Соткан изо льда и тени

      В тревожно прошедшую ночь не спал, видимо, никто. Альфред проводил зевающую Алину до общежития, потому что время поздней ночи едва близилось к рассвету, но уснуть она так и не смогла. Слишком много предстояло переосмыслить, а на отлагательства полагаться не приходилось. С утра Старкова выглядела хоть и не хуже всех, но со своими белыми волосами, слишком явными синяками под глазами и осипшим голосом всё равно походила на живого призрака. Мал, как и догадывалась девушка, если и спал, то беспокойно, ворочаясь большую часть ночи, поэтому бодрым не выглядел точно. Скорее, потрёпанным и расстроенным произошедшим вчера чуть больше, чем стоило. Юноша даже не пытался никого задирать из-за собственного бессилия. От перенапряжения вообще никто трогать друг друга лишний раз не хотел. В коллективе это легко может закончиться бессмысленным скандалом, вызванным лишь внешними факторами. Мистер Оллред не выглядел после их с Алиной разговора разбитым или вновь потрясённым, но на тренировку пришёл заметно поникший, держась в поведении только за то, что здесь в спортивном комплексе он первостепенно тренер. Александр соответственно лучше всех не выглядел точно. Скорее, более уставшим и не выспавшимся, чем обычно. А в своей манере кататься с закрытыми глазами и вовсе походил на человека, спящего на ходу. Оретцев из-за этого несколько раз прерывал прогон элементов, переживая за то, что они могут столкнуться. Как минимум, трое из них хорошо понимали состояние друг друга, поэтому жаловаться не приходилось, хоть и тренировки по таких обстоятельствах оказываются менее действенными.       Оказавшись под утро в кровати, Алина попыталась проанализировать всё, что запомнила и успела узнать. Могли ли они с Малом в детстве стать очередным неудачным опытом своего тренера? Шанс всё-таки был велик. Неужели дело тогда только в отношении? То есть с родным сыном Альфред справился хуже, казалось бы, некуда, а с двумя подопечными спортсменами всё получилось отлично? Да, они младше на три года, да, им уже было по пять лет, когда Оллред их нашёл, но разве Александр на самом деле не заслуживал всего этого? Пара зовёт до сих пор тренера «папой», а его «настоящий» ребёнок за всю жизнь ни разу не произносил это слово. Знает ли он подобные обращения вообще? Разумеется, у него с самого рождения была мать, но чего ребёнку это стоило? Себя самого. Собственного я, которое могло бы быть совершенно другим — живым, счастливым и настоящим. Задумывался ли тогда Альфред над реакцией сына, когда до того дойдёт информация об опекунстве? А если бы обстоятельства сложились много хуже, вылившись в трагедию? Девушка даже представлять не хочет, тяжело вздыхая в своём бессилии. Она и её партнёр были и будут друг у друга, а что есть у Морозова? У него нет даже себя. Алина с самого детства боится монстров под кроватью, но они ей чужие. Их не страшно прогнать и их легко бояться, но каково бояться самого себя? Своих близких, своего детства. На месте фигуриста девушка бы не решилась засыпать совсем, зная, что родной человек может нанести глубокую рану. Казалось бы, они все заслуживают лучшего, но Александру требовалось хоть немного больше с самого начала. Ребёнку, который не был ни в чём виноват и никому не был обязан. Ребёнку, который именно тогда нуждался в простых человеческих тёплых чувствах со стороны взрослых, а сейчас его уже, как кажется многим, не спасти. Правда, даже представление о последнем сломали, существует оно только для окружающих. Осознаёт ли сам Морозов, что его жизнь не должна быть такой? Или он действительно с самого рождения захлёбывается в непонимании окружающего мира, просто потому что его не учили с ним взаимодействовать.       О какой личной жизни в этом сезоне можно задумываться, когда вокруг подобная обстановка? По крайней мере, им надо собраться и малейшим образом прийти в себя, чтобы стать более дееспособными. Тем более, после истории о трёх уничтоженных судьбах и карьерах чувствуется отвращение от одной мысли, что девушка может допустить похожие ошибки. Мал и сам это однажды поймёт. А первое место в отсутствии единения друг с другом легко ускользнёт прямо из-под коньков. Старкова этого не допустит, не в этот сезон, когда обстоятельства складываются столь странным образом. Алина не может сказать, что победа в серии Гран-при или на чемпионате мира для неё менее важна, чем Олимпийское золото, но и сравнивать данные понятия грубо и бессмысленно. Она искренне стремится к первому после ничтожного