Соткан изо льда и тени

      Александр всегда ненавидел свою память. Единственное, что вынужденно вообще в себе может ненавидеть настолько сильно. Возможно, лишь в его представлении, она действительно хорошая, но в любом случае достаточная для того, чтобы он помнил в точности буквально всё, время от времени происходящее с ним. Существование всегда щедро на жизненные уроки. Мужчина с раннего возраста понимает, словно самая послушная собака, где его место. Самому себе извечно претило то, что мальчик может заниматься чем-то другим. Когда ты растёшь с осознанием ограниченных целей и задач, то не задаёшься вопросом, что что-то не так. Рядом с тобой находится родной человек, который кормит и одевает, занимается с тобой всё доступное время. И какими бы тяжёлыми не были очередные тренировки, ты никогда не догадаешься, что это неправильно, что у других может быть по-другому. Маленький Морозов видел много различных взрослых вокруг себя, но ни один не показался ему истинно интересным. Ему много что говорили, и он всегда это внимательно выслушивал, собирая крупинки информации, но никогда не отвечал. Если в работе с мамой ему не требовалось говорить, то почему с остальными Александр должен? Он их и так понимает, а вот поймут ли они его — ему должно быть безразлично. В подстраивании себя под других никогда не было верного смысла. Морозов такой, какой есть, каким сам себя воспитал. И он старается выжить, потому что так научили.       Кошмар накатывает на маленького человека высокобальной волной, заставляя захлёбываться в собственном непонимании происходящего, когда он учится сравнивать и оценивать таких же, как и он сам. Точнее, на остальных именно он никогда не был похож, в осознанности это слишком неожиданно ворвалось в сознание, безжалостно разворотив психику ребёнка. Александр не мог подойти к сверстникам и заурядно заговорить о развлечениях или прошедшем дне. Слова, не имеющие особенного смысла, давались плохо, да и опыта игр или особенного отдыха подобного другим детям у мальчишки никогда не было. Ему до скребущегося внутри чувства не о чем было с ними разговаривать, хоть и первое время хотелось чувствовать себя причастным и заинтересованным. Почему он не проводит своё время как другие? Морозову никогда на подобные вопросы не отвечали, а комната матери не была тем местом, где можно найти поддержку или спасение от кошмаров. Он мог возмущаться, плакать и протестовать со своей детской наивностью, убитой предельно быстро, до тех пор, пока шестилетнего мальчишку, от усталости иногда медленно соображавшего, не начали запирать в собственной комнате, безразлично веля успокоиться. «Перестань истерить, Александр», — он до сих пор повторяет себе эту фразу неизменным в памяти голосом матери. Слышать его было редкостью. Слишком свежи воспоминания о том, что Морозов тогда чувствовал, что говорил непривычно громко для себя самого. Вымученно повторял, что ему больно и плохо, что он далеко не в порядке, в слезах умолял открыть дверь и бил по ней без устали, потому что на него банально давило своей пустотой совсем небольшое пространство, а особенно ударяло безразличие матери к его словам и поведению. Морозов никогда не хотел успокаиваться. Не мог отречься от того, что даёт чувство живости разума и реальности происходящего вокруг, но чувства и эмоции действительно делают его много уязвимее. Идеально уяснённый урок. «Хорошо, мама».       Только через многие годы Александр понял, какое искусное одолжение сделала ему мать. Ничего не чувствовать — понятие никогда не было простым, но ведь боль (что физическая, что душевная) тоже чувство, а значит, и от него можно было легко избавиться, растоптав на жалкие мгновения под ногами. А чем старше становишься, тем больше учишься понимать, и последствия собственных же действий даются много легче. Мама никогда не переживала, стоило ему сбежать из дома, упомянутое не обижало нисколько. Большее, что она могла сделать для собственного сына — не обращать на него внимания, то же ненавистное безразличие. От отсутствия малейшей поддержки с раннего возраста Морозов умеет заботиться о себе в некоторой степени, а отвлекаться ему и подавно не на что. Без фигурного катания иссохнет, да и друга, способного увести от призвания, найти не сможет. С возрастом наказания становились значительно суровее, и юноша верно так и старался собрать их все, надеясь, что больше ничего не сможет бояться. Серёжки с ушей фактически сорвали, заживало потом мучительно долго, а за желание носить волосы длиннее обычного за эти же локоны несколько раз дёрнули, не давая забыться. От свободы мысли, подростковых желаний и манерной дурости оградить не сумел никто. Александр не исключает, что волнистые пряди напоминают матери о человеке, в котором она до невозможности глубоко ошиблась. Из личного кошмара выбраться не хотелось никогда, они оба сделали всё для того, чтобы ещё мальчишка жить без фигурного катания не смог. А там и рука матери, уже покажется чем-то поистине домашним. Никогда не знаешь чего ждать — или по голове погладит, или беззаботно ударит, чтобы не забывался. Ему вбили это. Ни один человек не утруждён чужим вниманием, ни одному не стоит доверять больше, чем себе, и ни один не позаботиться о тебе настолько, чтобы захотелось жить ради чего-то другого. Никто не достоин твоего доверия. Личного мира хватит для одного мальчика, а взрослый его уже не потянет, разбившись о неосуществлённые мечты. Последние проще в себе искоренить. Морозов проходил через все стадии принятия неизбежного по несколько раз. Высчитывал их, чтобы прийти в чувство и двигаться дальше. Отрицание, гнев, торг, депрессия и само по себе принятие, никогда не забывая про месть, но и никогда до неё не опускаясь. Если кроме фигурного катания он больше ни на что не способен, то Александр может хотя бы постараться не быть похожим на свою мать и человека, которого должен был бы называть отцом. Это будет самым значительным и желанным достижением в жизни. Хотелось бы, чтобы и вовсе никто и никогда не знал его таким. Морозов дорожит собой и не испытывает влияние от чужого мнения, но и близостью с собой обременять никого не хочет. Забавно, что настоящая психологическая помощь всегда останется угрозой карьере — врачам доверять не приходится, хотя, может, и этот страх тоже «вбили», чтобы не иссяк до самой смерти.

