Соткан изо льда и тени

      Больше всего Алина боится что-то сломать. Оборвать все их общие, крепко полюбившиеся ниточки. Не потому что за достаточно короткий промежуток времени всё, что происходит на катке и остаётся на нём же, стало для неё до необъяснимого важно. А потому что она просто не хочет, чтобы все её старания оказались напрасными. И, разумеется, не только её. Если бы сам Александр не прикладывал к происходящему определённое количество сил и стараний, ничего бы из произошедшего и вовсе не было. А Старкова и не имеет хоть малейшего представления, чего в действительности ему подобное стоит. Она же с самого первого дня видит, что, расслаблено скользя по излюбленному фигуристом льду, он сам никогда его напрямую не касается, делает буквально всё для того, чтобы не падать, никогда не опирается на бортик и не садится, пока делает передышку. О чём можно говорить, когда Морозов даже к горлышку бутылки прикладывается так, будто всерьёз может обжечься. Откровенно, девушке всё равно, кто и кого этим вечером провоцировал, кто и как должен был реагировать, а кто и вовсе мог просто промолчать. Единственное, что из перечисленного могло бы её задеть, это то, что реакция Оретцева была вызвана ещё и глупой ревностью, но на прямой вопрос или выяснение обстоятельств пока времени не нашлось. Алина ещё в тот день заметила, что у человека, в руках которого она в данный момент находится, острое желание изувечить свой организм, в особенности когда дело касается профессии. А никому бы не хотелось, чтобы через тебя, кто-то причинял себе самому вред. Пусть, может, и неосознанно. Сейчас уже мало что можно изменить, но от осознания Старкову всё равно, к несчастью, передёрнуло, хотя находится в чужих ладонях, обращающихся с тобой предельно легко и аккуратно, до сих пор было комфортно. Короткого действия, не значительной ошибки хватило, чтобы потерять равновесие. На спуске и выходе как раз большая вероятность упасть, но это уже не так страшно, потому что на льду Алина окажется всего с высоты собственного роста. Главное, не утащить другого человека за собой.       Но описанного так и не произошло. Александр, видимо, чтобы не упасть вместе с девушкой, не отпустил её, а наоборот подхватил на руки, чуть подняв надо льдом, и по инерции вошёл во вращение, прижав к своей груди. Старковой бы радоваться, что она в очередной раз не столкнулась с режущей кожу поверхностью; несмотря на свою ошибку, удачно вышла из поддержки, будто так и было задумано; а ещё — её окутали терпкой прохладой. И поводы для радости несомненно бы были, пока девушка старалась равномерно восстановить дыхание, уткнувшись носом чуть ниже ключиц фигуриста, если бы под своими ладонями, переместившимися автоматически, она не чувствовала слишком заметную дрожь в плечах другого человека. В ощутимой близости давалось то, как у него постепенно напрягаются мышцы всего тела — особенно спины, не говоря уже о том, что грудь у мужчины поднимается обрывчато на коротком вдохе, словно после он и не выдыхает вовсе. Как быстро Алину поймали, так быстро и отпустили, чему она, в мгновение собравшись, была даже рада. Пусть резковато, применив торможение, отчего под коньками собралась снежная крошка, но вновь невредимую поставили на лёд. Старкова, оказавшись лицом к тренеру, вновь почувствовала слабость во всём теле вперемешку с противной сейчас лёгкой ностальгией из неожиданных чуждых эмоций. Создалось ощущение, что дрожь другого человека передалась ей самой, отчего по рукам и бёдрам побежали неприятные вибрации. Девушка одним взглядом поймала неудивительно напряжённую улыбку Альфреда с непроизнесёнными словами — «я же говорил». Но Алина уже давно слишком хорошо поняла, что в касающихся Морозова вещах мистер Оллред будет переживать и за одиночника тоже. А сейчас спонтанная кривоватость его улыбки и тени прежнего страха на лице говорили красноречивее любых фраз. Старкова быстро развернулась, стараясь не обращать внимания на тяжесть в мышцах и многократные потягивания.       