серебра в прошлых сезонах, но и Олимпиада имеет лично для неё не меньшее значение. Спортсменка уже сомневается, что обещала победу нужному человеку, но тогда она пообещает снова — самой себе. Старкова всё ещё может быть первой, даже если для этого придётся грызть лёд зубами. Эта мечта следует за лучиком света тенью, и тот не может коснуться своего отражения. Но Александр в своём роде тоже тень — самая плотная и глубокая из тех, что видела в своей комнате девушка, но она прекрасно знает, что Морозова можно коснуться. Хотя бы ощутить мягкость его волос, создающих шлейф чёрного пламени за фигуристом. Да, он обжигает своим холодом, но на любой холод найдётся своя тёплая рука. Алине невольно вспоминается Альфред, который поистине заинтересованно следил за мужским фигурным катанием, так безумно стремился попасть на предыдущую Олимпиаду — первую в жизни сына. Всё постепенно встаёт на свои места по понятной причине.       Старкова не отреклась от своих слов и планов. И теперь она точно понимает, что выбрала верного человека. Да, с Александром сложно, но не менее интересно. Да, за самого Александра страшно, но страх этот будоражит, а не вызывает скорбящую жалость. Никогда не угадаешь, чем можно задеть фигуриста, а от чего он улыбнётся, но в подобном есть свой смысл. Возможно, никто просто не пытался настолько хорошо узнать Морозова, все отпускали руки, не понимая, что у этого человека тоже есть чувства. С ним можно и нужно общаться, но по-своему. Алине тяжело представить, что фигурист всё прошедшее время до этого сезона провёл в личном заключении на катке, не покидая Англию и тренируясь у собственной матери. Это объясняет многое, но звучит ужасающе, особенно когда задумываешься о причинах, которые могли заставить мужчину покинуть родную страну и тренироваться в одиночестве. Александр скрыл от общественности всю личную жизнь и в его ситуации истинно правильно сделал. Наверное, в тяжёлое время это даёт ему хоть какое-то — малейшее чувство безопасности. И Старкова ему теперь совсем не завидует, не тогда, когда знает историю детства, пусть и в ничтожных подробностях. Она видела всю эту отчаянность, боль, весь тот ужас и отчасти страдания в одиночнике с самого начала. И задаться бы вопросом, почему не видят другие, но девушка и так знает ответ. Как сказал бы Морозов: «видит тот, кто хочет видеть». Теперь уже очевидно, вместе их тренировки изначально поставили специально. И почему они не подписывали эти странные подписки о неразглашении тоже становится предельно ясно. На удивление, Александр их не ненавидит из-за своего отца, он им интуитивно странным образом доверяет. А может, действует на свой страх и риск. И как же отчасти забавно, что изначально Алина думала (как и, наверное, все), что Морозов ничего не смыслит в парном фиде их спорта. Но это всё ещё остаётся тем, о чём он заговорил с ней в первую очередь. Тем, после чего Александр без особых трудностей исполнил довольно сложную поддержку. И тем, что лучше всего умела Багра. И Старкова не хочет представлять, как фигуристу все эти знания и умения передались.       Даже из-за ломоты во всём теле и небольшой утренней температуры на фоне стресса Алина не стала упускать возможность прийти чуть раньше на тренировку и позаниматься с Морозовым в излюбленной уже тишине — так необыкновенно желаемой сейчас. Разговаривать не хотелось. Тем более, Александр выглядел более задумчивым, чем обычно. Тревожить в своих мыслях его не хочется, когда он выглядит так, будто продумывает в своей голове идеальный план действий — самозабвенно. В последнее время девушке нравится повторять за ним некоторые элементы, и всё ещё глупо думать, что фигурист этого не замечает. Странно, если задуматься, на этой арене впервые, наверное, за всю жизнь у него есть покой и чувство, скорее, душевной безопасности. Здесь его не тронет даже собственная мать, но легче ли ему от этого? Старковой нестерпимо кажется, что нет. Даже к плохому, к сожалению, привыкаешь. И жить без него уже не можешь. «Добром это не кончится. Мне почему-то не хочется верить, но, скорее всего, Александр заинтересовался твоей ситуацией с Олимпиадой. Так что жди, дорогая Алина» — звучало со слов Альфреда весьма убедительно. Хотелось бы, чтобы кто-то пришёл и решил все формальные проблемы удобным способом, но девушка и сама осознаёт — это не должен быть Морозов. Ему бы этот сезон, наверное, пережить, а не помогать почти чужой спортсменке, которая может с его точки зрения никаких надежд на победу и не подавать.

