Соткан изо льда и тени

      Алина и сама не знает, зачем перефразировала своё утверждение, просто возможный факт даётся ей до сих пор с трудом. А видеть, что Альфреда озвученное предположение никак не трогает, невыносимо. Мужчина даже не изменился в лице, словно заинтересованный больше в подопечной, чем в своей же собственной личной жизни.       Как Старкова пришла к тому, что начала видеть рядом с собой ближайших родственников? Смотря на Александра, она всё чаще стала замечать нескладности, не укладывавшиеся в сознании полной картиной. Что-то казалось ей смутно знакомым, но в определённой степени насчёт последнего девушка критически ошибалась. Это не было знакомым — лишь верно привычным. Морозов сочетает в себе множество разных граней, подобно изысканному изделию из хрусталя, переливающемуся белоснежно ярким бликами, а после тенями. Он ни на кого не похож. То, как Александр сидит, двигается, держит спину и голову, как одевается, укладывает волосы, в особенности ведёт себя — всё это сформировано кем-то другим. Точно не тем, кого знают Мал, наверняка беспокойно мечущийся по своей кровати в общежитии, или Алина. Но с самого начала девушка заметила в одиночнике произвольную конфликтность. Не с другими фигуристами (ему им доказывать не без смешного — нечего), а с определённым человеком, будто изо дня в день находясь на катке, он держит самого себя под отличным от повседневного контролем, чтобы в случае необходимости защититься от затаившейся рядом угрозы. По крайней мере, таковым для себя Морозов, видимо, считает Альфреда Оллреда, что для подчинённой последнего теперь слишком очевидно. Старкова никогда не забудет глаза и общее выражение лица Александра в тот единственный раз, в который она упомянула своего тренера в разговоре. Необычно, в невиданной ранее манере озлобленный взгляд, будто одно упоминание Альфреда разжигает в мужчине укоренившуюся в груди неприязнь или даже ненависть. Другие — более глубинные чувства. Настолько, что даже Морозов не пытался, а точнее, не хотел их скрывать. Эти же чувства порождают легко заметный огонёк в глазах, стоит Оллреду хоть косвенно задеть существование фигуриста. Неважно, защитить тот пытается его или нет. Вспышки эти разгораются в пламя искусных издёвок и односторонних конфронтаций, смысл которых дано понять одному Александру. Для подобного недостаточно быть просто близким человеком, надо играть значительную роль в жизни другого.       И если Морозов свои чувства просто не хочет скрывать, то Альфред банально не умеет. Его можно читать как открытую книгу, что предельно хорошо получается у тех, кого мистер Оллред вырастил и воспитал. Подвёл к взрослой жизни по пути большой карьеры, а когда на горизонте появился «чужой» человек, стал неожиданно для всех выбирать его сторону, верно думая, что никто не заметит. Алина поняла, что именно в Альфреде ныне вызывает в ней странные эмоции. Точнее, вырывает воспоминания из детства, когда тренер особенным образом смотрел на юных партнёров — пытался утешить, поддержать и помочь. И Старковой так хотелось бы ошибаться, но излишняя сейчас уверенность говорит сама за себя. — Как сказал бы Александр — «видит тот, кто хочет видеть». Верно, Алина? — Оллред расслабился в кресле, вернув свою непринуждённо позу. Сейчас на нём одна рубашка с закатанными рукавами и несколькими расстёгнутыми у ворота пуговицами, видимо, из-за духоты. В очередной раз Старкова на мягком сиденье лишь ёрзает в своём нетерпении изничтожить эту пусть и короткую, но особенно противную сейчас ухмылку на чужих губах. — Неужели мы так со стороны похожи? — Нисколько, — неожиданно для себя самой, почти не раздумывая, отвечает девушка, сминая пальцами подол платья. Ткань слегка хрустит, приводя в чувство, пока Алина с трудом выдерживает тяжёлый вопросительный взгляд. — Я заметила внешние признаки в самую последнюю очередь. У вас всего похожи волосы и, может, глаза одинаково большие, — будто пробуя на языке понятия, растягивает она, следом вспоминая изнемождённого однажды до немощи Морозова. — И, не знаю, взаимосвязано ли это, но вы оба сутулитесь, правда, последнее тяжело заметить — вы не подходите друг к другу ближе, чем на несколько метров. — Александр сутулится? — как-то слишком удивлённо спрашивает Альфред, склонив голову вбок. — А вы настолько невнимательно относитесь к родному ребёнку? — парирует Старкова. Излишняя формальность добавляет открытую горечь в её слова. Замолчать бы сейчас и постараться отдохнуть, но выходит лишь продолжить бесцельную грызню за человека, не просившего ни одного из присутствующих заботиться о собственном благополучии. — Ты не знаешь, о чём говоришь, Алина, — достаточно разочарованно тренер девушки вздыхает, поднимая взгляд выше её головы. В его интонации не чувствуется желания оскорбить или задеть. — Так объяснись. Думаю, мы с Малом заслуживаем знать хоть примерную правду, — сложив руки на груди, Старкова устроилась на своём месте чуть удобнее, будто её просьба была настолько легка в исполнении. — Рассказать тебе историю? — Альфред вскинул брови в вопросе. На его лице мелькнул энтузиазм, будто таившееся в нём знание уже давно рвалось наружу и сейчас нашло своего преданного слушателя. — Только ту, что не будет касаться личной жизни Александра. Я не хочу узнать об этом «так» и не думаю, что имею право на то, чтобы знать вообще, — выделив некоторые слова, Алина на секунду задумалась. «Разве мне должны быть важны столь небольшие, но значительные детали в вопросах, затрагивающих одиночника? Они меня не касаются, но…»       Из раздумий вывел ответный заинтересованный в чём-то новом и неожиданном взгляд опекуна. Он, будто играя, так