🌒

      На Родине в последний раз Александр видел Алину, когда отвозил её в аэропорт в компании странного набора вещей. Толстовка, стопка набросков и записей, книга. Помнится, в предшествующую тому дню ночь он так и не уснул. Думал, что придётся заставлять себя не закрывать глаза, пить чашку кофе за чашкой, ходить по дому, но это оказалось не так трудно, как мужчина думал на самом деле. После вечернего душа он нашёл в себе силы зачитаться творчеством Кафки, что даётся далеко не всегда, ведь для понимания его превалирующих мотивов отчуждения, самого знакомого беспокойства, чувства вины и хаотичного абсурда нужна светлая голова. Но всё же легче всегда становится от того, что это не сложная насыщенная мысль Шопенгауэра и не здравые ужасы Канта, неизменно воплощённые в каждой из строк последнего. После их философии Морозову часто вспоминается творчество Эдварда Мунка, в котором эмоций человеческого кошмара заложено больше, чем в чём бы то ни было, не говоря уже о личной жизни. Девушка ещё тогда, неделей ранее, в его машине сказала, что зачастую страдает от бессонницы, поэтому излишне по-человечески Морозову не хотелось добавлять совершенно ненужных поводов, способствующих плохому самочувствию спортсменки перед многочасовым перелётом.       Алина Старкова. Впервые он услышал это имя со слов матери в те же лет восемь. Даже почти пропавшим от ухудшавшегося слуха голосом оно звучало едва ли лучше, чем издевательская насмешка, стоявшая наравне с именем того, кого другие бы называли отцом. Верно, Багра рассчитывала на то, что Александр, неизменно впитывавший каждое её слово, окончательно усомниться в упомянутом человеке и забудет о существовании последнего. Мальчик и девочка, взятые на воспитание собственным родителем, почти не закрепились в памяти в отличие от отчаяния, выедавшего изнутри день за днём. В одни моменты Морозов может неосознанно изорвать случайно попавшуюся под руку вещь от несвойственной маленькому ребёнку злости, в другие уже просушивает за ночь измоченные в слезах и слюнях подушки, чтобы мама не заметила последствия продолжительных истерик, за которые ребёнок самого себя унижал всё больше. Александр не знал, как об этом сказать, нужно ли было вообще, но при всём желании ни разу не говорил Альфреду о том, что всегда ждал его. Неделя, месяц, полгода — неважно. С приходом молодого мужчины, схожая внешность которого осточертела с самого начала, не менялось почти ничего, разве что его короткие визиты давали чувство собственной необходимости и важности. Пускай он видел родного ребёнка только на льду и нигде больше, но в то же время Оллред никогда не смотрел на него как на фигуриста. После взятого сторонним родителем опекунства больше всего прочего Морозов хотел бы никогда не знать о существовании понятия «отец». Альфред стал последним чужим человеком, интересовавшим мальчика настолько, насколько он вообще способен был кем-то интересоваться. Дальше Александр замечал каждый его приезд, чувствовал неприятное присутствие подле себя, не стараясь игнорировать. На удивление, последнее получается всегда либо изощрённо с шедевральной жестокостью, либо на редкость плохо.       Впервые Морозов встретил эту пару на последних для него юниорских соревнованиях в четырнадцать. Веснушчатого полнощёкого мальчика, рост которого слишком явно опережал возраст, и беловолосую девочку со стороны излишне хрупкого телосложения. Алина. Александр не знал, что у неё такая необычная внешность, но личность определил довольно быстро, увидев рядом с девочкой человека, который за прошедшее время стал для него не более, чем начинающим тренером, иногда навещающим сына. Визиты, правда, не вызывали ничего, кроме раздражения. В те моменты Морозов был до отвратительного благодарен за многое своей матери. Подросток — совсем юноша с давно уничтоженной психикой видел занимающихся похожим ремеслом, совершенных в своём роде — двух счастливых и активных детей, обнимающих близкого человека — своего опекуна, даже не заметившего в тот день родного сына. И Александр ничего не почувствовал. Или старательно убедил себя в последнем. Он не хотел ненавидеть начинающих совсем маленьких, как и он сам однажды, парников, чего так добивалась Багра. Они заслуживали нормального счастливого детства не меньше, чем сам Морозов. После он встретил пару на первом для них чемпионате мира ещё через пять лет. Они уже почти перестали быть теми детьми, которыми фигурист запомнил их в первую встречу, но он всё равно не смог заставить себя отвести взгляд. «Второе место — Мальен Оретцев и Алина Старкова. Представители Великобритании». Александр всегда проклинал то, что взамен собственных в нём слишком остро отпечатывались чужие эмоции. Особенно сильно, если он действительно сосредотачивал на чём-то внимание. И снова — Алина. Она выглядела слишком несчастной для той жизни, которую одиночник иногда себе представлял. Её поддерживал за талию партнёр, у бортика девушку ждал близкий человек — наставник, вместе они смогли добиться успеха другой степени. И наверняка, Морозов искренне верил в то, что девушка, к счастью, не переживала тех ужасов, большим по площади шрамом выгоревших в памяти фигуриста. И одновременно с изнывающей скорбью для чужого человека он слишком быстро осознал истинную причину слёз спортсменки. Пусть и по разным обстоятельствам, но будь на месте девушки сам Александр, он бы чувствовал себя похожим образом. Знает, что, допустив ошибку, лучше не вернётся домой, где его изведут за подобное не только физически. Иногда слишком явственно понимает, что, произойди подобное, ему легче будет и вовсе уже никогда не возвращаться домой, просто потому что его такого там не ждут и не примут. Совершенная кукла, в которую при определённых обстоятельствах играть больше никто не захочет.       