🌒

      Из множественных размышлений, которые за последние дни не давали нормально существовать, вывел беспорядочный стук в окно. Неприятный и резковатый звук, отчего Старкова даже на секунду испугалась. Хочется отрешиться от всего живого и хоть несколько часов пожить в тишине и спокойствии. В этом она определённо в особенности сейчас понимает Александра. Подняться получилось только со второй попытки, по телу прошёлся озноб — остаток от утренней температуры и следствие уже прохладных ночей. За единственным окном у изголовья кровати непроглядная темень, нарушаемая лишь тусклым светом огней города вдалеке. Хорошо, что в комнате как и всегда включён ночник, иначе, вглядываясь в темноту с высоты второго этажа, девушка бы не совладала со своими страхами. Ей бы вновь испугаться — сделать хоть что-то, закричать — позвать на помощь, на трясущихся ногах побежать к Малу или и вовсе отшатнуться хотя бы от стекла, а не пытаться рассмотреть ещё более тёмный на фоне ночи силуэт с такого расстояния. К сожалению, лица за, наверное, капюшоном не видно. Хоть кусочка кожи тоже. Хочется не ошибиться, отчего Алина улыбается своим мыслям и, с улыбкой отстранившись от окна, накидывает на плечи плед. Она уже видела его в данной обстановке. «Как старомодно, но вы, оказывается, романтик, мистер Морозов» — звучит аристократично и, в первую очередь, до безумия наигранно, но где-то глубоко греет душу. Этому человеку труднее, видимо, взять номер телефона, чем прийти к чужому дому около полуночи и кидать в нужное окно камешки. Вот «смеху» другим будет, если Старкова ошиблась, и за несколько минут вышла к какому-нибудь маньяку прямо в руки.       Старкова, стараясь никого не разбудить скрипучими полами в общежитии, легко миновала пропускной пункт и попала в холод едва осенней ночи. Всё тело пробирает ветром, когда она ступает чуть дальше и замечает на ближайшей стоянке знакомый автомобиль. Интересно, что бы делал Александр, если бы девушка, как и все нормальные люди, спала в это время? Она старается не сильно хлопнуть дверцей и усиленно пытается не дрожать, но выходит не очень, потому что неприятно, но в машине даже холоднее, чем на улице. — Серьёзно, камешки в окно? — на одном дыхании спрашивает Алина, поворачиваясь к лишь немного, как ей кажется, знакомому человеку. В автомобиле свет создаётся только многочисленными огоньками синеватого цвета, но ничем больше. Без деталей — в темноте она всё ещё может видеть исключительно силуэт, в котором едва ли можно различить лицо за тенями капюшона. Выдают глаза. Они бликуют почти белым цветом слишком ярко, как и волосы девушки в боковом зеркале. Вокруг неудивительно ни звука. Один из них, наверное, и вовсе не дышит. Здесь не страшно — осознание теплится рядом. Хоть и, конечно, обстановка по-своему завораживает. — А тебе не нравится? — лишь чуть помедлив, спрашивает Морозов, двумя руками стягивая капюшон. Его волосы приметно рассыпаются по подголовнику, а голос в тишине ночи под не заметный шум приборов и города кажется ещё более хриплым и рваным. Его белая кожа хорошо различима, чего не скажешь о картине в целом. Мужчина нажимает кнопочку на потолке, отчего салон мгновенно озаряется тёплым жёлтым светом. На нём то же знакомое худи, те же брюки, что и несколькими днями ранее, те же потрёпанные кеды и перчатки. Смешение стилей выглядит необычно. — Всё нравится. Стучи, когда хочется, главное, окно не разбей, — Старкова тихо посмеивается, отводя взгляд и удобнее устраиваясь на холодной ткани сиденья. На фоне Александра в своей пушистой пижаме, тапочках и с пледом на плечах она выглядит забавно, но не будет же она спать в уличной одежде ради таких случаев. Лицо у фигуриста даже немного смущённое, будто он ожидал совершенно другой реакции, а его предположения обманули сами себя. Оба спортсмена сидят полубоком и опираются спиной на дверцы, словно действительно думая, что расстояние способно их защитить. Им не надо спасаться друг от друга, просто у одно из них — понятно для другого, это своеобразная защитная реакция в замкнутом пространстве. — Только как ты узнал, какое именно окно тебе нужно? — Я, — Морозов с пару секунд помедлил, слегка озадаченный вопросом. Он делает так всегда, когда ответ в его понимании слишком прост, а вопрос не имеет особого смысла. Алине не трудно заметить, многие слова с её стороны вводят его в ступор, будто Александр действительно не ожидает, что кто-то может вести себя по-другому, рассуждать иначе и хоть малейшим образом обращать внимание на его особенности, учитывая их в общении. Излишний недостаток опыта. Или достойных людей в жизни. — У вашего тренера на столе лежит памятка с вашими данными. «Ваш тренер». Неудивительно, но всё равно где-то в глубине души задевает. Не девушку, а её отношение к Альфреду Оллреду. Если бы она не знала всего, то и не обратила бы внимания, но теперь это слишком бросается в глаза, как и поразительная внимательность к деталям со стороны человека рядом. Как много он способен замечать, если ему это действительно важно? — Почему не спишь? — вновь спрашивает Морозов, видимо руководствуясь включённым в комнате светом. Он в тот же момент неожиданно протягивает руку к панели управления и