и спрашивал: «С каких пор тебя так волнует собственное отношение к Морозову? Почему ты так переживаешь?» — девушка старательно его проигнорировала, но неожиданно Оллред вдруг рассмеялся. Тихо и чуть измученно, не похоже на себя самого. — Если тебя так это волнует, то спешу успокоить, — мужчина невольно улыбнулся, закусив губу, — из его нынешней личной жизни я знаю не больше вас всех. А то, может, и меньше, — пока Альфред не перестанет уводить подопечную в сторону, она не прекратит безучастно оставлять все его реплики, повешенными в воздухе. Хотя, последние слова задели. — Не переживай, эта история — моё личное прошлое, запечатлённое в памяти. Хоть это и не было уже вопросом, но отвечу. Да, биологически я его отец, но в большем плане, никогда им не стану. — Поэтому мы так часто посещаем Англию без официального повода, вы навещаете сына? — Оллред, видимо, вновь хотел рассмеяться, чуть ли не кожей ощущая пристальное внимание подопечной на себе, но в последний момент остановил сам себя, лишь криво усмехнувшись. Ему больно. И не надо быть особенно чувствительным к чужим эмоциям, чтобы подобное заметить. — Говорю же, Алина. Я ему не родитель, хоть я и счастлив был бы считать Александра своим ребёнком, — взгляд мужчины погрустнел, — по правде говоря, в Великобритании он не пускает меня даже на арену, где теперь тренируется. Тем более, он и близко не подпускает меня к порогу своего дома. Хотя отчасти в твоих словах есть некая доля правды. А причины тому, думаю, ты поймёшь, как только я расскажу тебе о своей довольно короткой молодости, — Альфред от чего-то заметно поморщился, покачав головой, и вновь посерьёзнел, точно отбросил нечто сейчас неважное, — только не думай, что я лгал вам с Малом, когда мы обсуждали моё прошлое. Да, я всегда отпускал эту часть своей жизни, но только потому что защищал Ал.., — он на секунду запнулся, точно осёкся в дозволенных самому себе словах, — своего сына. — Смешно, но в том году чемпионат мира, как ни странно, проходил в Англии, — начал Оллред, отчего фигуристка напротив постаралась предельно внимательно к нему прислушаться. Взгляд мужчины затуманился, будто картинки собственного прошлого стали пробегать перед его глазами. Старкова понимает, что на улицу уже опустилась ночь, но на время смотреть совершенно не хочется. Они здесь надолго. — Сборной нашей страны выделили целую арену для тренировок за несколько дней до соревнований. На ней, кстати, и должен был проходить чемпионат, в то время это было очень большой удачей, чуть ли не победой в кармане. Ты никогда не слышала что-нибудь о Берте Морриман? — заинтересованный в реакции Алины, Альфред чуть вскинул руку в непонятном жесте, ожидая ответа, над которым та раздумывала несколько мгновений. — Одна из самых известных глухих женщин в фигурном катании? В парном фигурном катании, если быть точнее, — девушка попыталась вспомнить всё, что знает об этом человеке, но в голове отложились лишь сухие факты из истории родного спорта, — выступала за Англию. — На самом деле, она не была полностью глухой, — явно устроенный ответом Оллред снова ушёл в себя, продолжая рассказывать в своей непривычно опечаленной манере. — Слабослышащей — да. В любом случае, разумеется, не было никакого смысла включать ей музыку на соревнованиях — Берта её просто не слышала в отличие от своего партнёра, а таких действенных слуховых аппаратов тогда ещё не было. Но эта девушка часами проводила время рядом с проигрывателем, выучивая мелодию наизусть. И ей это действительно неплохо удавалось, она с лёгкостью исполняла программы, воспроизводя музыку у себя в голове, и на всеобщее удивленение это не доставляло никаких трудностей её партнёру, — Оллред остановился всего на минуту, видимо, не пытаясь противостоять прежнему удивлению, пока Старкова легко уловила в его словах знакомые факты, относящиеся к другому человеку. — Я видел всё это и не собирался скрывать, что до глубины души восхищён. Мне тогда подобные вещи казались совершенно волшебными. Впервые мы встретились на одной из тренировок где-то за неделю до соревнований. Я правда мог часами наблюдать за тем, что делает эта женщина, и мне не надоедало проводить лишнее время на катке. Наоборот, я стал тренироваться более усердно, чтобы не выглядеть в её глазах совсем неприметным, — Альфред едва заметно улыбнулся. Воспоминания об ушедшем времени явно даются ему с теплом и неким стеснением своей юношеской влюблённости, отчего мужчина периодически смотрит себе под ноги, пряча смущение. — Берта действительно являлась для меня самым удивительным тогда человеком. Да, у неё соответственно был партнёр, который с лёгкостью справлялся в работе с почти глухим человеком, но всё же, естественно меня интересовала больше сама Берта. Да и пара её меня не возлюбила. Я раздражал этого фигуриста. И он мне по несколько раз в день твердил, что я отвлекаю девушку. Через некоторое время я понял, он был полностью прав. Я хоть и неспециально, но очень быстро сломал ей жизнь и уничтожил карьеру той, кем искренне восхищался, — честно признаётся мужчина. В чужом голосе появляются более глубокие нотки, будто он так и ждёт, что Алина его осудит, но она лишь слушает в поисках момента, когда надо будет спросить. — Сейчас я осознаю, что ты чем-то на неё похожа. — Я? — неуверенно переспросила девушка от неожиданности. Она не видела фотографии фигуристки, но не думает, что может быть на неё похожа. Старкова только осознала, что у неё взмокли ладони, сжатые в кулаки. — Ты, — подчеркнул тренер в отсранённой интонации. — Конечно, не внешностью. К слову, у Берты тёмно-русые волосы и сероватые глаза, но я про то, что в моём понимании она