В другой день Морозов уже обессиленно сидит напротив стен песочного оттенка, от цвета которых противно рябит в глазах, смотрит в одну точку — за стекло, в палату, и почти ничего не видит. Только собственные красные глаза с шальными расширенными зрачками как у настоящего безумца, потускневшие волосы и серо-зеленоватого оттенка кожу лица. Из-за отражения самого себя он перебил все зеркала в доме, не пожалев даже стаканы и кружки — всё, в чём смог увидеть непохожее лицо. «Разве твоя мама хотела бы, чтобы ты закончил жизнь вот так?».       Александр несколько дней подряд слышал этот приглушённый штормящим шумом в ушах голос и ни разу не повернул голову, зато, слыша вновь однотипную фразу, ему хотелось истерически рассмеяться, напоследок задохнувшись от злости, чтобы окончательно ничего не чувствовать. Этот человек рядом совершенно ничего не знает о его матери. «Хотела бы», — вторили путавшиеся друг с другом мысли. Увидь его столь жалким и мало на что способным от потрясения, к которому никто не готовил, она не просто хотела бы, чтобы сын закончил жизнь, изведя самого себя. Багра сама избавила бы его от мучений, свернув шею, после пожалев, что потратила на него столько времени. «Я переживаю за тебя и буду минимально спокоен, если ты хотя бы ненадолго переедешь ко мне. Мои ребята поладят с тобой, да и уехать ты сможешь, когда захочешь. Больше всего я хочу, чтобы ты хоть немного пришёл в себя и занимался тем, что любишь».       Морозов в тот день, насколько это возможно, жалел, что уже давно сорвал голос и из-за невыносимого отсутствия желания адекватно существовать не смог восстановить повреждённые связки. Раньше голос звучал, наверное, обычно, со стороны некому знать. Ему столько всего хотелось высказать, хотя бы заставить молчать, чтобы не слышать всей этой тошнотворной в его понимании лжи. Перевернуть сложившуюся ситуацию в голове у человека, чтобы добавить ей полноты ощущений со стороны сына, стремительно теряющего последнюю опору в жизни. Лет в семь Александр истратил бы все немыслимые возможности, чтобы услышать подобное предложение от отца, но теперь он слышал только просьбу о том, чтобы самозабвенно бросить единственного, насколько это возможно, близкого человека на грани жизни и смерти в одиночестве (себя самого тоже). Оставить дом, в котором Морозов, благодаря изученной и удобной обстановке, может убедить себя в безопасности. Переехать туда, где он, в первую очередь, истратит добрую половину своих жизненных ресурсов на то, чтобы обеспечить себе конфиденциальность, где его до последнего вдоха измучает исключительная осторожность и один лишь параноидальный страх за свою личную жизнь, стремительно близящуюся к опустению. Альфред Оллред синоним понятия — чужой дом, и два человека одиночника там точно не ждут, а факт того, что они трое могут поладить, и вовсе выглядит ироничным и смехотворным. Не многие стремятся, но Александр и не просит, чтобы его понимали, а в остальном от фигурист мало толку. Он выживет, может, приспособится, насколько сумеет. Это даётся проще, когда легко распознаёшь чужие цели. Тем более, если эти молодые люди узнают о том, кем Морозов со своей репутацией приходится их опекуну, вряд ли они просто это примут. Одиночник в подобное никогда не поверит, так в его представлении не бывает. Да и кто знает, как долго он сам сумеет выносить присутствие тех, кого должен ненавидеть.       Почти год. Столько времени ушло на принятие полнейшего одиночества. Хватило на то, чтобы вернуть себе образ матери в голове. Лёд с ней даётся проще. Воображение работало живее и податливее, верно служа хозяину в усложнении элементов до той степени, когда простые в своём роде они становились опаснее для исполнения. Ничто так не восхищает, как изумительная простота. Даже тот роковой прыжок быстро сдался, внушая очередные волны отчаяния, что столь простая вещь стала решающей. В мире его ещё не видели, но определённо нуждались. Голубоватый оттенок льда оказался спасительным, так что видеть ничего другого не хотелось. Только вот фигурист всё равно умирал. Медленно, ещё более мучительно и изощрённо, загоняя себя в круговорот, из которого уже бы не вытянули. По ночам снилось, как знакомые руки ломают кости за то, что Александр делает недостаточно. Рискованный выбор разогнал адреналин по всему телу, когда Морозов ступил на другой континент за две недели до официального начала тренировочных программ. Здесь или дома — что-нибудь до него доберётся. Вопрос, какая ипостась окажется быстрее. По крайней мере, он успеет выйти в новом сезоне, даже если тот станет последним.       