, бьющееся, словно напуганная синица в крохотной клетке. — А сейчас выбор у меня есть? Разве то, что я делаю, не защита страны? Будущего? Несколько безмолвных секунд достаточно, чтобы сбитое дыхание, так идентично копирующее дрожь, окончательно сломалось — опуская голову ещё ниже, Серёжа утыкается лбом в зеркало и плачет. Без слёз, сухо, фальшиво, как в плохом театре — он так часто пытался заставить себя молчать, что разучился делать даже это. Человеку над ним в любом случае безразличен этот спектакль — перебирая пальцами рыжие пряди, он всё увереннее приближается к затылку, всё больше сжимает у корней, тянет, подводит к тому, что должно произойти, к тому, что произойдет. — Ты сам хотел его смерти, ты… — Нет! Тонкие, идеально гладкие губы в ответ расплываются в улыбке. Сергей это чувствует, видит — запрокидывает голову, даже без помощи руки в волосах, и смотрит в зеркало на виновника всех бессонных ночей, стоящего так близко, что перехватывает дыхание и останавливается истерика. Вот так, по щелчку, от одного только взгляда серых глаз. — Нет, я не… — Да. — Убирая опору с раковины, ловя ей точеный подбородок, Олег разворачивает к себе нисколько не сопротивляющееся лицо и шепчет, теперь уже прямо в губы, чувствуя, как каждое слово отзеркаливается, будто между ними — стекло, а они лишь отражения друг друга. — Ты хотел этого так же сильно, как сейчас хочешь меня. Тихое, почти испуганное «ах» — белый флаг. Разумовский сдаётся, но не потому, что слаб и ничтожен, а потому, что не может иначе — любовь сильнее страха. Сильнее смерти, чужой и своей. — Серёж… ты ведь правда гений. Мне за тобой не угнаться — я туда не поступлю. — Глядя исподлобья, темноволосый парень говорит ласково и нежно, словно в нём нет никаких других эмоций. Но его парень и лучший друг всё о нём знает, всё чувствует, и горькую улыбку, и белую зависть, и ужасное, адски страшное желание проверить себя на прочность. — Не парься. Поступишь в институт, отучишься, создашь нашу Марго и всё остальное, что ты себе напланировал, а я вернусь из армии и снова буду рядом. — Пропустишь взросление нашего детища. — Глядя вниз, на камни, омываемые Невой, «гений» слабо улыбается, даже сквозь опадающие на лицо волосы ощущая пытливый взгляд, полный тепла и не поддающейся описанию. — Типичный папаша. Поцелуй выходит медленным, глубоким и сухим. В нём нет победителей, нет проигравших — они вторят друг другу, закрыв глаза, слепо ища то, чего им всегда не хватало и не будет хватать никогда — родную душу. И в тот момент, когда сердце, казалось бы, оттаяло, когда Кирилл Гречкин почти превратился в одного из «тех» — в безымянного солдата, падшего ради защиты общества — на последних крупицах воздуха в голову ударяет непривычный запах, заменивший собой терпкий, сохранившийся с первой их встречи. Всю жизнь Олег пах сандалом и мятой, теперь — жжёной резиной и палёной травой. Почти Птицей. В горле мгновенно встаёт жёсткий ком, закрывающий дыхательные пути — продолжать невозможно. Не думая о последствиях, Серёжа отворачивается в сторону, разрывая близость, царапая нежную кожу на щеке чужой щетиной, и, всё так же, не раскрывая глаз, опирается руками на раковину, теперь оказавшуюся за спиной, под бёдрами. Зная, что его не отпустят так просто. Раньше Олег принимал его страх перед переменами, давал время подумать, осознать, пережить, но после того, как вернулся с войны, разучился. Теперь у него нет терпения ждать — он ставит руки по обеим сторонам от его оголенного, по пояс, тела, прижимаясь грудью к груди. Его не оттолкнут, ему не скажут «нет», он это знает. И поэтому позволяет себе всё. — Послушай меня. — Касаясь губами раздражённой кожи на скулах, Олег шепчет, слыша, как стучат идеально белые, ровные зубы. — Россия гниёт в безнаказанности, коррупции, несправедливости… я возьму всё в свои руки. Очищу город от всех ублюдков, которых найду, а остальные будут бояться вылезать из своих нор. — От каждого нового слова становится только хуже — ответом служит дыхание сквозь сжатые в полоску губы, напоминающее попытку согреться, но Волков не привык проигрывать — отстраняясь на пару сантиметров, он выдыхает в них то, что точно подействует, что точно убедит. — Ты же хотел справедливости… так наслаждайся ей — я предоставил тебе место в первом ряду.