была очаровательна. Постоянно улыбалась, знала, к чему идёт, и не переставала бороться, — Алина заворожённо осмысливала своё сравнение с подобными качествами. — Берта действительно плохо слышала, но всегда знала, кто о чём думает и что чувствует. В общем, я быстро устал смотреть издалека, поэтому позвал девушку гулять. Точнее, по собственной глупости, — Оллред шутливо усмехнулся, — сразу пригласил её на свидание, но всё же, она согласилась. А потом ещё раз, и снова, и снова. В любое свободное время, не знаю почему, но это не казалось странным. Я не ошибся, нам нравилось проводить друг с другом время, мы легко нашли общий язык, а Берта знала себе цену, поэтому я старался просто быть собой. Двум людям из спорта, к сожалению, редко удаётся выкроить время для настоящих отношений, но с высоты прошедших лет я понимаю, что всё же — это был простой служебный роман, если таковым его можно обозвать. Если бы мы действительно хотели, чтобы он стал чем-то большим — он бы стал, — Альфред уложил голову на замок из ладоней, а локтями смог опереться на стол. От знания о том, что серьёзных отношений и семейной жизни у их опекуна больше не было, Старковой даже показалось — мужчина сожалеет о том, что тот роман окончился. Лишь показалось. Но вот вопрос, к которому он её подводит. Чем те отношения закончились? — Я далеко не сразу заметил, но она не была англичанкой, хоть и старалась никак не выдавать своё происхождение. Если бы кто-то не обращал внимание на детали в ней так, как я, то и не заметил бы. За исключением необычной внешности, её подвёл лёгкий, едва заметный акцент. Не знаю, с чего вдруг Берта раскрыла эту информацию, но всё же меня это глубоко тронуло. Она иммигрировала в юном возрасте. Русская. А имя, как только получила гражданство, сменила. — Как её зовут на самом деле? — зачем-то уточняет Алина. Слушать опекуна поистине интересно, если бы не назойливое предчувствие, что не всё так просто, а скорее ужасно. От вида сейчас разбитого человека хочется выть от беспомощности, но получается лишь вникать глубже, чтобы не упустить нечто важное. Сонливости не чувствуется совсем. Да и где место сну у той, кто даже в домашней обстановке не может нормально спать? — Багра Морозова, — Старкова и сама догадывалась, о каком человеке в жизни тренера пойдёт речь, но признаться честно, не могла и подумать, насколько всё было серьёзно. Глаза обожгло, пришлось зажмуриться, что не скрылось от Оллреда. — Знакомая фамилия, не правда ли? Отступая немного от темы, в интернете я пока не видел ни одного верного предположения. Хотя всё довольно просто, — покачал головой тренер, — Александр наполовину англичанин, наполовину русский. Возвращаясь к нашему разговору, на чемпионате я получил бронзу, а Багра с партнёром золото, в то же день на общих радостях мы впервые… — Алина подняла руку в понятном жесте и прикрыла глаза. Тут нечего стесняться, но не сказать, что она желает слышать такие подробности. Альфред сразу учёл её немую просьбу. — У нас оставалось буквально несколько свободных от тренировок дней вместе, после чего я бы улетел в Штаты, а она осталась в Европе. Мы забрали из такого короткого промежутка времени всё, что было возможно, если правильно так говорить, и истратили соответственно — до последней капли. Знали, что в нашем случае, ничего больше и не может быть, — Оллред улыбнулся сам себе, предаваясь, наверное, последней ностальгии. Девушка рядом насторожилась. — После, я, как и должен был, улетел в Штаты, зная, что это будет мой последний год в карьере. Я всегда понимал, что больше хочу тренировать. Не выситься всё ближе и ближе к пьедесталу, а поднимать тех, кто желает этого всем сердцем. К тому же, несмотря на совсем крохотное количество времени, которое у нас было, благодаря Багре я сильно изменили своё отношение к парному фигурному катанию. В молодости я его не понимал, а сейчас у меня есть вы. Самые сильные ныне парники, — Старкова, может, и хотела бы отвлечься на тёплые сердцу слова, но уже не получалось. Да и, её тренер без сомнения сказал это не заостряя внимания, чтобы отвлечься хоть на секунду от тяжёлой правды прошлого. — Думаю, ты и сама понимаешь, что произошло чуть меньше, чем через месяц, — тяжело вздохнув, Альфред прикрыл лицо руками, будто это могло скрыть хоть толику его эмоций. Но он сам похвалил Алину за чувствительность к переживаниям, кому как не ей проще простого читать своего близкого человека. Хуже всего — то, что сколько девушка притягивает в себя эмоций, столько же и испытывает сама. И сейчас легче не становится. В горле образовался ком, так что даже сглотнуть не получается, а ладони похолодели до белых отметин. — Багра сообщила, что ждёт ребёнка? — тихо спрашивает Старкова, будто её способен услышать кто-то другой, правда, тренер на её слова всего одобрительно кивает. — Если это вообще можно так назвать, — Оллред устало разводит руками, те моментально падают на подлокотники. Тени на стене вздрагивают. — Прислала снимок УЗИ с одним вопросом о моём мнении и подписью-просьбой о конфиденциальности.       