значительно выкручивает колёсико климат-контроля, чтобы сделать теплее, а после меняет направление всех дефлекторов, поднимая их к потолку, чтобы холодный воздух не шёл прямо на них. В своих мыслях Старкова считает, если после этого кто-то скажет, что Александр не замечает ничего вокруг себя и не умеет проявлять уважение, малейшую поддержку и заботу, то её, наверное, придётся оттаскивать от данного безумного человека силой. Как минимум, мужчина явно одет теплее, и ему не так холодно, но Алина очевидно мёрзнет, хоть и не жалуется. По ногам бежит тёплый воздух, и сказать бы сейчас спасибо, но выходит лишь неуверенно кивнуть в благодарность. В словах здесь не нуждаются. Вопрос Морозова звучит неестественно, словно общение ему действительно даётся с трудом, когда дело не касается фигурного катания. — Бессонница ещё, наверное, с сиротского приюта, — пожимает плечами девушка, — я редко сплю достаточно хорошо, — для Старковой собственное недосыпание с самого детства достаточно обыденно. Главное, что на привыкший организм никак не влияет. Она периодически даже не замечает последствий — неприятного недомогания и серого внешнего вида. Чего не скажешь об Александре, который в её присутствии хоть и выглядит собранным, но не пытается казаться вдохновлённым и бодрым. Если задуматься, он вообще никогда таким не выглядит, разве что на льду создаётся впечатление лёгкости и единения с самим собой. Вряд ли Алина получит ответ на следующий вопрос, но почему бы банально не попытаться? Даже если фигурист заканчивает свои тренировки после одиннадцати вечера, то всё же около часа он мог бы уже спать. — Почему ты в такое время не отдыхаешь?       Александр смотрит на неё так, будто поведение девушки кажется ему всё ещё чем-то удивительным. Словно он и правда не ожидает, что кто-то может просто по-человечески интересоваться его самочувствие, а к хорошему и вовсе привыкать не хочется. Или маловероятно, но до лёгкого непонимания он считает подобное глупым. Поджимая губы, фигурист заметно хмурит лицо, но, моментами обдумывая что-то, выглядит искренне заинтересованным. Как же Старковой искренне жаль, что, давно привыкнув к плохому, человек начинает удивляться простым вещам. Но и ей сложно обманывать своё «я», подобным образом она бы тоже не стала вести себя с каждым встречным. — Я однажды тебя видел, — начинает Морозов, поворачиваясь на сиденье всем корпусом в сторону Алины, чтобы опереться спиной на дверцу машины. Приложившись к ней минутами ранее, девушка и сама знает, насколько там холодное стекло у окна. Такое, что обжигает шею. И когда мороз, который столь сильно отталкивает парницу, стал её так интересовать в разнообразных проявлениях? Она только сейчас замечает, что руки мужчины спрятаны в карман толстовки, а в новом положении некоторые вьющиеся прядки спадают ему на уши, лицо и особенно глаза, отчего фигурист часто моргает. У Старковой волосы тоже распущены, но держаться благодаря пледу на плечах, пока она и сама не замечает, что в нём уже нет смысла, — спортсменка постепенно согревается. — В позапрошлом сезоне награждение на чемпионате мира проходило в один день. Церемонии шли одна за одной, мужское фигурное катание шло последним за парным, поэтому, когда вы стояли на пьедестале, мы уже находились в зоне ожидания, — конечно, Алина помнит этот день. Ей не хотелось что-то скрывать, она искренне плакала от своей неудачи, зная, что могла бы стоять на ступеньку выше. Так продолжается уже два года подряд. Странно сейчас понимать, что тогда по неведомой причине на неё смотрел Александр, но в данный момент это не имеет, наверное, никакого значения. За исключением того, что тогда он их знал, исключительно как людей, над которыми его близкий человек взял опекунство. — Другие бы радовались, что взяли серебро, взяли хотя бы бронзу, вообще вошли в пятёрку, а ты выглядела искренне несчастной. — Это правда так смотрелось со стороны? — Старкова на короткий кивок только совсем не выразительно усмехнулась — самой себе. Даже Мал тогда считал иначе, пока она ему не сказала прямо об истинной причине собственных слёз. — Надо же, в новостных статьях писали, что я невероятно счастлива, — последние слова девушка пропела в натянутой улыбке. Наверное, Морозов действительно чувствует больше многих. В медицине есть закономерность, что, когда человек лишается того или иного органа чувств, у него обостряются другие. Наверное, с Александром однажды произошло что-то подобное. Ему не хватает социализации и развитости в психологическом плане, зато он отлично чувствует всё происходящее вокруг — не похоже на остальных. — Окружающим всё равно, что ты чувствуешь на самом деле, — Алина даже прикусила губу, удерживая себе от накатившей грусти, способной смести без остатка, если ей поддаться. Одно дело, если бы подобное сказал кто-то другой, совершенно противоположное, если это безэмоционально сказал Морозов. — Почему ты хочешь на Олимпиаду?       