А потом Александр познакомился с ней. «Я — Алина». Девушкой, которая из раза в раз заставляла нервничать его много больше остальных ещё до их знакомства. Морозов интуитивно остерегался обоих парников, нередко находящихся в непосредственной близости. Старался абстрагироваться от их разговоров в высоких счастливых интонациях об удачных каникулах, друзьях, в особенности — об Альфреде. Они мало чем отличаются от обычно окружающих одиночника людей, но внимания притягивают к себе несомненно больше. Правда, именно интерес Старковой Александр ловил на себе в постоянстве, стоило только открыть глаза. И ничего необычного в чудном взгляде глубокого цвета выразительных глаз не было. Одни лишь верные, давно изученные спутники — восхищение и страх, смиренные помощники — опасения и осторожность, и их подруга — простая человеческая жалость. Правда, среди них всех особенно ярко искрилось не менее важное — желание понимать и быть понятой. И если первое зачастую не редкость, то второе Морозову оказалось незнакомо совсем. Кто-то зачастую пытался поладить с фигуристом, но никогда не просил одиночника найти общий язык с кем-то. Мужчина стал слушать, смотреть, когда выдавалась подходящая возможность. Говоря о Мальене, фигурист к нему хоть и присматривался, но особого интереса юноша не вызывал ни в какой мере. Максимализм последнего точнее выводил из себя, но никогда настолько, чтобы задуматься о чём-то серьёзно. Его слова задевают, как и любые другие, но не стоят потраченных сил и нервов. Терпение легко даётся тому, кто играется с ним уже много лет. С самого начала одиночника в Америке интересовал один лишь лёд. На катке он не думает о сторонних вещах и проблемах, ни о чём кроме фигурного катания. Это станет его персональным спасением на будущий год, исполненный тяжёлым временем.       А в другой день Александр лежит в гостиной собственного дома, в котором за всё его существование было только два человека кроме хозяина, и боится потревожить сон одного из них. Он не может отделаться от чувства желанного комфорта, потерянного на другом континенте, но одновременно с этим его мысли занимает то, чего ещё несколько месяцев назад он никогда не допустил бы. Конечно, ему следующее важно. Не надо быть уникальным для понимания, что по причине одного твоего существования человек утомляет себя несколькими многочасовыми перелётами. «И я бы делала это столько, сколько понадобится».       В эту ночь Морозов понял, что больше не уверен в своей способности читать между строк и видеть на толику больше, чем могут остальные. Нет, он знает, что понимает всё верно, старается уловить каждую мимолётную деталь в чужом поведении, но собственная реакция перестала поддаваться контролю. Когда Александр в последний раз улыбался? А всего часами ранее девушка всего парой фраз заставила его испугаться самого себя. Мужчина всё ещё помнит, как его первые росчерки ручкой или карандашом рвались руками близкого человека на маленькие клочки с неразборчивыми завитками и летели в мусорное ведро под взгляд непонимающего ребёнка. Рисование — одна из тех вещей, от которой желание отбить не получилось в буквальном смысле. Морозов усиленно развивал воображение на льду, рисуя музыкальные образы действий, эмоций и самого себя, но ещё в раннем детстве всё перечисленное стало неизбежно перетекать на бумагу. Листы последней с возрастом приходилось прятать всё тщательней, а риск быть пойманным на неугодном занятии рос вместе со способностью тратить свои первые деньги на новые материалы и пробы в том, что не нуждалось в чужой оценке. Его и так оценивают судьи на катке, пусть хоть жалкие наброски обойдутся без излишнего внимания. Когда страх, что чужеродного занятия могут лишить, затаился вместе с ухудшившимся состоянием матери, Александр начал переносить воображаемые образы на вещи, изорвать которые будет трудно. Нанёс на те места, где собственный глаз не увидит, зато знание чего-то прекрасного за твоей спиной будет теплить внутренности, если он вообще способен понимать данные чувства.       Отдавая одну из таких Алине, Морозов думал скорее о том, что этот вариант в любом случае лучше его привычной однотонной одежды. Он уже видел Старкову в том лёгком платье пастельного цвета в маленький белый цветочек, видел в пледе и пижаме сидящей в приглушённом свете автомобиля и, наверное, считал собственную одежду для девушки не подходящей. По крайне мере, той вещью, что не понравится, разностороннему человеку точно. Даже осознание симпатии к тому, как в разные моменты выглядит фигуристка, даётся с трудом. Точнее, не даётся вообще — слишком сложно и непонятно, хотя, казалось бы, так просто с другой стороны. Но видя, как она трепетно прижимает вещь к себе и, не пытаясь подобрать слова, говорит действительно то, что думает, Александр, не зная, какой реакции ждать, невольно сомневается в некоторых давно излюбленных убеждениях, а после, не переставая улыбаться, беспричинно глотает воду на кухне, страшась самого себя. Какое доверие другим, если он сам себя перестаёт понимать всё больше? — Почему не спишь? — раздаётся из ближайшего коридора в ту ночь спокойный голос, тревожащий лишь с непривычки. По телу мужчины прокатывается дрожь, а он сам подтягивает плед поближе к горлу, как рефлекторно делает почти всегда, стараясь защититься даже при отсутствии видимой угрозы. Подобрав ноги ближе к себе, Алина садится рядом — на мягкий ковёр у изголовья кровати, как и несколькими часами ранее. Боковым зрением Александр замечает, что она вновь надела его толстовку. Из-за неизбежного похолодания, дом быстро выстудился, поэтому ничего удивительного в подобном жесте нет, но всё равно бросается в глаза, вызывая смешанные ощущения.       