Мужчина потянулся к своему портмоне, покоящемуся на ближайшей тумбочке, и достал оттуда подобие небольшой папки из плотного материала, скорее всего, для личных документов. Вскоре меж его подрагивающих пальцев появился небольшой листок, а портмоне вновь отложили в сторону. Альфред привстал, чтобы положить предмет прямо перед Алиной, и вернулся на своё место. Девушка неуверенно пробежала глазами по чёрно-белому изображению прежде, чем взять его в руки. Надо же. Картинка рябит — сказался уровень оборудования того времени, но всё же не трудно понять, что у Старковой в руках. Шероховатая бумага за прошедшее время потрепалась и пожелтела, но состояние, как кажется девушке, ни чуть не хуже, чем в относительно далёком прошлом. — Вы до сих пор храните его. После стольких лет, — заключила она, переворачивая снимок. На обороте оказалась пара сухих предложений, а вокруг несколько бесцветных разводов. Почерк должен был бы быть ровным, но он пляшет по отсутствующим строкам и отличается лишь своей бессвязностью. У писавшего это явно дрожали руки, сам он плакал. Алина оставила предмет на столе, а её опекун не стал забирать. Грудь словно сдавило тисками, девушке бы выдохнуть и слушать дальше, но мнимая духота не даёт нормально сосредоточиться. — Ты поверишь, если я скажу, это буквально единственное, что последними стараниями Багры у меня есть от Александра? — выгнув одну бровь, спросил Оллред скорее сам себя, чем подопечную. Его лицо в некоторых местах покраснело. Наверное, от нервов и напряжения. — Вы оба были уже в достаточно зрелом возрасте, почему вы не задумались о том, чтобы предотвратить нежелательную беременность? — слишком частая причина, ломающая слишком много жизней. Особенно совсем юных. И Старкова к подобной халатности и безответственности всегда будет относиться с особой неприязнью. Она, конечно, не знает, почему сама оказалась в сиротском приюте, но причина может быть вполне схожей. — Мне было двадцать два, Багре тогда, как и тебе сейчас, восемнадцать. Хоть, думаю, она и понимает, что часть её вины в этом тоже есть, но я всегда соглашался, что ответственность за произошедшее лежит только на мне. И многое я действительно заслужил. Мы упустили контроль лишь в первую ночь, наверное, совсем обезумили — того раза стало достаточно, чтобы получить результат подобный тому, что мы имеем сейчас, — Альфред измученно трёт сначала виски, потом переносицу. Видимо, болит голова. У Алины на самом деле тоже. Ощущение складывается, что она действительно выплакала всё, что накопилось, ещё вчера, когда увидела ослабевшего Морозова. — Что вы всё-таки ей ответили? — настороженно спрашивает девушка, прерывая общее молчание. — Багра любила то, что она делает. Она собой гордилась, как и окружающие. У неё были высокие цели и задачи — похожие на те, что у тебя сейчас. Я, каюсь, не подумал, не взвесил трезво все факторы и просто предложил ей средства на аборт и дальнейшее восстановление, думая, что предлагаю шанс на спортивное будущее, о котором она так мечтала. Хотел ли я тогда ребёнка? — вопрос растворился в воздухе и посеял тишину, затворённую между двумя людьми в кабинете. — Нет, не хотел и не был готов к подобной ответственности, — Старкову берёт короткая злоба, но она не в праве осуждать. — Из меня самого, как уже понятно, человек вышел не очень, тем более я не хотел создать такого второго. Боялся сделать ещё хуже, поэтому другого выхода не видел. А Багре была дорога карьера — единственное, в чём я чувствовал тогда уверенность, следовательно, остальные варианты и вовсе не рассматривал. Это стало очередной ошибкой. Забавно, не меньшей их всех, — тренер иронично усмехнулся, уже несколько минут продолжая заламывать пальцы. Точно вместе с последним его грызёт и что-то другое. Оно и понятно. Боль отрезвляет — приводит в чувство, когда ничего другого не остаётся. — Глупо угадывать, но она решила оставить ребёнка? — всё равно спрашивает девушка безэмоционально, словно ничего не может её удивить. Во рту неприятно пересохло, но на данное уже не приходится обращать внимания. — Тогда — больше двадцати лет назад я думал, — Оллред осёкся, едва не подавившись воздухом, — я, скорее, серьёзно считал, что нет. Конечно, не могло и быть по-другому, Багра сразу отказалась от предложенных мною средств, но я действительно искренне верил, что она всё же прервёт беременность, на то было много оснований с обеих сторон. Хотя бы то, что если ребёнка эта женщина всё же решит оставить, то идиллия продолжаться будет не долго. Багра едва ли могла жить безо льда, а не откажись она от него во время беременности, закончилось бы всё это ещё плачевнее, — из-за сказанного девушку будто ударило током, настолько неприятно описанное слышать. Но знать, что это твоё собственное прошлое, держать его в своей голове столько лет, наверное, ещё тяжелее. — На мои письма Багра перестала отвечать, поддерживать какую-либо связь тоже, и я это принял. В дальнейшем на меня напала обеспокоенность тем, что никак не находилось времени слетать хотя бы на несколько дней в Англию. Всё-таки ответственность за здоровье Багры всё ещё лежала на мне. Скажу больше, из-за гиперболизированного желания попасть в тренерский состав и постоянной работы я не мог найти время даже на то, чтобы банально почитать новости. В то время я не ценил свой загруженный график. Сейчас же понимаю, что он спас мне жизнь, — Альфред ненадолго задумался, повернувшись в своём кресле к подопечной боком. — Я находился в отчаянии, — начал перечислять он, отчего у Старковой зашумело в ушах. — Я переживал за здоровье, моральное состояние и судьбу Багры. Я постоянно нервничал, просыпался по ночам от кошмаров и в холодном поту, потому что твёрдо осознавал — у меня мог бы быть ребёнок, а я его собственноручно убил. Убедил себя, что не позволю жить будущему младенцу, который ни в чём не виноват. Да, итоговое решение оставалось за Багрой, но осознание не помогало, — из-за того, как голос опекуна скачет, девушка бы подумала, что он плачет. Правда, смотря на чужой лишь немного искажённый профиль она одновременно невольно понимает, что её тренер уже давно своё выплакал. — Психология странная наука. Я не сошёл с ума, только потому что был постоянно занят, Алина. В общем, с того момента я попал на родину