Вопрос звучит неожиданно и даже отстранённо. Соответствующе Алина ловит себя на мысли о том, насколько тяжело даются слова, когда рассуждаешь, сталкиваясь взглядом с узорчатым кварцом в глазах другого человека. Правду говорят, как в душу смотрит. Можно порезаться, если будешь неосторожен, и утонуть, захлебнувшись, если забудешься. — Я не могу сказать, что это менее значимо, чем победа в финале Гран-при или золото на чемпионате мира. Просто одна цель стоит перед тобой, когда ты становишься лучшей среди многих. И совершенно другая, когда представляешь не только себя самого, а целую страну, — Старковой, если говорить честно, нравится рассуждать о подобных вещах рядом с Александром. Он слушает, вникает слова и, видимо, хочет понять её точку зрения. Девушка же знает, что её не осудят и не высмеют. — Ты становишься ответственным не просто за своё положение в турнирной таблице, а за большое количество людей, которые в тебя верят. Этот год должен был бы стать ещё более трудным, потому что я ставила перед собой обе цели, но, как оказалось, — Алина криво усмехнулась, посмотрев себе под ноги, — мне упростили задачу банальные бумажки. Даже смешно.       Морозов ещё около минуты рассматривал её, обдумывая что-то у себя в голове. Молчал и едва ли двигался, редко дыша. И казалось бы, его совершенно не волнует, что девушка перед ним в пижаме, хотя Старковой не стоит подобному удивляться. Она сама сказала, так и должно быть. В один момент Александр потянулся к бардачку, наклоняясь достаточно близко, чтобы Алина при желании смогла коснуться его спины, шеи и головы. В следующее мгновение ей протянули несколько файлов с документами, а мужчина стремительно вернулся на своё место. В глаза бросилась эмблема ИСУ в уголках страниц, а на некоторых листах ещё и эмблема МОК. Сначала шло перечисление регламентированных указаний и нормативов, которые спортсменка и так знала, после шло, видимо, ответное письмо. Вначале стандартные для официальных тем фразы приветствия, адресованные «уважаемому Александру Морозову», после конкретная фраза, где проскользнуло собственное имя: «Отвечая на ваш вопрос, хочу сказать о том, что Алина Старкова, выступающая под флагом Великобритании, может быть рассмотрена комиссией для участия в Олимпийских играх нынешнего сезона (в категории: «Парное фигурное катание»), если найдёт квалифицированного организацией ИСУ партнёра, выступающего под тем же флагом и не уступающего установленным критериям, и перед заседанием по составу сборных представит короткую программу (или её основу), набрав в паре необходимое количество баллов по действующей системе оценивания. Последнее будет установлено позже. На обдумывание и реализацию данного процесса у вас есть больше месяца до указанной ниже даты. Вынесенное решение не нарушает установленные регламенты и одобрено президентами ИСУ и МОК. Исполнение данного процесса никак не ограничивает работу спортсменки и её утверждённого ранее партнёра в текущем сезоне».       Девушка ещё несколько минут вглядывалась в строчки, печати и подписи, которые начали подплывать, когда глаза бесконтрольно стали важными. Алина зачем-то прикрыла рот руками, стараясь дышать ровно и шмыгать носом. Хотелось откровенно расчувствоваться. Вопрос слишком очевидно являлся своеобразной проверкой. Критерий — искренность ответа. Никому не хочется, чтобы собственные силы были потрачены впустую. — Почему они дали разрешение? — спросила она тихо, не желая поднимать заплаканные глаза и не зная, о чём в такой момент говорить, будто стесняясь своей реакции. Всё не может решаться так просто, Старкова в это не верит. Иначе бы Альфред давно что-нибудь придумал. В сказки не хочется верить, там тёмный принц никого не спасает. — Выгода, — коротко ответил Александр, после не издав ни звука, словно и не ждёт ничего другого. С ним легко. Он вообще ничего не требует, хотя во многом нуждается. — Выгодны три первых места, особенно — победитель. Даже если я первая претендентка от Англии, какой шанс, что с кем-то в паре я смогу занять хотя бы третье место? — Алина ловко собрала все документы, после смахнув влагу кончиками пальцев и не зная, как вообще реагировать на шанс, который ей предоставили вместе с возможностью решать, что делать дальше. Больше всего её восхищает, что со своей жизнью Морозов вырос действительно хорошим человеком. Несчастным, изувеченным и всего немного живым. А пока большинство его считает эгоистом, живущим исключительно ради своей «шедевральной» карьеры, он переступает через себя, не боясь обратиться в столь высокопоставленные для них организации, просто потому что те будут с ним считаться. — Они в большей степени полагаются на партнёра, которого ты выберешь. Анкеты подходящих в другом файле, — вытащив листы, Старкова обнаружила, что их всего три, хотя это и неудивительно. Первые два ей едва знакомы, выходит лишь перелистнуть страницы, а вот на третьем рука невольно замирает. Теперь понятно, МОК хочет, чтобы спортсменка выбрала конкретного партнёра, у неё просто не будет выбора. — Мал бы сказал, что это невозможно, — один бы знакомый ответил «маловеротяно». Ей до странного неприятно думать, какое количество собственных сил стоит за последней анкетой, не хочется знать, какой объём скрывающихся и до сих пор истощающих страданий кроется за все этим, какое количество простой в понимании, но ужасной боли… Это невозможно только потому, что никто в здравом уме на такое не пойдёт, в чём-то мистер Оллред прав. Не думать бы о всём этом, а просто воспользоваться шансом, но Алина так не может, не с этим конкретно человеком. По причине, которую озвучивать и признавать нет желания, ей это поистине стало важно. Слишком, наверное, быстро. Велик шанс нечаянно оступиться и стать второй Багрой в жизни фигуриста. А если он сам может себе подобное позволить, то она имеет полное право хотя бы узнать причину такого отношения к себе. — Почему?       