***

Было глупо ожидать, что подростковая любовь будет длиться вечно. Было эгоистично сюда влезать — у Разумовского наверняка появился тот, кто о нём заботится. Тот, кто не убивал людей, тот, кто не просыпается ночами от собственного сбитого дыхания. Тот, у кого не вызывает желание вздёрнуться песня «не стреляй» от ДДТ. Поднимаясь с пола, Олег ощущает себя совсем не в чистых офисах в центре Питера. Каждая направленная на него камера — дуло пистолета, каждый вздох — последний. Желания жить дальше нет совсем, а одинокий буклет на столе, с изображением мило улыбающегося рыжего парня в дурацкой толстовке, держащего пальцы знаком «победа», его не прибавляет. — Добро пожаловать домой, Олег Волков. — Механический женский голос включается вместе с огромным экраном на всю стену, но так резко, что даже натренированное сердце на секунду останавливается, чуть не отправляя своего обладателя туда, куда он так хотел попасть всего секунду назад. — Вас давно не было. Мне оповестить о вашем приходе? Замирая, как вкопанный, перед голограммой, почти неотличимой от той, что Серёжа рисовал в тетрадках на скучных уроках, Олег молчит, не в силах даже пошевелить языком. Марго. Их Марго, прямо та, которую они вместе придумали, и на которую Волков даже дрочил пару раз, будучи подростком, не понимающим, что ему совсем не важно, что на листке нарисовано, главное — кем. Но даже если это была не галлюцинация, знать она его не могла — он вернулся в Питер всего неделю назад, а когда уезжал, её и этого места просто не существовало. — Мне оповестить о вашем приходе? Всё ещё не помня слов, Олег мотает головой, не осознавая, что движение модель не распознает. Мозг слишком занят тем, что складывает пазл воедино, собирая его из обрывков последних событий, начинающихся с прекратившихся писем, и заканчивающихся Марго, искренне уверенной, что он здесь уже был. К тому моменту, как она повторяет вопрос в третий раз, мужчина уже снова может говорить. — Сколько меня не было? — Солдатская выдержка даёт немного форы. — Сергей внёс вас в базу данных администраторов с неограниченным доступом семь месяцев и тринадцать дней назад, — разводя руки в стороны, блондинка улыбается, добавляя, — но вы так и не появлялись с тех пор. Мне оповестить о вашем приходе?

***

Проводя губами по груди вниз, чувствуя, как напрягаются мышцы на хрупком теле, Олег улыбается, наслаждаясь всхлипами вперемешку с томными вздохами. Ему нравится, что Серёжа плачет без слёз — ничего не мешает, не портит момент случайными солёными каплями. Удобно. — Помнишь, ты вчера смотрел новости? — Оставляя зубами синяк, некрасивый, как от удара, на ключице, он усмехается, зализывая его языком — сверху сразу слышится стон, теплом отзывающихся в паху. — Исаева… та ещё гнида. Сколько людей покончило с собой из-за её афер… думаю, никто не расстроится, если подобной твари вдруг не станет. Говорить о чем-то, что совсем с сексом не вяжется, что злит и ранит, ему тоже нравится — возбуждает куда сильнее, чем всё, о чём ещё можно болтать. Но сегодня что-то идёт не так — вместо привычного нытья в ответ, он вдруг получает толчок в плечи, сильный, ощутимый настолько, что от неожиданности тело едва не теряет равновесие, чудом не падая на пол. Это, правда, пугает только самого Сергея — распахивая глаза, он выскакивает из ванной, на ходу хватая с вешалки халат, но деваться ему некуда — Олег ловчее, быстрее и гораздо сильнее. Он успевает перехватить тонкие руки до того, как они дотянутся до телефона. — Чего ты добиваешься? — Толкая его на диван, заваленный вещами, Олег не подходит ближе — стоит, возвышаясь над вжимающимся в подушки парнем. — Кому ты лжешь? Мне? Бесполезно — я знаю тебя лучше тебя самого, я вижу, что тебе нужно и знаю, как этого добиться. Безвыходность давит на горло, лишая воздуха и доводя до истерики, но даже этой реакции мужчине мало — подходя на шаг ближе, наслаждаясь ужасом в синих глазах, он улыбается, склоняя голову на бок. — И знаешь что самое чудесное? Твоя замечательная, свободная социальная сеть мне в этом поможет.