только через два года. Боль и разочарование о содеянном уже осели где-то глубоко, но воспоминания остались живы. Я хотел знать, что всё в порядке. В Англии довольно быстро узнал, что Багра ушла из спорта под конец того же злополучного сезона. Сказать, что я сразу же впал в панику, равно ничего не сказать. На меня даже со стороны странно смотрели, настолько дёрганым я стал в свои двадцать четыре после данной новости. Я вновь начал серьёзно переживать, что здоровье Багры подкосилось после прерывания беременности, но всё оказалось совсем не так, как я представлял, — Старкова склонила голову набок и чуть сползла на своём сидении. Глубокая ночь давала о себе знать — концентрация давалась плохо, но девушка окружила прежне твёрдая, оседающая в сознании речь. — Найти её через знакомых оказалось предельно просто. Она работала на только отстроенном после чемпионата новом стадионе. Несмотря на то, что карьера Багры закончилась, я чётко осознавал, что застану её на катке. Нигде больше. И я почти не ошибся, там она и находилась. Правда, уже в качестве личного тренера. Личного тренера совсем маленькому ребёнку, — от Алины не скрылся порыв раздражения на чужом лице, будто последний факт не вызывал в Оллреде никаких положительных эмоций. Спортсменка пыталась сопоставить факты. Александру, получается, тогда не было и двух лет. Сложно сказать, но это кажется неправильным даже для юной девушки, которая мало разбирается в развитии детей. — Я не смел сомневаться, что он мой. Сейчас я вижу, всё же — Александр больше похож на Багру, особенно в своей неестественной худобе, но в раннем возрасте при том, что и я был моложе, он являлся именно моей маленькой копией с необычными глазами, — лицо тренера зашлось в улыбке — редкость за эту ночь, но она вмиг скрылась за тенью серьёзности. — За исключением прочего, меня удивило другое. По моим даже примерным расчётам в тот день ему было около года и трёх месяцев, но Алина, — девушка чуть не вздрогнула от резкости и эмоциональности обращения, — некоторые дети в этом возрасте только учатся твёрдо ходить, бегать и говорить, а маленький Александр катался на коньках, причём более, чем уверенно. Сначала я подумал, что Багра от тоски по призванию так проводит с ним свободное время, и только потом до меня дошла мысль — она действительно его тренирует. Маленького ребёнка. Моего сына. Хотя до смешного из нас двоих тренером должен был стать я. — Как они отреагировали на то, что вы приехали? — не удержалась Старкова, ужасаясь в своих мыслях услышанному. Везде существуют свои нормы, поэтому сам факт приличного катания на коньках в год с лишним нисколько не восхищает. Почти со всех сторон это будет неадекватным, и девушка пока сама не понимает, кто именно в рассказываемой ей истории сделал больше ошибок. — Я, когда всё осознал, так и осел на трибунах. Мне нравилось просто слушать, как мой ребёнок смеётся. А, Алина, — тренер обратился так, словно уже сам не верил в свои же слова, — он правда смеялся, хотя сейчас подобное даже трудно представить. Звонко, невинно и не обречённо, к счастью, тогда не зная, что всё происходящее вокруг — ведёт к его собственному, полному страданий концу. Я тоже не предполагал. Хотелось, чтобы те мгновения длились вечно. Александр вытягивал свои крохотные ручки с ещё более крохотными пальчиками вперёд, двигаясь за матерью, — Альфред, не привлекая внимания девушки, но зная, что та смотрит и слушает, двумя пальцами указал примерный размер, слегка посмеиваясь и не замечая, что собственные глаза стали влажными. — Ему явно нравилось находиться на льду, он слишком внимательно для своего возраста следил за мамой и пытался исполнить всё, что она показывает. Багра довольно быстро меня заметила. И я сразу понял, что моё присутствие здесь излишне, хотя напрасно было считать, что может быть иначе. К слову, Багра почти не изменилась. Может, стала всего приятно плотнее и грубее движениях. Она всегда была целеустремлённой, а в особенности — просто упёртой и уверенной в своих целях. Ребёнок её в этом не изменил нисколько. Поэтому для меня не стало удивлением, что пока я не ушёл с трибун, они тоже не покинули катка. Не потому что это было выше гордости Багры, а потому что она хотела защитить Александра. Очевидный факт. — Вы предложили помощь и участие в воспитании сына? — вновь пытается угадать Старкова, хотя знает, ответ будет много волнующим, чем она может предположить. — Конечно, предложил. Всё-таки я в первую очередь человек со своими чувствами и своей моралью. У меня есть маленький ребёнок. Разумеется, я хотел проводить с ним время, о чём мог только мечтать после ужасных кошмаров, подкинутых подсознанием. Искреннее всех остальных желаний хотел помогать настолько, насколько это вообще было возможно. Получил пощёчину наотмашь за такое предложение, — Оллрел раздосадованно ухмыльнулся и вновь чуть не сломал в руках непонятно откуда взявшийся карандаш. Сложно представить, какими были его эмоции тогда — не сглаженные временем. Девушку до глубины души злит сам факт подобного отношения к чистосердечному желанию человека. — И наверное, я это заслужил. К сожалению, слишком поздно осознал, чем было вызвано данное отношение. Когда мною был предложен аборт как единственный выход из сложившейся ситуации, она, видимо, решила, что на ребёнка мне и вовсе всегда будет плевать. А когда после я не объявлялся несколько лет, Багра окончательно убедилась в своём предположении. От прежних тёплых отношений не осталось и следа. Хотя, Алина, — опекун последней сложил голову, будто в покаянии, — я просто не знал. Да, я был неуверенным незрелым мальчишкой, не умеющим нести ответственность. Но если