Выходит только неуверенно поднять наверняка красные глаза. Взгляд напротив приводит в чувство, в нём нет чего-то лёгкого и светлого, одна только может искриться надежда там, где ей ещё осталось место. Ответа не последовало, но и вопрос не был корректен, правильнее бы было: — Откуда у тебя желание это всё делать? — Моя мама, она… — Старкова не знает, что произошло первее, всё-таки она осознала то, о чём начал говорить Александр, отчего получилось только задержать дыхание. Или осознал он сам. Мужчина лишь вздохнул и отвернулся к лобовому стеклу, продолжая неуверенно и почти шепча, но нисколько не сомневаясь в своих словах. — Закончила карьеру в предолимпийский год. Из-за меня. Это было её мечтой, возможной к осуществлению, если бы не появился я. Твоя могла бы осуществиться, если бы ваш тренер изначально заявил вас от Америки, забыв про гордыню, привязанную к Родине.       Алине как никогда хочется знать, что она сама изначально не напоминает Морозову Багру, о чём противоположно говорил Альфред. Ей и вовсе противно от того, что «эта женщина», как называет её тренер, видимо, воспитала сына в осознании вины за то, в чём ребёнок и близко не был виноват. Дело в любом случае, скорее, совершенно не в этом. В обоих описанных Александром случаях он считает причиной появившихся проблем своего отца, слова о котором даются с особым пренебрежением. Хотя сам выглядит более, чем виноватым, прислонившись головой к окну со своим пустым взглядом, являя фарфоровую кожу сечёного профиля в тёплом свете. Девушка с полной осознанностью оставила документы на коленях и чуть вытянула руку, чтобы движения не выглядели слишком резкими. Морозов не дёрнулся или сделал упомянутое незаметно, но и внимание от её руки, приблизившейся к собственной голове, не отвёл. В мышцах белоснежной шеи и плечах, скрытых толстой тканью толстовки, всё равно появилось напряжение. Он привычно закрыл глаза и шумно выдохнул, когда Алина коснулась мягких волос у самого уха. Она уже делала ему хвостик и сейчас подобное, как средство сконцентрировать чужое внимание на более отвлечённых вещах, не должно стать проблемой. Старкова собрала несколько густых локонов и завела их за ухо (кончик которого порозовел), заметив деталь, упущенную множество раз из внимания. У Александра проколоты уши, но серёжки он очевидно не носит. Без дрожи в собственных руках выходит только несколько раз провести костяшками по волосам за ухом, а после несильно потянуть, пропуская локоны сквозь пальцы, за несколько прядок у самой шеи. От неожиданности, девушка сама чуть не вздрогнула, когда Морозов вновь повернулся к ней лицом, а его голова фактически легла в её ладонь, заключённую у подголовника. Только теперь Александр на неё уже смотрит и взгляд не отводит, выглядит так, словно ожидает подвоха или обмана. Последнее злит. Человека легко приучить к плохому, как много надо, чтобы научить видеть хорошее? Продолжая разбирать кончиками пальцев волосы, Алина быстро осознаёт. Мужчина может и дёргается обычно от рук, но, как ни странно, ему явно нравится, когда его гладят по голове, как бы смешно это не звучало. А закрывает он глаза лишь для того, чтобы продлить эти мгновения в кажущейся сказочной безмятежности. — Ты не виноват в ошибках других людей. И тем более не обязан нести за них ответственность, — Старкова рада, что на неё сейчас смотрят. На немного заплаканную, в пижаме и укутанную в плед, странно для окружающих, но комфортно для них самих, гладящую другого человека по голове. Может, от последнего лучше отложится в его памяти. Тяжело будет объяснить что-то тому, кто вырос на самогнетущих мыслях, но Морозов хотя бы слушает. Возможно, пытается понять. — Я искренне благодарна за одну возможность, но я не могу тебе позволить действовать так из желания искупить чужие неудачи. Ни мне, Александр, — с её уст это звучит предельно нежно, хоть и подобно ему тихо. Алина нечаянно касается чужой мочки уха, а после и шеи. Тяжело сказать, кто нервничает больше. Морозов коротко сглатывает, но не пытается отстраниться. Девушка рада хотя бы тому, что его руки не дрожат в отличие от её собственных. — Ни кому-либо другому ты ничего не должен. — А если я сам этого хочу? — спрашивает он почти сразу, не отводя взгляд. Ладонью легко почувствовать, что мужчина всё-таки чуть дрожит, но уверенности не теряет, пропуская чужие слова через себя. И смотрит внимательно сквозь жалкий метр воздуха, в котором холод исходит исключительно от него одного. — Тогда нам остаётся только надеяться, что мой, — подчёркивает шутя, — тренер согласится на эту авантюру. А тебе стоит подумать о том, что работать с ним и со мной придётся намного больше, — ни о чём думать совершенно не хочется. Только сидеть вот так, радуясь очередной маленькой победе.