Вопрос Старковой возвращает в недалёкое прошлое, где они продолжительное время просидели в машине. Суть в том, что девушка в свете ненавязчивой подсветки по периметру комнаты выглядит необычно. В любой одежде, но её естественная красота выглядит наиболее ярко, стоит оказаться достаточно близко. Может, фигурист уже просто сходит с ума, путаясь в мыслях, но свет всегда играет в полную силу, стоит зажечь его в полной темноте. Мужчина помнит чуть ли не все до последнего движения поглаживающей его в тот день руки. Ему зачастую тяжело различать те или иные ощущения, но лоск чужих пальцев, разбирающих струящиеся прядки и правда успокаивает, хоть и от каждого нового движения Морозов заставлял себя не дёргаться, повторяя про себя, что ему не причинят вреда. Сейчас же он переворачивается на бок, придерживая у живота книгу, периодически издающую хрустящий звук. В почти чёрных на данный момент глазах у девушки отражаются лучики тёплого света, а лицо у неё хоть и разнеженное теплом кровати, но вполне сосредоточенное на человеке напротив. — Не хочу, — серая правда, являющаяся таковой лишь отчасти. Александр недолюбливает ложь за всю её суть. Наверное, потому что слишком привык в своей жизни к откровенности. С детства не было никакого вранья в целях на фигуриста, в отношении к нему и в оценке его способностей. Повреждение голосовых связок уже год приносит саднящую горло боль, из-за которой он иногда лишается возможности говорить по-настоящему, но сейчас из-за полушёпота неприятные ощущения почти не чувствуются. Морозов уничтожил вполне здоровый голос ещё в тот день, когда матери стало плохо, и даже после этого до слёз от болевого шока срывал его ещё несколько раз, оставив напоминанием об очередном поражении. Кажется, где-то вне льда он действительно ни на что дельное и стоящее не способен, хоть и страдания никому не даются легко, одиночник в них преуспел. Александр оберегает сон и спокойствие Алины, не желая спать, но, видимо, ей безмятежные ночи тоже даются с трудом. — Какая удача, — мягко, совсем по-доброму усмехнувшись, Старкова привалилась боком к заниженному столику у дивана, будто в их будущем плохом самочувствии перед перелётом не было ничего значительного. Ей, слишком со стороны очевидно, тяжело даётся этот контроль, оттесняющий бесцельную заботу и собственные установки. Она не будет говорить о том, как важно следить за своим состоянием, но и сидеть без дела тоже не станет. Алина оглянулась по трём сторонам, пробежав взглядом по окружившим её стеллажам. — Здесь были несколько книг, я не смогла прочесть названия, они на другом языке? — Русский, — Морозов ответил почти сразу, не отрывая от девушки взгляд. В его толстовке она действительно выглядит ещё меньше со спрятанными в карман руками, но одиночнику, увлечённо наблюдающему за спортсменкой до приятно покалывающих где-то в груди ощущений, вещь тоже будет велика после потери веса в прошлом году. Понятие кажется отнюдь чуждым, но Алина выглядит по-домашнему. Старкова точно знает о происхождении фигуриста, но тот всю жизнь провёл в Англии, а мать Александра говорила едва ли чуть больше сына, поэтому взгляд у девушки скорее искренне заинтересованный. Как вышло так, что одиночнику даётся другой язык? — Дедушка говорил со мной только на русском.       Морозов последний раз видел этого человека, наверное, лет в двенадцать. До сих пор он ему кажется приторным обманом собственного сознания, созданным для того, чтобы ребёнок мог выжить. Уж слишком тот выглядел сказочно для ужасающего других времени. Седовласый не по годам мужчина с приятными чертами лица, скрытыми бородой, выглядел даже излишне, совсем непривычно добрым и нередко проводил с внуком время, постоянно о чём-то разговаривая, будто сам с собой. Помнится, именно он подарил первые книги, наставляя никогда не выставлять их напоказ, и Александра всё ещё внутренне передёргивает от того, что именно их он и не смог уберечь. Вырвать из рук матери не получилось, да и не было в мальчике осознания, что он на самом деле может серьёзно пойти наперекор единственному родителю. Раз больше фигурист своего родственника не видел, возможно, мама приостановила даже их общение, если последнее таковым вообще можно назвать. Морозов не исключает, что проблема могла быть и в нём самом. Какой толк от общения с внуком, у которого на всё одна немая безэмоциональная реакция?       