бы она сказала, что оставит ребёнка, я бы что-нибудь придумал. Научился бы быть полезным для их благополучия. Да, именно Багра не решилась на аборт, и это полностью её право, но и я мог заинтересоваться сложившейся ситуацией раньше при других обстоятельствах. Кстати, — подавив удивление резкой интонации, Старкова неосознанно посмотрела тренеру в глаза, — она мне так и не сказала, почему оставила ребёнка. Мне до сих пор по правде интересно, что послужило причиной такой резкой смены приоритетов. Моё положение усложняло ещё то, что её глухота прогрессировала. С ней чрезвычайно тяжелее стало общаться, а она сама почти перестала разговаривать и пытаться решить очевидную проблему тоже, — Старкова легко уловила нить чего-то очень знакомого, что не укрылось от Альфреда. Он на мгновение замолк, давая девушке всё осознать самой. Всё и правда слишком просто, а журналисты банально не знают обстоятельств. Если ребёнок растёт только с матерью, которая почти не говорит и не слышит, то с чего бы ему уметь общаться? Мама умела заучивать музыку и воспроизводить в голове, соответственно, научила и сына для полного совершенства. Но что-то не сходится, Алина это чувствует. Да, Морозов странный в своих речах, но более чем — он действительно хорошо говорит. Возможно, мог научиться позже, но факты не складываются так легко. Отказывается говорить Александр явно не только из-за своего детства. — Что вы испытываете к Багре? — искрясь необычным интересом, спрашивает Старкова, будто это может быть истинно важно. По крайней мере, её интересуют эмоции, сменяющиеся у тренера с невероятной скоростью. — Возможно, в год, когда мы познакомились, я мог сказать, что люблю её. Но в тот день, когда я не думал ни о чём, кроме предельного счастья от осознания, что у меня есть ребёнок, а она не позволила с ним даже поговорить или увидеться поближе, я отчасти её возненавидел. Дальше эта ненависть только росла. Ты не подумай, я не желаю ей зла, — девушка и не считает так, она просто чувствует, что ей говорят правду, а выводы сделает в конце со всей степенностью к масштабам трагедии. — Просто ещё тогда я осознал, что Багра травмировала нашего ребёнка. Нашего, Алина, — зачем-то повторил Оллред, чуть не ударив кулаком по столу от накатившей злости. — Разве Александр не был счастлив с мамой? — спросила Старкова чуть мягче обычного, чтобы понизить нынешний уровень напряжения в кабинете. Тренер на неё с мгновение смотрит с каким-то особым сочувствием. — Откуда мне знать? — грубо, но Алина прекрасно осознаёт, что ненависть, в которой пропитаны эти слова, относится не к ней. — Может, и был в тот день, когда я впервые его увидел. Это же было и последним разом, когда я слышал его смех. Больше в моём присутствии он не проявлял никаких положительных эмоций. Если говорить откровенно, по моему мнению, если Александр в детстве и был когда-то счастлив, то только потому что не знал, что жить можно по-другому. Что у всех остальных детство бывает другое. Оно не проходит в стенах ледового дворца и на коньках. Что он сам может быть другим — имеющим право на свободу. Я не считаю нормальным то, что ребёнок не видел детства, которого заслуживал, — чем больше Альфред касался этой темы, тем громче становился и срывался чаще его голос, а по щекам мужчины скатилось несколько слезинок. — Я не знаю всего, но очевидно, с подачи Багры для маленького Александра существовала только мать и существовал в домашнем обличии каток. Но я всё равно ценю тот день нашего мнимого знакомства в памяти больше всего. Александр ведь меня всё же заметил и единственный раз в моей жизни улыбнулся мне. Совсем маленький, похожий на меня самого мальчик, — Алина, наверное, никогда не сможет описать объём сожаления, слышимый ею в чужом голосе. Ей тоже искренне жаль. — Опять же он улыбался, держал свою маму за руку, а ещё на нём не было этих чёртовых, отвратительных, как мне кажется, перчаток, — Оллред тяжело вздохнул и секунду растирал ладонями лицо. Получилось почти до красноты. — Я честно не знаю, почему они появились, но произошло это сразу после нашей первой встречи. Я даже боюсь узнать, по какой причине он их носит. Думаю, мне сразу станет плохо. К слову о том, что на самом деле было дальше. Естественно, мне ничего не оставалось, кроме возвращения домой. Меня ждала работа, а не родной сын. Лучше не стало. Теперь я сходил с ума от того, что мы находимся на разных континентах, а он растёт без понятия обо мне. Я решил, что раз не могу ему помогать, то буду хотя бы навещать при первой же возможности. И да, с вашим появлением, — Альфред задумчиво склоняет голову, — мы часто бываем в Англии, но в большинстве случаев я не успеваю с Александром увидеться. С очередной поездкой — из раза в раз я видел, как мой ребёнок растёт и развивается, чего хотели бы многие, но после каждой я приходил домой и начинал плакать, — Старкова предельно уважает тех, кто не боится говорить о своих эмоциях и не стыдится их. От этого проникаешься теплом к человеку. — Не говоря уже о том, что меня он почти не замечал, Александр с течением времени становился всё более закрытым. Не проявлял никаких эмоций, но даже это не пугало меня так сильно как то, что он не говорил. Если задуматься, то можно задохнуться в ужасе от того, что твой сын не говорит в принципе. Если причины подобного у Багры были очевидны, то происходящее с Александром я страшился представить. И чем старше он становился, тем больше я мог буквально истерить по этому поводу. Это сейчас нам всем кажется данный факт привычным, но тогда обстановка вокруг ребёнка стала для меня кошмаром. Алина, — Альфред вновь сделал акцент, прикрывая глаза и чуть успокаиваясь, — однажды