***

По подсказке Марго кидаясь к административному лифту, единственному ведущему на верхний этаж, Олег не может избавиться от мысли, что всё это с ним уже было, просто немного в других декорациях и с другими эмоциями. Только сейчас он совсем не уверен, что прав, что должен туда идти и что тот, к кому он так рвётся, нуждается в помощи. Сейчас он в принципе не уверен ни в чём. — Ваш доступ — неограниченный. Приятной поездки. Появляясь на панели вызова лифта, приветливый ассистент сам указывает нужный этаж, и, махнув рукой, исчезает, оставляя Волкова в полной тишине, на растерзание собственным мыслям. — Где он сейчас? — Олег не видит полностью, что изображено на листке, но всё равно догадывается, благодаря карандашам, разложенным по столу. Коричневый, чёрный, красный и желтый. — Опять рядом с учителем? Серёжа любит рисовать, но только с натуры — самостоятельно не получается. Фантазия то бурная, а вот выдержки, чтобы держать образ в голове, совсем нет. — Нет. Рядом с тобой. — Бросая косой взгляд на друга, он ниже склоняется над листком, начиная активнее чиркать чёрным по листочку. — Отвлекает. Заниматься не могу. Олег не помнит, как доходит до стеклянных дверей, открывающих вид на огромную комнату с диваном посередине. Не понимает, в какой момент замирает с занесённой над ручкой пальцами, и не знает, сколько времени стоит так, всматриваясь в рыжего парня, ведущего диалог с кем-то, кого с этого ракурса не видно. Он изменился. Сильно. Волосы, некогда шёлковые и гладкие, сейчас испортились настолько, что при тусклом освещении больше походят на солому, выкрашенную в ярко-рыжий цвет. Кожа стала бледнее и тоньше, синие глаза потухли, потеряли цвет. Но самым страшным зрелищем были руки, ключицы и шея, покрытые разноцветными синяками, совсем не похожими на засосы. Похожими на увечья. — Зачем ты это сделал? — Убирая рыжую прядь с заплаканного лица, Олег хмурится и сжимает кулаки, вздрагивая от злости. — Он заставил? На красивой скуле кровавый подтёк и маленькая шишка, на шее — следы от пальцев, длинных и тонких. Если заметят воспитатели, то отправят на очередной допрос с полицией — придётся искать оправдания, клеветать на невиновных и ждать, когда это снова кончится ничем. Им это не нужно — справятся сами. — Он иначе не уйдёт. — В этот раз Серёжа плачет сильнее обычного — пряча лицо в коленках, шипит от боли и тихо всхлипывает от неё же. — Пока не упаду, не выключусь — не уйдёт. Теперь Серёжа плачет совсем иначе — надрывно, без слёз, вздрагивая всем телом, сжавшимся в комок. Он безумно устал — это видно по глазам, едва открытым хотя бы на половину, по движениям, вялым и слабым. — Не поможет. Я тебе не позволю. — Поднимая стеклянный взгляд, с трудом фокусируя его на собеседнике, качает головой и, неожиданно даже для самого себя, дёргается, хватая со столика у дивана бутылку с чем-то алкогольным. Не думает, прежде чем сделать — бросает её в того, с кем говорит, но та лишь разбивается о стену, на куски, долетающие до дверей и дальше. В движениях ни злости, ни агрессии. Обречённость — он знает, что ничего не изменит, ничего не исправит. — Но тебе ведь плевать… — Выпад забирает оставшиеся силы — откидываясь обратно, на спинку дивана, кусает губы и шепчет, так тихо, что Олег, всё так же стоящий за дверью, буквально читает по губам. — Как и всегда. Мужчина замирает. Молчит, глядя на хрупкое тело, криво сидящее на диване, прислушивается, молясь, чтобы в ответ прозвучало хоть слово, и тянется рукой за спину, к ремню, в который заткнут повидавший виды Макарова. Если его догадки подтвердятся, он не имеет права не успеть. — Мне? Плевать? — Бархатный голос эхом отлетает от стен, окутывая, убаюкивая, не позволяя очнуться. — А для кого я по-твоему всё это делал? Для себя? Для Олега — тишина. Глухая, плотная, из-за гудящих ламп. В которой Сергей что-то слышит, и с которой говорит. — Да. — Поднимая пустой