Ничего. Плавная дуга, тройка, снова дуга. Никакого встревоженного или, того хуже, больного взгляда, потому что глаза закрыты. Руки свободно плавают в воздухе под очерёдными покачиваниями. Но Алина была уверена, что-то не так… И всё-таки оказалась права. Плечи немного опущены, словно фигуриста чуть придавило ко льду, пальцы и кисти рук теперь напряжены, хотя он подобного в исполнении элементов себе никогда не позволяет, а весь его облик вновь принял излюбленное отрешённое выражение с нотками всклокоченности. И до сих пор совершенно не получается сказать, жаль ли его? Не сделать выводы, пока не видно полной картины. — Пойдём, Алина, — доносится сзади звонкий голос Мала. Он уже наверняка успокоился, ошарашенно приняв столь отчасти унизительное поражение. Мистер Оллред, видимо, уже ушёл. — Хватит с него.       В чём-то он прав. Если Александру по своей же вине и плохо, в чём Старкова мало сомневается, то никто из них ничем помочь не сможет. Остаётся, правда, только уйти, понурив голову. Осесть бы прямо здесь, на холодном льду, чтобы ни о чём больше не думать, но уже из этого ничего не выйдет. Оретцев по пути к раздевалке в своих раздумьях проронил единственную фразу: — Как такое вообще возможно?       Девушку же приметный вопрос волновал в последнюю очередь. Даже стоя под горячим душем она не могла сосредоточиться ни на чём другом, кроме произошедшего сегодня. Да, человек должен уметь заботиться о собственном благополучии сам, но они все там были — и все несут за происходящее на катке ответственность. Благо, Алина никогда не тратила на водные процедуры после тренировки излишне много времени, поэтому у неё оставалось минут десять до того, как в раздевалку вернётся партнёр. Растрёпанная, с мокрыми волосами, собранными в нелепый пучок, и раскрасневшимся, всё ещё чуть влажным лицом. Проходящие мимо люди смотрели с удивлением и плохо скрытой обеспокоенностью, хотя их лица Старкова почти не замечала из-за накатившего головокружения. Она помнит его слова. «Если приходишь, то приходи без тайного умысла» — но сейчас это не кажется безупречно выигрышным вариантом. По крайней мере, со стороны точно. Как бы девушка в такой ситуации хотела знать, о чём Морозов думает и какие чувства испытывает, чтобы лишний раз не нервировать его самого и себя вместе с ним. Ноги удивительно легко привели на прежнее место по давно изученному маршруту.       Хотела ли она это видеть? Со стороны простого понимания — да. С другой точки зрения, исходя из излишней сейчас чувствительности и эмоциональности, много больше хотелось расплакаться. Стоя довольно близко к бортику, Александр чуть на расстоянии прикрывает нижнюю половину лица тыльной стороной ладони, шумно хватая ртом воздух (из-за эха слышится даже у края арены), при этом периодически поджимает губы, видимо, в попытках успокоить дыхание (если бы кожа его уже не была белой, то остались бы отметины). Не надо находиться вблизи, чтобы заметить — больше походя на судороги, руки у фигуриста трясутся, а не просто дрожат. Вторую ладонь он держит у груди как при рефлекторной защите от боли в лёгких или сердце. Глаза Морозова издалека теперь напоминают обломки хрусталя, и смотрит он словно в пустоту, а не перед собой. Кожа у него непривычно приобрела лиловый оттенок, видимо от нехватки кислорода, а губы наоборот посинели. И при всём перечисленном Морозов прежне плавно передвигается, пустым взглядом посматривает по сторонам, верно так и ждёт, что кто-то объявится. Или, может, того хуже, ударит? Если света не окажется рядом, тени, таящиеся поблизости, всегда способны напасть в трудную минуту и утащить туда, где не будет ничего кроме страха. Хвостик, из которого выбились несколько прядей, покачивается. И сейчас со всей этой больной неидеальностью он не выглядит нелепо. Скорее, такой Александр и есть на самом деле. Со своими паническими атаками, если не удаётся себя защитить. В груди у Алины неприятно щемит от всё ещё противного чувства, даже гадать о причинах не хочется. За подходящий к концу день, осталось желание только от переизбытка всего за нынешний день — расплакаться под тёплой рукой Мала на обратном пути к общежитию. Не слышать чужих утешений и быть уверенной — знать, что ладонь на плече не греет. Понимать, что раз они с Морозовым проводят время вместе, то она может разделить часть чужих душевных переживаний. Те передадутся ей в любом случае.