Фигурист неспешно принял положение сидя, пальцами одной руки массируя пульсирующий висок. Натренированные за день ноги одолело тянущее мышцы ощущение, но Александр сделал несколько уверенных шагов прежде, чем поставить на одну из полок свою книгу и, мельком пробежавшись глазами по нескольким, давно и досконально изученным стопкам, взять новую, обращаясь с книгами так щепетильно, будто они способны рассыпаться в прах от любого неосторожного движения. Будто он сам может распасться на мельчайшие частицы, если не перестанет действовать опрометчиво. Ему не нравится, как предметы ощущаются в перчатках, но без них ещё хуже. Болезненные пульсации скрадывают ощущения много лучше плотной ткани. Книга всегда приятно лежит в руках. Чтение для того, чтобы лучше понимать себя и окружающих, рисование для того, чтобы не сойти с ума. Так с самого детства. Морозов вновь уселся на диван, приглашая Алину сесть рядом. Ковёр не спасёт её от сквозняков и выхолодившихся полов. Материал прогнулся совсем рядом от веса другого человека, отчего тело мужчины сковало напряжение, беззвучными оковами сомкнувшись вокруг запястий. — О чём она? — спрашивает Старкова, рассматривая глянцевую обложку произведения, пока Александр, всего коротко пожав плечами, растягивает плед так, чтобы он укрывал колени их обоих. Расстояние между ними по мнению фигуриста осталось ничтожное, а плечи и вовсе почти соприкасаются. Разумеется, это неплохо, если бы дыхание давалось не так тяжело, хоть и рядом с человеком слева одиночник старается вести себя достойно, как никогда не утруждал себя раньше.       Он всё ещё чувствует отголоски той дрожи и собственной незначительности в чужих руках. Первые мгновения обнимая Алину, если это действительно можно было назвать объятием, мужчина едва ли мог сосредоточиться на чуждом тепле, исходящем от неё и обволакивающем всё тело с головой, на запахе шампуня, которым пропитались волосы девушки. «Близость с тобой лишает меня возможности читать, Алина Старкова. Но у нас есть ещё много часов до утра, чтобы узнать, о чём эта книга, раз нам обоим не спится» — Морозову кажется, желание прочитать её девушке, до несерьёзной боли напрягая голосовые связки, будет самой значительной причиной, по которой ему когда-либо приходилось говорить. Если понравится, дочитают они её тоже вместе.

🌒

      За ту неделю, что Александра не было в Америке, Альфред выстроил техническую основу короткой олимпийской программы для пары. Алина под удивлённый взгляд своего тренера принялась её корректировать, едва получив бумагу в руки. Морозов в тот момент хоть и мало обращал внимание на что-то, кроме набора элементов перед ним, но не мог перестать вслушиваться в то, как девушка рядом вдохновлённо усложняет те или иные поддержки и, допустим, спирали, считая, что они в паре могут исполнить некоторое много эффектнее. В синхронных дорожках легко явились знакомые мотивы, свойственные программам одиночника. Верно, Старковой понравились его некоторые идеи и особенный стиль, который он выработал с нуля, а теперь постоянно корректирует. Выверенная обыденная без всякой жестокости схожесть с Александром, которого учили не останавливаться в попытках становления лучшей версией себя. Он обернул эту способность в лучшую сторону, развиваясь не только на льду, но и в жизни. В другой момент Оллред на свою подопечную смотрел недоумённо, когда она безответно советовалась с Морозовым, руководствуясь со стороны одними одобрительными кивками или безмолвными подсказками о неверных решениях. Программу, поставленную ими самостоятельно, они пока не оговаривали, стоило сделать упор на короткую, её техническую составляющую, просматриваемую комиссией, в первую очередь.       Александр ощутил неизбежный дискомфорт, выйдя из кабинета одного из его нынешних тренеров. Будь мама рядом, за подобное решение, сделанное ради мечты, по её вероятному мнению, «какой-то девчонки», от фигуриста уже мало бы что осталось. Родитель же научил Морозова уродовать себе душу, но отказываться от всех нездоровых принципов на льду. Как бы мальчик не пытался отречься от парного катания, всей своей сутью показывая, что ему неприятно терпеть постоянную близость, его не слышали. Его «настоящего тренера» не остановили даже те моменты, когда одиночнику становилось плохо прямо на катке. По этой же причине он переживёт. И Альфреда как своего тренера, и что бы то ни было, пока оно происходит на льду.       Три недели режима работы, который Александр испытывал на себе всего раз — в семнадцать на своей первой олимпиаде. Правда, в то время он ещё не знал, что жизнь не ограничивается на фигурном катании, матери, чтении и рисовании, скрытом от чужих глаз. Морозов и сейчас в последнем не уверен. За каждое неизученное действие в последний год, он получает почти осязаемую пощёчину наотмашь, от ощущения кожи которой не было ничего нежного. Одна твёрдость и грубость. Фигурист так держится за жизнь своей матери, поддерживая её на всего лишь технике, но чего же он ждёт? Что мама очнётся и погладит его по голове словно умную собаку, как делает это обычно? Багра от него живого места не оставит, узнав о том, кем он теперь стал. Альфред Оллред ощутимо прав в том, что Александр своими благими намерениями ставит Старкову под удар, путает с одной стороны скомканными возможностям, которые считает — способен дать. Морозов мог никак не отреагировать на не оправдавшиеся надежды спортсменки, но не сумел. Сначала его задел обман Альфреда по отношению к своей подопечной, вынести который было особенно трудно, а после он невольно понял… Ему не перетерпеть чужое бремя беспричинной неудачи, прямым свидетелем которой он становится уже не раз. Наверное, Александр бы ни стал растрачивать возможности на всех подряд. В Алине была та же страсть, что и в нём. Только соткана она была не насильственно, а естественно и давалась чужому глазу особенно мягко. Это же чувство поддерживало девушку все три недели работы. Морозов видел, что ей тяжело как никому здесь другому. Для неё подобный объём нагрузок в новинку. Спортсменке теперь