взгляд, он слабо улыбается, без намёка на издёвку, но лицо искажается. От обиды. Предательства. — Ты убил человека, потому что ты этого захотел, Олег. Волков так и замирает — с рукой за спиной и взглядом, прикованным к Сергею через дверь. — Что бы я не сказал, что бы не сделал, ты поступишь так, как захочешь сам. — Серёже горько и тошно — сглатывая вязкую слюну, он жмурится от ноющей боли в сердце и тихо смеётся, погасшим, мёртвым смехом. — Как и все разы, с тех пор, как вернулся. — Ты знал их? — В комнате темно, а глаза ещё не привыкли — разглядеть мальчика, сидящего на кровати, практически невозможно, но Олег пытается. — Сожжённых ребят… там, на берегу. Знал? Часы в холле пробивают полночь, долго, мучительно долго отзванивая двенадцать раз на весь коридор, но он не слышит ни единого звука, кроме своего же дыхания. Ему известен ответ — полиция только и делает, что гоняет этого рыжего парня, его нового соседа, туда обратно, в надежде хоть как-то связать показания с делом. Но тот всегда говорит одно и тоже, слово в слово. Врёт. И только сейчас, вдруг, сдаётся — доверяет непонятно почему и непонятно зачем. — Ты их тоже знал. Они пытались… они… тогда, в туалете… — Говорить такое очень стыдно, противно и гадко, поэтому он морщится и качает головой, быстро-быстро, будто это поможет вытрясти воспоминание. — Ему это не понравилось… Он решил, что их нужно наказать, что они заслужили… Любой другой бы испугался — пошёл к воспитателям, закричал или просто сбежал поскорее, но Олег не боится. Он уже взрослый, старше всех в группе — ему десять, а остальным только девять или восемь. Взрослым никогда не страшно, и ему не будет. — Значит, это «он» их… сжёг? — Садясь на соседнюю кровать, куда его устроили только вчера, он сцепляет руки в замок, повторяя увиденный у полицейского жест, и хмурится, пытаясь осмыслить услышанное. Дураку понятно, что никакого «его» нет и быть не может. — Ты хоть имя его знаешь? — Он не говорил. — Шепчет, так тихо, что не слышно совсем. — Но у него крылья и глаза жёлтые… на птицу похож. — И на тебя. — Виновник разговора, сидящий прямо рядом с темноволосым парнем, улыбается, тянется руками к чужим, обтянутым дешёвой джинсой коленкам когтистыми лапами и смеётся, зная, что не услышат и не почувствуют. — Да. — Соглашается, вслух, не замечая подвоха. — И на меня. — Он здесь? — Олегу очень хочется, но он не оборачивается — смотрит странному мальчишке прямо в глаза, запоминает, куда взгляд направлен. Сражаться с тем, что видишь, проще, пускай видеть придётся чужими глазами. — Птица твоя? Выбивая дверь, Волков уже ни о чём не думает — потом всё объяснит, если выживут. Сжимая пальцами оружие, делает шаг в комнату, прямо по осколкам, и смотрит за расширенными зрачками, неотрывно, не моргая. Ждёт, пока до Серёжи дойдёт. Доходит быстро — пара секунд, и миллиардер шарахается назад, привставая на ладонях, чуть не падая с дивана. Ему страшно, и кому верить он не знает, а потому сдаёт Птицу моментально — переводит взгляд с зашедшего на стену. С одного Олега на другого. В детстве Волков использовал то, что находил на полках — книги, немногочисленные игрушки. Теперь они старше — игрушки другие. Теперь не нужно портить десятки взятых в библиотеке изданий, достаточно поднять руку и выстрелить, разрезая тишину хлопком, от которого закладывает уши. Сквозь него слышно только звон битого стекла — пуля насквозь пробивает небольшой стенд с копией чёртовой Венеры, которой Разумовский грезил в детстве. — Ты… — Сползая по спинке вниз, Сергей смотрит всё туда же, в сторону выдуманного Олега, а когда настоящий на секунду опускает оружие, дёргается, поднимая жёлтые, почти сияющие в полумраке комнаты, глаза. — …промазал. Как обидно. Момент упущен — вздёрнуть оружие времени нет, да и направлять его на того, в кого он в жизни не выстрелит, глупо. Птица — часть Серёжи, более уверенная, более сильная, которая