🌒

      В другой ситуации девушка бы корила себя за то, что бесцельно провалялась в кровати целый день. Пусть и воскресенье — её единственный выходной. Она могла бы подготовить материалы для зачёта в школе, который пара сдаёт раз в два месяца, но с самого утра не получается заставить себя банально встать. Голова отяжелела, мышцы онемели, загорелая кожа лица приобрела сероватый оттенок, а сознание всё ещё одолевало лёгкое чувство тошноты, оставшееся со вчерашнего дня. Мал ранним утром противоположно встал на пробежку и занёс Старковой завтрак, который она так и не съела. Юноша, некоторое время сидя у изголовья кровати, всё пытался понять, случилось ли вчера что-то ещё, о чём девушка принципиально умолчала, или Алине просто по-женски нездоровится. Если бы у неё действительно было желание ответить, то она бы сказала — и то, и другое. Всю ночь девушка проворочалась в лёгкой дремоте и, к счастью, поэтому же ей не снились кошмары. Старкова и сама признаёт, что слишком впечатлительна. Стоит прикрыть глаза и перед ней в опасной близости стоят события вчерашнего вечера, до странного непонятно, какое из событий будоражит сильнее. Алина знает, что Оретцев где-то рядом и он в порядке, она может позвонить Альфреду и справиться о его самочувствии — как и сами мужчины могут в необходимый момент позаботиться о девушке. А вот спросит ли кто Александра, остаётся только гадать. Неожиданно для себя, ей не кажется подобное правильным. Кому как не спортсменам-сиротам знать, что не всегда получается справиться в одиночку — они уяснили это ещё с пяти.       Надо вставать. Партнёр бы предупредил мистера Оллреда, что Старковой стоит отлежаться, но сегодня они будут обсуждать утверждённую программу мероприятий и планы на нынешний сезон, она определённо должна присутствовать. В её сегодняшнем положении рискованно надевать платье, но на улице всё ещё достаточно тепло, чтобы не упускать зря возможность. Лёгкая ткань тёмного — кофейного цвета с принтом в маленький белый цветочек, перфорированные рукава фонарики. Выглядит свежо и приятно. Алине уже удалось вернуться в форму, поэтому тело стало лишь немного суше, но сохранило округлые формы — небольшая девичья радость для спортсменки. Из-за ноющих мышц не хотелось даже делать причёску и макияж, чтобы скрыть неестественный румянец от жара. Волосы она оставила прямыми, всего собрала прядки у висков и кое-как уложила подобие чёлки.       С Оретцевым они встретились у дворца. К удивлению самой девушки, стало легче, поэтому к тренерской (кабинету Альфреда) пара подошла, толкая друг друга за плечи и шумно смеясь. И чуть ли не ввалилась в кабинет соответственно, правда, мгновенно оказалась в звенящей тишине. Алине даже не надо было поворачивать голову, она уже знала, кого именно увидит. С одной стороны это даже завораживающе, как человек с такой непринуждённостью и безучастностью в жизни легко задаёт нерушимую рядом с ним атмосферу. В тренерской у Оллреда отсутствуют окна, из-за чего освещение создаёт мягкая подсветка по периметру, а мебель преимущественно бежевого цвета. Чёрный в такой обстановке выделяется много сильнее. На арене соответственная концентрация тёмного цвета теряется, но в комнате противоположно особенно заметна. Александр нога на ногу сидит на кресле (рядом с диванчиком, напротив стола Альфреда), чуть прикрытыми глазами смотря в пол, словно что бы здесь ни происходило, его это не особенно волнует. Если бы не данное легко понятное впечатление, Старкова бы даже подумала, что одиночник до прихода пары мог о чём-то разговаривать с мистером Оллредом. На Морозове брюки широкого кроя с защипами, отчего даже в сидячем положении его ноги выглядят значительно длиннее обычного, и объёмная рубашка из тонкой до почти незаметной прозрачности натуральной ткани. Как он выживает в своей цветовой гамме и привязанности к закрытой одежде, девушка, наверное, никогда не поймёт, потому что ей от одного вида подобного становится жарко. Контраст с Малом в светлых шортах и футболке заметен сразу. Но больше