приходится тренироваться с двумя совершенно непохожими друг на друга партнёрами в разных направлениях. А разница в обоих понятиях остаётся колоссальной. В то же время Старкова успевает тормозить не делающего подопечным поблажек тренера, если в том бесконтрольно начинает говорить родитель, а не профессионал. С одной стороны, с Александром работать просто. Он многое знает, умеет и безукоризненно исполняет то, что велят, за исключением тех случаев, когда не согласен с точкой зрения тренера, на что с высоты своего опыта фигурист имеет полное право. Алина однажды передала одиночнику слова Оллреда: «мне его учить нечему». В парной работе фигурист воспитанно обходителен и терпелив, хоть и плохо скрытого энтузиазма, заставляющего кровь кипеть на морозе от скорости, в нём тоже достаточно. Он любит брать всё в свои руки, с какой бы иронией это в голове не звучало. Морозов видит, девушка намеренно избегает многого, чтобы не допустить ситуации, в которой мужчине может стать плохо. Она сама зачастую, выходя с катка, еле дышит, особенно если тренировка последняя. Предпочитает сползти по стене в раздевалке, развалившись на лавочке без желания что-либо делать, но всё с теми же искорками в глазах, словно идея об Олимпиаде и первенстве на чемпионате мира единственно важно подпитывают её силами. В более плохом состоянии Александр однажды помогал ей малейшим образом переодеться. У самого руки двигались неказисто, но помог стянуть хитро зашнурованные коньки, привстав на одно колено, чтобы после накинуть кроссовки. Так и привёл под руку всё в тот же кабинет, чертыхаясь про себя. До чужого истощения дела нет, кроме того случая, когда понимаешь причину. Он прекрасно знает, что Старковой будет тяжело даже встать с кровати, но она всё равно это сделает. Придётся, к сожалению, забыть на время про друзей и даже учёбу, но девушка справится. Снова окажется в надёжных руках, задавая темп совместным движениям, которым Морозов без возражений подчиниться. Маловероятно, но, возможно, он и правда сможет ей помочь в парной работе, чего Алина так желает. Подобные знания и умения одиночник заработал фактически кровью, наверное, делиться ими — должно быть легче. Жаль, Оретцев в той же степени не понимает, сколь многое в спортсменке зависит и от него. У Старковой и без третьего человека в жизни всё получится, если её партнёр сделает больший акцент на важности совместного желания работать и становиться лучше.

🌒

      Субботние тренировки на льду стоят позже остальных, поэтому у фигуриста с раннего утра было достаточно времени, чтобы позаниматься в зале, пока там не настолько людно, как бывает обычно. После выпала возможность потренироваться, что называется «на ковре», отрабатывая прыжки и вращения в пустой раздевалке. Последние дни его мысли занимает лишь поездка в Швейцарию, которая должна состояться через неделю. Александр в фигурном катании смотрит на всё через призму объективности, поэтому уверенность в том, что у их пары есть все шансы на Олимпиаду, не покидает его с самого начала, но и покоя не даёт. Он не может ошибаться в Алине, это значило бы, что фигурист ошибается в самом себе, а подобная оплошность далеко за гранью простительного — слишком неоправданный риск.       Переодевшись в давно однообразную, но с другой стороны элегантную одежду, Морозов стремительно направился к выходу, до которого оставался один поворот из просторного коридора, а после тянулась и вся площадь главного холла дворца. Правда, ноги остановились сами по себе, словно вцепившись в последний шаг мёртвой хваткой, не давая совершить весомую оплошность, замаскированную ужасающей ошибкой — невнимательностью. За углом слышится гул из голосов, в котором нередко проскальзывает его собственное имя. Александр мгновенно заставил себя прижаться ссутулившейся спиной к ближайшей стене и глубоко вдохнуть, чтобы иметь возможность выглянуть в холл. Попытка сделать это с тяжёлой сумкой за плечом могла оказаться для него последней, но, видимо, не существовавшая для него удача была сегодня на его стороне. От секундного вида небольшой (но достаточной для закручивающейся в голове паники) толпы на входе и у стойки администрации сердцебиение резко участилось, заставляя чувствовать гулкие удары по всему телу. Ноющие после недавней тренировки мышцы отозвались неизбежной судорогой, поддаваться который нельзя. Морозов мог только молиться известным ему святым о том, чтобы не осесть на пол прямо здесь или не потерять сознание. Достать из кармана брюк телефон получается с трудом, ворот рубашки сдавливает горло необычайно сильно. Пальцы слушаются плохо, а стакан с водой в его руках сейчас наверняка расплескался бы от бессвязной дрожи уже, наверное, во всём теле. Даже экран устройства — и тот расплывается перед глазами, приходится сделать несколько продолжительных шагов в сторону, постоянно опираясь на стену, чтобы хоть немного дольше не терять самообладание. Под счёт пытаясь делать глубокие вдохи и выдохи, Александр нашёл ближайшую социальную сеть. Далеко идти не пришлось, новость попалась на глазу почти сразу. Информация расходится с ужасающей скоростью, стоит ей только попасть в интернет. Зоя Назяленская опубликовала на своей странице их совместную фотографию с подписью — «вы знаете, где его искать». Будь у него силы, Морозов даже