не сомневается в наблюдениях, ведь интеллекта у них обоих хватает для выводов, соответствующих реальности на сто процентов. Птица знает, что его не тронут. А потому наглеет. Пока мозг наёмника обрабатывает пути отхода, та уже хватает очередную пустую бутылку, которыми завален весь стол, и чётким, быстрым движением разбивает её об угол, превращая в оружие. Идеи у этой твари всегда связаны с кровью и болью, которых она до смерти боится — даже среднего пореза на его руке достаточно, чтобы вызвать панику. Но на других любит, до одури, до истеричной дрожи и сумасшедшей улыбки, растягивающей лицо. — Ты умер. Я видел сводку. — Подходит осторожно — у Олега полный магазин, и мало ли, с какой психикой он вернулся. Броситься тоже не решается — ждёт момента, ищет варианты. Думает. — Хотя, не имеет значения… Эта тряпка всё равно тебя ненавидит. У него есть только один шанс победить, и он сейчас — если Волков останется, то уже не уйдёт, а сражаться с ним потом будет бесполезно. Потому что Волков «смирился». Потому что принял то, от чего нормальный человек был бы в ужасе. Потому что он такой же больной на голову, как и Разумовский, но немного иначе. — Думаешь, я просто так снова в его голове? Думаешь, он дал бы мне такую власть, если бы не хотел вычеркнуть тебя из жизни, заменив тем, кто всегда рядом? Как он плакался мне… — Птица эмоциональнее — брови сводит, губы кусает, цокает и машет руками. Актёр. — Как жаловался, что ты его предал… — Тебе не надоело? Лёжа на кровати, Птица стонет, пытаясь отделаться от навязчивых фамилий в голове, которые Серёжа произносит вслух. Волнухин, Волошин, Волобоев… Волков… Андрей Иванович. Волков Виктор Иванович, Волков Георгий Николаевич… — Нет. — Даже не поворачивая головы. Волков Олег… Дмитриевич. Тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года рождения. Волобицкий, Волнов… Обхватывая локтями голову, Серёжа падает лицом в стол, пытаясь немного успокоиться. Каждый день он смотрел эти сводки, каждый день искал знакомое имя, и каждый раз, когда находил, забывал, как дышать, пока не убеждался, что дата рождения другая. Сердце быстро износилось от ежедневного кошмара — чем дальше, тем чаще ему приходилось ходить к врачу, и тем меньше ему разрешали вести тот образ жизни, который он хотел. — Даже если он сдохнет — ты ничего не исправишь. — Птица качает ногой, делая вид, что ему всё равно, хотя знает, что получается плохо. На Олега-то ему плевать, глубоко — он его искренне ненавидит — а вот что делать с Серёжей, который из окна кинется, непонятно. — Лучше живи, как жил — дрочи в ту старую футболку, суй в себя пальцы в душе и не трахай мне мозги. — Он мучился. Страдал, пытался пить таблетки, от которых его тошнило, и только. — Птица делает шаг вперед. Олег молча вскидывает оружие. Одно движение, и тело будут пытаться опознать все криминалисты Питера. Но он его не сделает. — А потом смирился и принял. И с этой секунды видеть тебя не хотел. Волков Денис Андреевич, Волков Олег Адамович, Волков Олег Григорьевич… Волков Олег Дмитриевич. Тысяча девятьсот девяносто четвёртого года рождения. Птица не сразу замечает, что что-то не так — Серёжа читает эти сводки уже почти три года, день за днём. Они привыкли оба, и оба смотрят на это как на ежедневный ритуал. — Нет… — Поднимаясь со стула, неуклюже, дёрганно, Разумовский мотает головой и уже через секунду сгибается пополам от сильной боли в районе груди. В сердце. Вот её Птица замечает. Чувствует. И, бросаясь к столу, не думая ищет способ всё исправить, прекратить, но не находит ничего лучше, чем снести предметы со стола и толкнуть Серёжу в стену, прикладывая затылком о бетон. — Повёлся? — Ему страшно так же сильно, как и Разумовскому, а может и сильнее — руки дрожат, стук зубов эхом отдаётся от голых стен общежития. Олег мёртв. Но если это дойдёт до Сергея, не станет их троих. — Поверил? Хватит смотреть туда! — Снова