удивляет сам факт, что мужчина может выглядеть отлично от своего образа на катке. Старкова бы меньше удивилась, если бы увидела его сейчас в коньках, а не повседневно потрёпанных кедах. Сама по себе в голове является картинка того дня, в который Алина единственный раз видела фигуриста после тренировки, но таким, как сейчас, она действительно видит его впервые. Что называется, лишённым изящества фигурного катания. Сейчас его отстранённость даже радует, Старкова счастлива знать, что с Александром по-своему всё в порядке — ненормально, но так и должно быть. Девушка устроилась слева от него на диванчике рядом, пока Мал на пару секунд отошёл пожать опекуну руку. Обычно в этом кабинете неформальность их отношений переходит в стадию: «родитель — ребёнок», но, видимо, не сегодня. — Я даже спрашивать не буду, — только и сказал Оретцев, над чем оба мужчины коротко посмеялись, после чего младший тоже уселся на диванчик. «Вот и правильно». Не хотелось бы улаживать очередной неуместный конфликт, тем более предыдущий юноша проиграл с большим отрывом.       Хоть справа и сидит Мал, Алина рада, что с другой стороны от неё присутствует Морозов. Его бесшумное существование отрезвляет и отвлекает. Не будь мужчины рядом, Старкова на серьёзных основаниях уже давно по-детски развалилась бы на диване, забравшись на него с ногами, а партнёра выгнала бы на то самое кресло.       И вновь рабочая обстановка, хоть немного приводящая в чувство. Первым в голове отложился порядок самых важных мероприятий. Гран-при. Чемпионат Европы. Чемпионат мира. Несколько важных турниров между ними. Даже забавно то, что всё перечисленное относится и к Александру тоже. Отличие исключительно в том, что на одних и тех же мероприятиях они могут выступать в разные дни. После пара заинтересовалась в изменениях требований к программам в нынешнем году. Здесь появилось некое разграничение, поэтому Алина невольно повернула голову к Морозову, встретившись взглядом с точёным профилем. Он, конечно, на тренера пары словно специально совсем не смотрит, но определённо слушает, хоть и наверняка сам всё знает. У Оллреда нет таковой задачи — объяснять что-то одиночнику, но он всё равно это делает. Одному Альфреду известно почему, хотя мужчина со своими людьми всегда был мягок и добр, но с чего новому в их своеобразной компании фигуристу входить в это число? — Мы сегодня без горячего шоколада, вафель и дурного юмора. Мне даже обидно, — посмеиваясь, шепнул на ухо Оретцев, пока говорящееся на фоне к ним не относилось. Вообще, они не обязаны что-то менять в своей жизни из-за наличия рядом третьего человека (который, говоря честно, не прикладывает особых усилий, ломая произвольно многие вещи под себя), но Старковой в новой реальности не было особой разницы в том, как они проведут этот воскресный вечер, а подобное любым изменениям решение принимала не она.       У Александра руки на коленях сложены в замок, а он сам сидит по диагонали, чуть опираясь головой на ближайшую стену. И как Алина сразу не заметила, когда только зашла? Он оставил хвостик. Вернее, мужчина совершенно точно его перевязал. Волосы сейчас выглядят более воздушными и опрятными, чем в последний раз, но часть их всё же убрана на макушке в тот же короткий хвостик. Видимо, он ему всё же понравился. Девушка и сама не заметила, как начала глупо улыбаться от внутреннего тепла, смотря на Морозова. Ещё глупее предполагать, что он этого не видит. Да, даже не смотрит в её сторону, но наверняка замечает, о чём давал знать неоднократно. И какой раз Старкова ловит себя в такие моменты на странном чувстве, что же не так…       Следом шла информация для пары об основных конкурентах на нынешний сезон, требованиях и желаемых результатах. Слышать о втором месте на чемпионате мира в прошлом году и при этом смотреть Альфреду в глаза всё ещё было невыносимо, несмотря на то, что прошло уже полгода. Не смирилась, не может. Она ему обещала. Единственному родителю и наставнику. Это обещание — то самое, стоящее чего-то, на что — истинно