🌒

— Вы оба явно перегрелись или посходили с ума, а Оретцев, я так понимаю, вас поддержал, — Альфред едва не ударил кулаком по столу, еле удерживаясь в ироничной усмешке и собственном негодовании, смотрит на свою подопечную и сына так, будто действительно видит прямо перед собой двух сумасшедших.       На столе перед ним лежат те же бумаги, что вчера находились в руках у Старковой. Она в ту же ночь разбудила Мала, чтобы услышать его мнение по поводу сложившейся ситуации и будущих возможностей. Партнёр даже сонный был искренне рад, что у Алины есть подобная перспектива, хоть и способ её получения его слишком заметно расстроил. Тем не менее он согласился поддержать девушку. На это решение ушла добрая половина ночи. Скорее, больше потому что они обсуждали предмет того, чего самой фигуристке это всё будет стоить. За некоторое время до этого, перед тем, как уйти, Алина просидела с Александром в странном из-за компании тепле ещё минут десять, молча, глаза в глаза, подобрав ноги под себя и продолжая гладить его по волосам. Под конец даже могло показаться, что они оба так и уснут, но Морозов не закрывал всё это время глаза, а девушке надо было хоть немного выспаться в нормальных условиях. — Алина, я прекрасно понимаю твоё желание и здоровое стремление, но какое время у нас остаётся на всё это? — Оллред развёл руками, он выглядел неуравновешенно озадаченным и обеспокоенным сразу за двоих. — На то, чтобы найти партнёра, подготовить хоть какую-то программу с незнакомым человеком неизвестно какого уровня. Кстати об этом, где ты вообще найдёшь партнёра в начале сезона? — тренер девушки ещё не рассматривал подготовленные анкеты. Точнее, одну конкретную. Старкова протянула их прямо в руки, не зная, какой реакции ожидать. Они с Александром сидят прямо перед чужим столом, но если один — совершенно безучастно, будто к собственному разочарованию ожидания следующей реакции, то другая — просто надеясь на одно лишь одобрение. — И с каких пор ты, Александр, квалифицированный парник? — наверное, не поддельный интерес мужчины перекрывает только желание того, чтобы сын сказал хоть слово. Станет ли ему легче от услышанного? Знает лишь сам фигурист. Но за прошедший вечер Альфреду всё равно ничего не удалось добиться. Он только сидел в немом шоке, как и Алина, когда Морозов положил на стол всевозможные сертификаты и подтверждения о квалификации, позволяя остальным рассматривать бумаги. Да, это оправдывало то, как фигурист одиночник легко недавно исполнил поддержку, но никак не объясняло причину того, почему эти документы у него вообще имеются. Отчасти Старкова до сих пор не уверена в действительности этого плана. Ей надо спросить у Александра, как он планирует всё это реализовать, едва справляясь со своими паническими атаками. И вообще хотя бы узнать причины последних. Да, если относится к подобному как к работе, то будет проще, но Алина уверена, что не только в этом проблема. — В любом случае, мой ответ «нет». — Почему? — девушка уже какой раз за вечер вскидывает руки в банальном вопросе, до странного не замечая никаких трудностей. Фигурист рядом всего презрительно хмыкает, зная, что подобное задевает, но почти никак не реагирует, словно выжидая. Так оно, вероятнее всего, есть. — Потому что, если ты, — Альфред карандашом указывает на подопечную, — четыре программы за сезон, я почти уверен, потянешь, то вот ему, — внимание переместилось на Морозова, — надо будет подготовить шесть, только четыре из которых олимпийские. Даже первый вариант не исключает травмы, не говоря уже о втором, — Оллред откинулся на спинку кресла, явно не желая продолжать этот разговор. Его обеспокоенность как родителя можно понять. Старкову тоже пугает то, о чём говорит тренер. Но если подумать логически, то получается, что в предыдущую Олимпиаду Александр готовил столько же программ. А тогда он был очевидно много неопытнее. В том, чтобы попытаться, явно был смысл. — Как МОК вообще на подобное согласился? Только в древней Греции люди могли выступать в нескольких категориях сразу, но в современности никто такое не может и предложить. — Никто не смел такое предложить, — подчеркнув несколько слов, поправила Алина Альфреда, чем явно заинтересовала мужчину, сидящего по левую руку. Она изучила достаточно информации за ночь, чтобы сегодня иметь хоть какие-то аргументы. — Вы хотя бы представляете, сколько спортивные организации имеют с него денег? — как бы ни было неприятно, это правда, на которую Морозов вполне уверенно одобрительно кивнул. — За последние пять лет популярность фигурного катания выросла в несколько раз, просто потому что первое место в рейтинге ИСУ занимает красивый мужчина, — ещё одна жестокая правда. К сожалению, многое мы оцениваем с эстетической точки зрения, а не по способностям и талантам. Правда, Старкова едва не засмеялась, ведь