толчок, сильнее предыдущего. В синих глазах уже темнеет, но сегодня рыжий демон не отступит, пока парень под ним не отключится. — Я каждый раз буду совать тебе туда его имя, каждый раз, чтобы ты перестал читать эту чушь! — Ты сволочь… — Ведётся. Верит, что всё хорошо. Злится, брыкается, пытаясь вдохнуть, за что снова получает удар затылком. — Он вернётся… и ты, наконец, заткнёшься. Птица подходит вплотную. Прижавшись лбом к дулу, улыбается, видя в карих глазах смятение и страх. — Давай. Всё равно в нём от того, что ты любил, уже ничего не осталось. Не может. Теряет драгоценное время, тратит его на забытую сентиментальность. И тут же платит за неё — дёргаясь назад, желтоглазая тварь с силой заносит расколотую «розочкой» бутылку над мужчиной и бьет, целясь в лицо. В глаза. Промахивается, конечно — сил у Серёжи осталось немного, здоровья ещё меньше. Попадает в щёку, раздирая её на куски. — Ненавижу… — Глядя на кровоточащую, уродливую, глубокую рану, скалится от безысходности — знает, что проиграл, что эта маленькая радость — последняя. Волков свирепеет на глазах, и ждать пощады нет смысла. — Ненавижу тебя. Удар в колено выбивает почву из-под ног, но Птица уже не сопротивляется — падает спиной в стекло, стонет от боли и вдруг плачет. Настоящими слезами, живыми, солёными — те катятся по щекам и шее, исчезая в волосах и за ушами. Олегу этот концерт не интересен — ненависть между ними взаимна, да и жалости к существу, терзающего самого родного для Олега человека с самого рождения, у него нет. — С тех пор, как ты подох, он видел только тебя. Звал меня твоим именем. — Чувствуя, как носок ботинка выбивает из рук горло бутылки, а сильные руки поднимают над полом, Птица цепляется пальцами за ковёр и рычит, когда остаться в прежнем положении не дают. — Ты отнял его у меня! Безвольное тело моментально оказывается прижатым к дивану — Олег даже не тратит время на то, чтобы стереть кровь, заливающуюся в нос, льющуюся на губы и вниз, к шее. — Всё равно… никуда… не денусь… — Руки сжимаются на горле без прелюдий, предисловий, ответов — его лишают воздуха и остатков контроля вот так, по щелчку пальцев, не слушая и ни во что не ставя. — Пока пулю ему в лоб не пустишь — я… не уйду. — Марго… — Глядя в закатывающиеся жёлтые глаза, Волков кашляет, сплёвывая в сторону смешавшуюся со слюной густую кровь и сильнее давит пальцами, окончательно выключая слабое, хрупкое тело, к синякам на котором добавятся теперь и эти. — Позвони в полицию. Скажи, что Сергей Разумовский присмерти.

***

Полиция и скорая приезжают за три минуты. От участка здесь недалеко, но даже с учётом расстояния скорость нечеловеческая. — У вас так-то всё по-серьёзнее будет, чем у вашего миллиардера. — Стоя рядом с Волковым, врач поправляет капельницу с первой отрицательной и снова разглядывает разодранную щёку. — Но всё равно не критично. Я бы, конечно, вас забрал — зашить. Но вы, наверное, не позволите. Серёжа в себя так и не пришёл, и вряд ли придёт сегодня. Ему нужен сон, капельница, и несколько лет еженедельных походов к врачу, чтобы восстановиться после всего, что оставила после себя Птица. — Сначала он. — За вечер это буквально десятое слово, но голос севший, хрипящий — слишком устал. — Да-да, заказчик… понимаю. — Оборачиваясь на лежащего на диване рыжего парня, которого всё это время обхаживало с десяток врачей, он вздыхает, и тут же возвращает взгляд на своего «пациента». — Хорошо работаете. Профессионально. От абсурдности смешно и Олег не сдерживается — смеётся, откидываясь на пол, на котором сидит. «Заказчик». «Работаете». Никто даже не подозревает его — все верят, что травмы на них — дело кого-то третьего, кого-то, кто испарился, после того, как не смог победить Олега. Камеры? Камеры не работали — сами посмотрите, последний час ничего не писалось. Там отвёртка в щитке — сам видел. Марго точно не причём, она ничего не удаляла, не могла — у Волкова ведь нет неограниченного доступа, он телохранитель, не больше. — Минутка найдётся? — Олег не видит лица — только тень, закрывшую свет. Слышит голос, глубокий, интересный — такой один раз услышишь и потом узнаешь из тысячи. — Есть парочка вопросов. Ему всё ещё весело, но он кивает, пытаясь сдержать истеричную улыбку. Закидывает руку на лицо, локтем глаза закрывая, и вздыхает, как-то слишком счастливо для того, кто лежит в стекле и крови, после того, как душил свою первую любовь на первой встрече за последние пять лет. — На бутылке, которая розочкой расфигачена, отпечатки Разумовского. Я слышал, вы в показаниях говорили, вас ей нападавший ударил. — Дотошный — слушает, когда не ему говорят, выводы логичные делает. Думать умеет. — И сам он весь в синяках, не первой свежести. «На бытовуху похоже» — крутится на языке. Озвучить не может, права не имеет. — Гром! Иди сюда, хватит ерундой заниматься. — Девушка, занятая поиском пули, разбившей стекло вокруг Венеры, машет ему рукой, но тот не двигается. А Олег садится, вскакивает, как по команде, слыша фамилию. — Парень, я же знаю, что он тебе сказал что-то. — Полицейский, сидящий перед Олегом, слишком уставший, чтобы нежничать. Но он до сих пор так и не повысил голос, ни разу. Даже когда Волков смахнул на пол лист с ручкой. — Я обещаю, что его не трону — мне просто нужно понимать, что случилось. Тронет. Олег видел, что бывает за тройное убийство — дома ему Криминальная Россия заменяла мультики. Тут даже возраст не спасёт, наоборот — упекут в дурку, окончательно и навсегда. А Серёжа этого не заслужил, это всё Птица, в которую эти «взрослые» не поверят. — Оставь его. Не скажет он ничего. — Молодой парень, лицо которого совсем не запоминается, кивает в сторону двери, но вдруг передумывает и подходит ближе, заглядывая в серые глаза, сощуренные от злости. — Видишь, лицо какое серьёзное — партизан растёт, не иначе. Мужчина, всё это время ведущий допрос, мягко смеётся, соглашаясь. — Я, конечно, не думаю, что Серёжа к этому причастен, — улыбается, тянет мозолистую руку для рукопожатия, и терпеливо, беззлобно ждёт, — но твою выдержку уважаю. Молодец. Олег пару секунд недоверчиво смотрит, а потом всё же сдаётся и тянется в ответ, чувствуя себя совсем как в кино. Взрослым. Достойным уважения и похвалы. — Ладно, пойдём, Гром — хватит с этими детьми возиться. — Давно тут работаете, Олег Волков? — Приседая на корточки, Гром поправляет восьмиклинку на голове и складывает руки в замок, заглядывая в искалеченное лицо. Олег узнает черты безошибочно, но человек другой. Моложе. Симпатичней. Сын. — Марго… — Голос севший, но уже не от усталости. — Сообщи, пожалуйста, офицеру… — Майору. — …майору Грому, сколько я здесь работаю. Приветливая ассистентка, внезапно появляющаяся на стене, пугает рыщущих по углам ментов — её улыбающееся лицо на фоне творящийся в комнате разрухи и двух окровавленных тел, со вставленными в них капельницами, выглядит сюрреалистично и жутко. Она говорит им то же, что сказала Олегу в коридоре — семь месяцев, тринадцать дней. Про отсутствие и первое появление не уточняет — ей успевают просипеть «спасибо». — Игорёк, ты бы правда делом занялся — тут работы до завтрашнего утра. — Мужчина средних лет, всё это время просто расхаживающий из угла в угол, чтобы удобнее следить за работой, подходит к Грому со спины, хлопает по плечу и скованно, как-то печально улыбается сидящему на полу Олегу. — Видишь, хорошие люди пострадали. Хорошие. «Игорёк» встаёт, снова кепку поправляет и выдыхает, бросая на Олега косой взгляд. Хочет спросить что-то ещё, но не решается. Из-за людей. Благо, Волкову намёки не обязательны. — Мне нужно покурить, а тут датчики. — Он цепляет пальцами катетер и, не глядя на врача, испуганно дёрнувшегося к капельнице, встаёт на ноги, одной рукой стирая с шеи засохшую кровь, другую протягивая к выходу. — Найдётся зажигалка?