важное, спортсменка способна для своей семьи. — Ещё неизвестно, когда объявят результаты отбора на олимпиаду? — разбавила Алина неловкую тишину, когда тренер закончил. Сейчас она уже расслабилась и мало что могло её настолько сильно заинтересовать, но этот вопрос мучил с самого утра. — Примерно через месяц будет заседание комиссии МОК, ИСУ и членов национальных делегаций. Вопрос решается в течение нескольких дней, — либо девушка сегодня действительно плохо усваивает информацию, либо мистер Оллред, как ей показалось, говорит слишком быстро и сумбурно, отвечая на вопрос, параллельно с этим складывая какие-то документы в стопку.       И Старкова бы ограничилась ещё вопросом об их шансах пройти этот злополучный отбор, если бы не движение со стороны, с которой ожидаешь его меньше всего. Поводом для последнего могло стать только что-то невероятно важное, стоящее внимания мужчины. Наверное, она никогда не привыкнет к тому, как режут одним взглядом эти холодные глаза. Морозов выпрямился, лишний раз расправил плечи, его явно что-то заинтересовало. Конкретно, видимо, в девушке рядом. «Спроси. Спроси. Не молчи. Говори, Алина, — звучало охрипшим голосом в голове. — Ты же умеешь задавать нужные вопросы. И сама понимаешь, тебе сказали не всё».       Если Старкова ещё не сошла с ума, то, наверное, все её стремления дали свои первые результаты. Он ведь смотрит на неё, значит, хочет что-то сказать. Был ли в подобном смысл? Определённо, да. Особенно, когда у человека напротив белым, обжигающим холодом пламенем горят глаза, крича красноречивее любых слов. — Не нужно, Александр, — ошибка со стороны Альфреда. У того, к кому обратились от собственного имени лицо подёрнулось раздражением, которое пара видела ещё в день их подобия на знакомство. Что, скрытое от Алины, понимал одиночник? Опекун пары сказал простую фразу обеспокоенно, но необъяснимо мягко, будто желая успокоить диковатое животное. Правда, простая истина, не всех существ удаётся приручить. И надеяться Оллреду, хоть немного зная Морозова, было не на что. — Что ты не договорил? — Алина предельно легко в своём характере перетянула на себя внимание Альфреда, изначально прикованное к фигуристу справа от неё. Она и сама не знает, откуда взялась эта сила и твёрдость в голосе. Старкова лишь одним боковым зрением смогла заметить, что на подлокотник рядом неожиданно легла чужая рука. В обращении же к Оллреду появилась особая для таких случаев неформальность. Всё-таки, он их вырастил, а девушка с детства часто звала тренера по имени. — Ты сказал не всё, у нас есть какие-то проблемы? — С чего ты так уверена? — Алина сложила руки на груди, не отводя взгляда от тренера, когда сбоку донёсся вопрос озадаченного поведением Старковой Мала. Ему есть, с чего удивляться.       И в этом же сохраняется таинство происходящего исключительно между двумя людьми, оказавшимися ближе друг другу в их личной оборонительной зоне — углу комнаты. У этой стороны преимущество — взаимопонимание. Юноша не обратил внимание на причину возникновения озвученного вопроса. Девушку же раздражало то, что опекун вновь смотрел на Морозова, причём так — будто тот в чём-то провинился или сделал что-то специально. Вот оно. Факты, замеченные ранее, сложились в голове от отчаянного безрассудства. То же специфическое чувство, что и ранее. Алина бы открыто ужаснулась мысли, сформировавшейся в голове на первом плане, если бы Оллред снова не заговорил. — Я бы не сказал, что это проблема, — откинувшись на спинку кресла, отчего пиджак соскользнул с плеч мужчины, и тяжело вздохнув, он поднял глаза к потолку в своей короткой фразе, от которой Александр, как и вчера, не выразительно хмыкнул, получив секундный полный разочарования взгляд. Старковой поистине всё равно, какую невидимую борьбу ведут эти двое, ведь она готова чуть ли не загородить Морозова собой, особенно когда теперь безумная догадка крутится в голове. Бьёт набатом о своём существовании. — Раз ты настаиваешь, скажу прямо. Даже после заседания вас двоих не будет в списках от Англии, несмотря на то, что вы первые претенденты, чем я очень горжусь, — пока не осознав полный смысл сказанного, Алина сумела почувствовать, как напрягся рядом даже Оретцев, пододвинувшись чуть ближе. — Проблема в простой формальности. У тебя есть гражданство Великобритании, у него, — тренер указал на юношу рядом, — только гражданство США. Это одно из главных критериев участия парников в олимпиаде. У вас обоих должно быть гражданство страны, от которой вы выступаете. Исключения невозможны, это давно фиксированный регламент МОК.       