Оллред изменился в лице, а Александр и вовсе отвёл взгляд, когда она назвала фигуриста красивым. — Конечно, МОК будет выгоден подобный скандал в спорте. А регламент никак не ограничивает количество категорий, в которых участвует спортсмен. Главное, чтобы он проходил по необходимым критериям. — В любом случае, — Альфред уже не пытается никого здесь переспорить, зная, что одна слишком хочет того, разрешения на что просит, а второй просто не ответит. — Ближайшими у нас должны были быть сборы в Англии, но вам с Малом на них нет нужды ехать. Поэтому следующе важное мероприятие — серия Гран-при. Ты просишь меня о том, чтобы при этом я ещё готовил вас двоих к комиссии, а после и к Олимпийским играм… — Я всё слушаю и не могу понять, — Алина лишь заметила, как Морозов положил ногу на ногу, но ещё не успела осознать, что вообще произошло, не говоря уже о собственном тренере, застывшем в изумлении и, возможно, ужасе, смотря на сына. — Ты действительно просишь свою любимую ученицу отказаться от вполне осуществимой мечты? — вопрос был риторическим, и Александр в сторону Альфреда даже не смотрел — больше куда-то наверх, совсем незаинтересованно в происходящем вокруг. Его голос чуть подрагивает, но мужчина держится более, чем уверенно. — Тогда ты ещё более ужасный отец, чем я представлял, — на самом деле Старкова не имеет никакого права осуждать фигуриста за данные слова, произнесённые с твёрдостью в голосе. Не в этой ситуации. Но если задуматься о том, что это первые фразы, услышанные Оллредом от родного сына за двадцать лет, то можно удивиться, как мужчина и вовсе ещё держится в относительно рабочем контексте. Один Морозов только предельно спокоен под своей маской, не замечая, что в человеке напротив в этот момент, возможно, что-то ломается. Теперь можно было не гадать, знает ли он о том, кто его отец, ненавидит ли он последнего. Очевидный ответ — многократное «да». — Александр, будь же благоразумен, — девушку пробрало мурашками от того, как голос тренера несколько раз сорвался в мольбе, захотелось отвести взгляд. Руки Альфреда теперь напряжены, но не он сам в личном отчаянии. — Ты ставишь под удар, в первую очередь, саму Алину. Как скоро об этом всём прознают журналисты? Это ты можешь позволить себе личную охрану, но что делать ей? Я не думаю, что твоя мать одобрила бы это решение, — легко понять, последняя фраза сказана зря. Даже Старкова, которой не говорили об этом прямо, понимает, что Морозов будет в любом случае, в первую очередь, защищать свою мать. Она в этом лично убедилась, когда Мал обронил фразу про «глухонемого». Правда, чужой выдержке можно только позавидовать. Поддержать, к сожалению, не выйдет. Никто не знает — как. Александр мог бы действительно устроить из одной фразы скандал, а после и драку, но как и всегда он просто, сжав зубы, отчего заметно напряжётся линия челюсти, промолчит, встанет и уйдёт, зная, что никто не будет его останавливать. — Я не скажу, что мне жаль, — массируя виски, только и проговорила Алина под чужой нервный вздох, — на его месте я бы правда вас ударила, — кто кого задел словами сильнее можно поспорить, но не Оллреду в этой ситуации надо было начинать отбиваться. — Не удивила, я бы и сам себя ударил. Может, я этого и добивался, — тренер судорожно прокрутил меж пальцев карандаш, с силой откинув тот в сторону. Он покраснел и начал дышать заметно чаще. — Я не поддерживаю это решение, потому что ответственность за все последующие действия беру именно я, а не кто-то другой. Можешь говорить, что я слаб, но мне действительно страшно. Если от следующего что-то изменится, то пробуйте, я перестрою твой график тренировок под двух человек и две новые программы. Но Алина, — девушка и так внимательно слушала, но обращение вызвало интерес много больше, — не думай, что это будет легко. Сложность уже заключается в том, что мне придётся тренировать не только тебя, но и его. А в моём понимании, по очевидной причине с ним тяжелее, чем с Малом. Тебе, должно быть, тоже, — Старкова не сказала бы, что ей сложно. Приходится многое пересматривать, но Оллред очевидно и не догадывается, что они уже несколько недель катаются вместе, пытаются общаться и учатся друг у друга. — Соответственно за Александром тянется определённый уровень, под который придётся учиться многим новым вещам. Тем более, если он возьмётся ставить программу, — в последнем Алина не сомневается, скорее всего, так и произойдёт. — Я хочу попытаться, — не об этом ли шансе Старкова мечтала? Тогда почему так гулко бьётся сердце, а ноги трясутся от страха и беспокойства за другого человека.

🌒

      Следующее утро прошло бы без происшествий, если бы на вопрос — «где Александр?», Алина бы не получила вполне спокойный ответ — «улетел домой ещё ночью». И почему никто, кроме неё, в этот момент ни о чём не переживал?