***

Закуривают молча — Олег не держал в руках эту дрянь со школы, и теперь слишком занят вяжущим язык вкусом табака. А Игорь просто не хочет начинать. Не знает, как подступиться. Ему помогают: — Знаю, как это выглядит. Глядя на тлеющую сигарету, зажатую между пальцев, Волков выдыхает на кончик, скрывая серой дымкой краснеющий табак. Он всегда так делал, кривляясь перед Серёжей. Думал, что выглядел круто. Может, и правда выглядел — кто знает. От прежней жизни у него ничего не осталось, от прежнего себя и подавно. Но ему почему-то не кажется, что это плохо. — Тогда ты знаешь, что я должен тебя арестовать. Олег опять смеётся. Всё ещё хрипло, немного задушено — с непривычки курение вызывает только желание прокашляться, помыть язык с мылом и больше никогда эту дрянь не брать. А Игорю всё ещё совсем не весело. — Вчера убили сына Гречкина. Сожгли заживо, в папашиной машине. — Наблюдая за отсутствием эмоций на окровавленном лице, он хмурится и в который раз за вечер дёргает козырёк, прикрывающий глаза. Не нервничает — руки чешутся на ком-нибудь отыграться. — Какой-то псих в костюме. Таком, как в фильмах про средневековье… у них ещё маска была, напоминающая вороний череп… Олег даже бровью не ведёт — подносит фильтр к губам, затягивается в привычном темпе, и, только когда выдыхает, произносит: — Чумной Доктор. — Это Птица так выглядит? — Разглядывая рисунок, который Серёжа ему притащил, парень неверяще вглядывается в острый клюв и чёрные, пустые глаза, напоминающие стекла. — Я думал, он на тебя чуть больше похож. — Ты идиот — это костюм. — Обижается. Морщит нос, губы дует, и демонстративно вырывает из рук своё творение. — Представь меня в нём — вот так выглядит, когда его носит. Аккуратно забирая бумагу обратно, Олег присматривается. Плащ до пола, пальто, закрывающее всё тело и маска, в которой наверняка совершенно невозможно дышать. Он и сам не знает почему, но спрашивает: — Значит, в этом он сжёг тех ребят? Они впервые говорят об этом после той ночи на кроватях. Всё выяснили, продолжать смысла не было. Теперь появился. Серёжа не отвечает — опять дёргает листок из рук, комкает и выбрасывает в угол, не сводя взгляда с Олега, разваливающегося на матрасе так, будто тогда ничего не произошло и всё это было шалостью. Вроде тех, которые они творили во время прогулок. — Да. В этом. — Шепчет, с остатком злости и трепетным страхом за то, что сделал почти пять лет назад. — Так одежда и волосы дымом не пахнут. — Можешь оставить мне свой номер — если встречу на улице такого, обязательно тебе сообщу. — Докуривая до фильтра, пока огонёк сам об него не погаснет, Волков бросает окурок куда-то в траву, не особо заботясь о чистоте. — Больше ничем помочь не смогу. — Я почитал про Разумовского, пока сюда ехал. — Гром не мусорит — прячет остатки сигареты, потушенной пальцами, в карман кожаной куртки. — Хороший парень, детский дом спонсирует, благотворительностью занимается. — И что? Воздух накаляется быстрее, чем должен. — И то, что о тебе ни слова, а тот, кого ты, по документам, защищать должен, похож на манекен для изучения тяжких телесных. Олегу больше не весело — аргументов против этого нет. Вариантов, как выкрутиться, и даже денег на взятку, тоже, а если бы и были, Гром бы их не взял. По лицу видно, по одежде, которую носят до тех пор, пока она на лоскуты не распадётся. — И как же, по-твоему, связаны убитый Гречкин и Разумовский? Волков знает как. Прекрасно всё понял, когда сложил дважды два, Птицу и убийство, о котором говорил Сергей сам с собой. Ему просто интересно, что там себе придумал этот майор, явно считающий себя гением. А майор выдыхает сквозь зубы, когда сам пытается заняться этой математикой. У него пример сложнее, и не хватает половины. Правильный ответ он не выдаст в любом случае, даже если ткнёт пальцем в небо. Давить не будет — вояку не расколет. — Деньги. — Убирая руки в карманы, полные ссохшихся окурков, он бросает взгляд на башню с огромным знаком победы на крыше и устало цокает, отворачиваясь. Настрой пропал так же быстро, как появился, но ещё и оставил после себя очередное разочарование. — Либо ты убить его пытался, после того, как с Гречкиным расправился, и скоро в сводке новостей мы увидим твою рожу, потому что я нарою информацию и засажу тебя, либо… — боже, кто бы знал, как он ненавидел эту тему, — …вам стоит походить к семейному психологу. Снова смешно. Дурацкий день. Грому здесь больше делать нечего — протягивая руку, костяшки на которой сбиты в кровь, он заглядывает в искалеченное лицо, будто надеясь найти там ответы, но получает только беззлобную усмешку. — Номер всё же оставь.