Вот так просто. Он действительно так просто это сказал, всего немного понизив голос. Столько лет выслушивал все наивные мечты и планы Старковой. Интересно, Альфред смеялся за её спиной над подобной обречённостью? Теперь кажется, что да. Теперь она в своих же глазах выглядит глупо. Спасибо Александру, из-за которого девушка плакала добрую часть ночи, потому что сейчас плакать уже не хочется. Боль и разочарование оседают где-то совсем глубоко, чтобы острым напоминаем проявить себя потом. Так к её желаемой задумке не относился даже Оретцев. — Мне жаль, Алина, — на выдохе произносит Мал, но та его почти не слышит и неожиданно для них обоих отдёргивает руку, когда юноша пытается хоть как-то поддержать, зная, насколько много это значит для близкого человека. В промежутках между фразами повисает слишком плотное напряжение, хочется изорвать его в клочья, а остатки выжечь. — Мы не можем выступить за Америку? — не унывает Старкова, хотя смирение своими когтями уже несколько минут скребётся в груди. Воздух обжигает лёгкие, даже моргать неприятно. Она знает ответ, вопрос предельно глупый, но девушка хотя бы пытается, не зная, куда смотреть, куда деть руки и как удобнее сесть, чтобы постоянно не ёрзать. И почему партнёры не изучают регламенты, полностью свалив подобное на другого человека? Малая доля вины есть и на них. — Нет, потому что на чемпионате мира уже представляли Англию, — короткая пауза, — Мал, — мистер Оллред смотрит сначала на одного, потом на другого, едва не ломая трещащий карандаш в руках, — Алина, мне правда жаль. Я прошу у вас прощения, — произносит он предельно степенно и осторожно. И если Оретцев пока не знает, как на подобное реагировать, то Старкову слова тренера распаляют всё больше, как и глаза Александра, которые почему-то вновь стеклянные, словно какие-то определённые слова способны уничтожать весь его защитный фундамент. От отчаяния выходит только отклониться назад, ударившись о мягкую спинку, чтобы хоть немного подумать, как справляться с новой реальностью. Морозов всё ещё смотрит на неё. Уже по-другому — изломанно, но смотрит. Неизвестно кому слова — «я здесь», «я рядом», «всё будет в порядке», нужнее и нужны ли вообще. Девушка пока не осознаёт этого до конца, но она ему по-своему благодарна. — Когда ты собирался сказать? — в отместку и с особым плохо скрытым презрением Алина на Альфреда даже не смотрит, только на того, кто сидит рядом. Только на того, кто не может дать понять, хочет ли понимания, но заслуживает его особенно сильно. Совсем ненадолго задерживает на нём взгляд, но лучше искать утешение в этих айсбергах, защищающих от лишней тяжести слов и эмоций, чем осознавать столь большой и ничтожный обман всей жизни. Реальность сыграла злую шутку. Этот вечер не должен был пройти так. — Точно не так рано, поэтому спасибо Александру… — Хватит! — Оллред явно собирался сказать что-то ещё, но не успел. Все трое ощутимо вздрогнули, когда Старкова, не похоже на саму себя, повысила голос, а её кулак приземлился на деревянный подлокотник в сантиметрах от руки Морозова. Боль скрылась за негодованием. — Хватит сваливать всё на него! — немного, но Алина постепенно начинает понимать конфиденциальность человека рядом, подчёркивая с новой силой каждое слово. — И прекратите оба говорить о нём в третьем лице, вообще-то Александр сейчас сидит здесь. Тем более после того, что было вчера. «Тем более, если то, о чём я догадываюсь — правда» — осталось невысказанным. У фигуристки может появиться нежелательный значительный повод для ненависти к Альфреду. Даже олимпиада покажется незначительной неприятностью на фоне.       