я стоял перед этой женщиной на коленях и умолял её хоть что-то мне объяснить, а после желательно нанять Александру специалистов, потому что это всё, — тренер вывел пальцем окружность на столе, — даже близко не было нормальным. Мне плевать на унижения, когда дело касается моего сына, но я всё равно ничего не смог добиться. Мог только наблюдать, как мой ребёнок растёт нездоровым, изломанным и безвыходно обречённым. Без шанса на другое существование. — Вы не пытались подать в суд? Имели полное право воспитывать сына, — как-то слишком неуверенно интересуется Старкова, пытаясь осознать хоть часть страданий двух окружающих её людей, но выходит с трудом. Она не уверена, что сама останется ментально здоровой, когда дослушает. — К сожалению, масштаб ужаса ситуации я осознал лишь спустя время. Александру было уже семь, если не ошибаюсь. Попытаться забрать его от матери и привычного существования было бы самой большой ошибкой в моей жизни, а на тот момент я их сделал уже достаточно. Я не хотел, чтобы он меня ещё и возненавидел, но даже здесь допустил просчёт, — Оллред коротко прокашлялся в кулак, после сложив руки на груди и потупив взгляд, будто что-то ещё осталось, но не для этого разговора. Былое нервное возбуждение спало. — Александр знает о том, кто вы для него? — без особой осознанности вновь пытается девушка, не зная, что и думать. Со стороны кажется, что безопасного выхода в столь трагичной истории и вовсе никогда не будет. — Багра единственно представила меня своим другом, когда я навестил их во второй раз, а он хоть и одним коротким взглядом, но мною заинтересовался. Я не думал, что Александр однажды догадается. Но, наверное, и здесь я просчитался. У меня появились подозрения, когда ему было восемь. Как минимум, Александр окончательно перестал меня замечать или противоположно слишком резко реагировать, делая всё, чтобы выказать презрение и собственную ненависть в мою сторону. Причём он очень изощрён в проявлении эмоций, поэтому не трудно догадаться, как глубоко меня подобное задевает, — Альфред останавливается, чтобы Старкова сама поняла причину того, о чём он говорит. — Восемь. Это, получается, когда… — цифры сами сложились в голове, догадаться было совсем нетрудно, даже подобное, скорее, было очень ожидаемо. — Да, когда я взял над вами опекунство, — удручённо закончил тренер. — Зачем ты вообще это сделал? Зачем взял нас? Даже если ты в его понимании был бы просто другом матери. Неужели не осознавал, что он всё равно узнает, и это изничтожит малейший шанс на нормальные отношения с сыном? — излишне негодуя, на одном дыхании проговаривает Алина, не понимая действий близкого человека. От собственного счастливого детства теперь становится тошно. Вся её память должна принадлежать другому человеку. Ему нужнее. Возможно, он точно был бы счастливее. — Не думай, пожалуйста, что я сделал подобное необдуманно. Твёрдо понимая, что больше детей у меня не будет — одного опыта хватило, я занимался тем, что умел лучше всего. Вами. Я уже говорил, что работа стала для меня спасением. Так вот перефразирую, я нашёл своё спасение в вас и одновременно увидел потенциал в данном мне тандеме. Это имело смысл, а что касается Александра, — у собственного опекуна Старкова слишком хорошо на данный момент видит все нервные тики, но с такой насыщенной жизнью они слишком оправданы. Хоть и хочется сказать — договаривай. — Было слишком поздно. Может, я рано сдался, но в любом случае я принял тот факт, что других отношения между нами никогда не будет. Окончательно он сформировался в моей голове когда сыну было девять. Я случайно застал его после вечерней тренировки и не мог поверить своим глазам. Я видел уже изнемождённых спортсменов, сам таким бывал, но… Когда я увидел прямо перед собой девятилетнего Александра, который еле переставлял ноги и периодически заваливался набок, не имя сил даже открыть глаза, я наплевал на всё, на руках донёс его до машины и уложил спать в своей гостиной. Он не сопротивлялся, поэтому я подумал, что нам удастся после поговорить, но Александр сбежал. Вот так просто, — учитывая, что видела сама девушка, она не удивлена, но шок и чувства близкого человека в то время она даже представить не может. — Что касается Багры, — весьма серьёзно и в значительно другой манере начал Оллред, — есть некая грань. То, что я тебе рассказал, это только то, что происходило на моих глазах, — в сознании Алины что-то перевернулось. — Что происходит между ними двумя наедине, я боюсь представить. Я не говорю прямо, что она ужасная мать. Просто со временем я стал замечать, что даже между ними не всё так гладко, как может показаться со стороны, — у Старковой перед глазами показался Морозов, несколько раз шарахнувшийся от её руки. Морозов, который не может ни к чему прикасаться. Морозов, который страдает паническими атаками от малейшего телесного контакта. Представлять, почему он вырос таким, не хотелось. Многие вещи надо пересмотреть. — Думаете, Багра его била? — девушка костяшкой пальца стёрла из уголков глаз слёзы. Контролировать себя уже не удаётся. Остаётся отдаться на волю эмоций и случая. — Кто знает, дорогая Алина? — Альфред редко её так зовёт, только в самых важных случаях. — Мне слишком тяжело гадать, как она с ним обращается. Одно понятно точно. Прости меня за эти слова, но не сделав аборт, эта женщина обрекла живого человека — своего ребёнка на большие муки, которые вершила своими же руками. Она изломала его, чтобы сделать нечто совершенное, потому что не смогла погубить своё прежнее отношение к фигурному катанию. Багра вырастила из него несомненно гения на льду, и равных ему никогда не будет, а знаешь почему?  — Старкова лишь отрицательно покачала головой. — Потому что ни одна мать не подвергнет своего ребёнка такому, просто чтобы вырастить из него нужный ей самой механизм. Я видел слишком хороший другой пример материнской заботы. Багра тоже особенная, но лучше бы никогда таковой не являлась. И сделала она это всё не из своей или его страсти к фигурному катанию, а из собственной гордыни. А я позволил ей подобное, чуть ли не флаг в руки вручил. И хорошо, что история этого никогда не узнает. Всем же будет лучше, — мистер Оллред впервые после начала этого разговора расслабился, осев по спинке кресла. — Забавно… Когда мы появились друг у друга в жизни, я пересмотрел своё отношение к фигурному катанию и стал тренером парников, чей подвид спорта никогда не понимал, а Багра, излюбившая во время карьеры парное катание, воспитала невероятного одиночника. Причём тренер из неё вышел талантливее, чем из меня, — на усмешку опекуна девушка сказала лишь: «не говори так». — Смешно, но, как ты заметила, она одна его и тренирует, но нигде не числится. В мире спорта её уже давно не существует, а Багра при этом вырастила известнейшего чемпиона современности, дав ему свою настоящую фамилию, о которой никто и не знал. На самом деле, я уже, правда, ни в чём не уверен. Если говорит честно и вспоминать вчерашнюю ситуацию, когда Александр захотел исполнить поддержку с тобой, я не думал соглашаться на эту авантюру. Но что-то в нём было не так. Он был слишком решителен что ли, и я ему поверил. Алина, — девушка собралась и постаралась сесть удобнее, внимательно слушая и уже игнорируя усталость. В этой сфере Альфред точно знает, что говорит, — такие поддержки не исполняются просто так по щелчку пальцев. Это надо уметь и практиковать регулярно. С недавних пор у меня появляется всё больше вопросов к Багре и самому Александру. — Он, получается, с вами ни разу не разговаривал? — Старкова боится представить, какое количество боли это доставляет человеку напротив, ведь он с плотно сжатыми губами отрицательно мотает головой. Станет ли её тренеру легче, если Алина расскажет о своём общении с Александром? Скорее всего, только хуже. — Я знаю точно, что он говорит. Просто не хочет или делает назло, если дело касается меня. В остальном я не знаю звучание его голоса, да и вообще что-либо о нём. Правда, — Альфред поистине тепло улыбнулся, даже девушке рядом стало комфортнее, — кое в чём я уверен. Александр умён, даже слишком для нашего понимания, и необъяснимо хорошо чувствует окружающих его людей и обстановку вокруг. Понимает то, что зачастую не даётся другим. И этого у него не отнять. Я знаю, что он даже со своим обострённым чувством справедливости — хороший человек, с которым случилось слишком много плохого. И я безмерно горд, что хоть и лишь биологически, но я его отец. Отец человека, безмерно любящего лишь две вещи, — страну, за которую тот выступает, и дело, которым живёт. Пусть у него и никогда не было выбора. — Вы ведь знаете, почему он здесь, не так ли? С самого начала это не было просто безумным желанием Морозова приехать сюда, — Старкова чуть сощурила глаза, ей как никогда хотелось поддержать близкого человека, но кое-что всё ещё не даёт покоя. Если Александр так предан своей матери, то Алина даже в своей голове боится озвучить причину, но которой Морозов находится рядом с ненавистным ему отцом. И почему разговаривает с пространством, когда рядом никого нет. — Потому что я предложил ему приехать, — Оллред отвёл взгляд, о чём-то размышляя, — несколько дней подряд стоял у него на пороге, а поговорить смог только в… — тренер девушки осёкся, прикусив губу. Она просила его не касаться фигуриста напрямую, он этого и избегает. Видимо, по своему желанию тоже. — Я лишь предложил. Сказал, что я всегда буду здесь, если он захочет приехать. — Насколько же должны быть безвыходными обстоятельства, чтобы вы решили подвергнуть родного сына такой пытке. С моей точки зрения, в данной ситуации вы не лучше Багры, — проговорила Алина глаза в глаза не ожидавшему опекуну. Лицо последнего подёрнулось удивлением в такой громкой реплике и непониманием, но Старкова всё равно собиралась пояснить. — После, видимо, тяжёлой жизненной ситуации вы позвали и так не здорового, как вы сами считаете, ребёнка туда, где он окружён клеткой из собственной боли и беспомощности. Позвали, фактически, чтобы Александр здесь внутренне умирал. Вы буквально предложили ему тренироваться с теми, кого он должен всей душой ненавидеть. Вы хоть представляете, как часто мы с Малом обсуждаем счастливое времяпрепровождение с вами? — не собираясь останавливаться, на автомате спрашивает девушка. — И каково ему это всё слышать? Росшему в четырёх стенах ледового дворца в Англии каково осознавать, что мы раз в месяц приходим к вам домой спокойно пить горячий шоколад с вафлями, после разговаривая ни о чём? Факт его детства не изменить, но ты, Альфред, мог нас хотя бы предупредить. Я боюсь представить, в насколько сильном Александр находился отчаянии в Англии, раз согласился на подобное отношение к себе, — Алина прекрасно знает, он их не ненавидит. Слишком хорошо понимает, что они в этом не виноваты, но всё равно утрирует для красочности. — Я думал, что с вами ему будет лучше, — Старкова подняла руку в давно изученном жесте. Нет смысла продолжать. — В заключении, я хочу, чтобы вся упомянутая здесь информация осталась в этой же комнате. Она может дойти до Мала, но не более. Про самого Александра я вообще молчу. Да и, скоро нам думать об этом не придётся. У меня есть некоторые основания полагать, что его заинтересовала твоя ситуация с олимпиадой, так что просто жди, дорогая Алина.