Кожа сейчас горит огнём, Старковой остро некомфортно от температуры в помещении или своей собственной. Ей надо просто выйти и постараться не чувствовать всего этого. Попросить, чтобы научили не слышать, обратиться к тому, кто это умеет лучше всего. Она не хочет завидовать Морозову, ведь последнего извечно окутывает прохлада, но именно это получается само собой. — Ты прекрасно знал, что я загадываю каждый год на Рождество, о чём мечтаю, — перечисляет Алина, — а самое обидное, что ты, Альфред, меня в этом поддерживал, но теперь все твои слова походят на одну большую насмешку, — продолжает выговаривать она в глаза своему тренеру, не думая о стеснении. Не перед ним. Она изначально себя плохо чувствовала, а теперь не знает, как и вовсе дойдёт до общежития. — Алина, — пытается ещё раз Мал поникшим голосом, но она упорно его игнорирует. Не хочет успокаиваться. Ему тоже на самом деле нужна поддержка, и Старкова без возражений её проявит в более подходящей обстановке, которую партнёр заслуживает.       И теперь она действительно по-доброму завидует Александру, который может просто встать и уйти, не сказав никому ни слова. Ускользнуть, как и делает любая тень. Он и сам ею является. Теперь Алина это понимает. Ему не нужно чьё-то позволение, не нужно разговаривать, чтобы объясняться, выражать чувства или понимать другого, и не нужно касаться, чтобы взаимодействовать. Он такой, какой есть. И девушка с удовольствием ушла бы прямо с ним, чтобы больше ничего не слышать и пытаться терпеть. Прохлада, тишина и одиночество. Хочет ли подобного Старкова? Одно понятно точно, сейчас рядом с ними ей было бы комфортно. — Добром это не кончится, — сказанное вслед Морозову тренером парников не требовалось даже понимать. Не получалось.

🌒

      Мал уснул довольно быстро. Уже давно поздний вечер, поэтому оно, наверное, и к лучшему. Из-за произошедшего Алина не станет откладывать следующий разговор до завтра, запала хватит на целую ночь, если понадобится. Дверь в тренерскую скрипит слишком сильно — сильнее, чем обычно, будто всё именно сегодня решило сломаться. Открывая её в полной тишине Алина даже вздрагивает, видимо, неконтролируемо страшась, что кто-то снова начнёт кричать. Или она сама. Но в кабинете только почти родной Альфред, преследуемый своей подопечной, словно та всерьёз пришла ему мстить. Настолько родной, насколько Старкова вообще теперь может его таковым считать. Она выскажет все свои чувства потом, потому что речь сейчас пойдёт о ней лишь косвенно. Мистер Оллред чуть покачивается в своём кресле, оставшись чуть ли не в том же положении и закусив в зубах тот самый карандаш. Он поглядывает куда-то за спину и чуть выше подопечной. — Можно? — девушка естественно уже зашла, но надменно о правилах приличия забывать не стоит, хотя бы в качестве наигранной издёвки. Она и не пытается скрыть, насколько задета. — Конечно, Алина. Пожалуйста, не спрашивай, — Альфред, не рассчитав силу, откинул карандаш, так что тот улетел со стола, и устало опустил глаза, — здесь всё ваше. — Опустим то, что произошло сегодня, — тренер в мгновение посерьёзнел, напряжённо выдыхая и концентрируя на девушке свой взгляд, когда та села за противоположную сторону стола. Его пальцы обеих рук вцепились в подлокотники, а взгляд стал более затравленным. — Я пришла поговорить на другую — более важную в данный момент тему, иначе бы уже давно отдыхала в постели. Правда, перед этим я хочу знать, вы хотя бы догадываетесь, о чём я сейчас спрошу? — Мне кажется, я не буду удивлён. Я думал о том, что кто-нибудь из вас однажды заметит, но не рассчитал, что так скоро. Всё-таки, вы хорошо меня знаете, — Старкова сейчас с трудом узнаёт своего верного наставника, хорошего друга и тренера — человека, которого звала отцом. Правда, если она права, то на упомянутое она не имеет никакого права. Не по своей вине. — Вы его отец. Александр ваш ребёнок.