усмехнулся бы. Правда, уже становится не до смеха когда осознаёшь, что та же личная охрана сейчас находится в Англии. Воспоминания об опубликованном дне расплываются однообразным пятном. Привёл девушку на свою тренировку, загородил своей спиной, но всё равно сделал недостаточно, чтобы защитить хотя бы себя. Как же это было опрометчиво. Вот и последствия всех проб и ошибок. Мать не накажет, но перепадёт от руки чужого человека с лихвой и без её вмешательства. Достаточно, чтобы человек с определёнными намерениями воспользовался возможностью, не зная, насколько сильно может повлиять его гнетущее решение на чьё-то состояние. «Ты можешь ими никогда не воспользоваться, но тебе в любом случае ответят» — Альфред отдал Александру номера их троих, когда одиночник только прилетел в Америку. От острого чувства лицемерия бумагу хотелось изорвать и выбросить, сейчас же фигурист не может найти места в смешавшихся мыслях, чтобы порадоваться сохранённой информации, вспомнить которую оказалось не трудно. Из-за мелко трясущихся пальцев, покрывшихся липким ощущением влаги даже через перчатки, перенабирать номер пришлось трижды. — Кто это? — у уха раздалась взволнованная интонация, отчего уверенно получилось лишь вздрогнуть, но Морозов на мгновение позволил себе облегчённо выдохнуть. Это лучше, чем гул голосов слева, смешавшийся в один целый, кажется, уже параноидально окружающий со всех сторон. В горле пересохло, сглотнуть не получается, недалеко и до чувства удушья от рубашки и затянувшегося удавкой на шее жара. Ладони и запястья в такие моменты болят сильнее обычного, так что любое лишнее движение выходит коряво и дёргано. Конечно, девушка узнает своё имя чужим, срывающимся на шёпот голосом. — Александр, что случилось? Я только проснулась, мой телефон разрывается от сообщений, и у меня десятки пропущенных звонков от Альфреда. Что за голоса рядом с тобой? — уже более тихо и внимательно. Насторожившись. — Ты в порядке, Алина? — если фигурист стал заложником толпы под стенами дворца, то никто не исключает её наличие рядом с девушкой. И это исключительно его вина. Морозов подтянулся по стене чуть выше, с трудом выпрямляя задубевшие колени. Слова превратились в сдавленное заикание, а живот скрутило в тугой узел, заставляющий самого человека жаться к полу, а интонацию срываться на глухое мычание. — Святые, — с другой стороны послышались глухие ускоренные шаги, будто девушка в тот же момент спрыгнула с кровати, принявшись что-то искать. Видимо, добралась до причины, разбудившей её с утра. — Конечно, я в порядке. Александр, прошу, скажи, где ты? — Я, — мужчина жадно глотнул ртом воздух, заставляя себе не закашляться, чтобы не привлечь к себе внимание. От шума голова начала болеть, а грудь будто сдавило тисками. Это происходит с ним с раннего возраста. Морозов с трудом отличает панические атаки от нервных срывов, плохо поддающихся контролю в любом случае, но причинами не задаётся. Намного меньше их тому, что он до сих пор не задохнулся или не упал в попытках доползти в безопасное место. — Не приходи. — Александр, я обещаю, со мной ничего не случится. Просто скажи, где ты? — Морозов зажмурился, подавляя порывистый всхлип, после которого он перестанет контролировать даже дыхание. Он видит, с каким упорством девушка работает изо дня в день, с каким рвением подходит к любимому делу, с какой тяжело дающейся осторожностью с ним обращается. У него нет поводов ей не доверять. Вероятно, если гнев матери его и не достанет, Александр подведёт себя к краю, совершив очередную ошибку. Этот риск ему ещё, вернее всего, припомнится в будущем. Старкова прекрасно знает, в каком единственном месте может находиться фигурист в такое время, она хочет, чтобы мужчина ей это озвучил. — Во дворце, — от знакомого отчаяния теперь дрожат даже губы. — Куда мне идти?       Морозов панически постоянно оборачивался, пока размеренный голос Алины её вёл по бесцветным коридорам и скрипящим лестницам здания. Он знал, кому звонить. По опыту, Старкова хорошо знает родное здание. Она в это время тоже куда-то шла, постоянно его направляя, чтобы довести до безопасного места. Таковым оказалось почти пустое помещение на последнем этаже ледового дворца. Пространство там заполняет только стол из тёмного дерева, слившийся перед глазами в однообразное пятно, и коробки у дальней стены. «Не отключайся». Девушка повторяет просьбу через каждую фразу, но Александр уже давно перестал понимать её истинный смысл. Руки дрожат от того, что он, скорее, боится выронить телефон, разжав от боли ладонь. Тело захватил озноб, а собственное дыхание противоположно обожгло сухие губы. Глотку и кисти рук полосует режущим ощущением так, что хочется выть. Морозов надеется — он слышит всё, что говорит Старкова, но в действительности уже давно слышит лишь собственное дыхание, срывающиеся на хрипоту в горле, будто у него астма. Оставив сумку где-то у стола, мужчина начал ходить по кругу, бесцельно покачиваясь вперёд-назад, держа перед собой телефон обеими руками, словно он мог его спасти. Эти люди его здесь не найдут, не смогут, хотя также он думал, переезжая в Америку. «Это ты виноват, мальчишка», — глупо было предполагать, что комната защитит его от неизменно строгого голоса матери в голове. — «Ты всегда был ничтожен в своей страсти к человеческим чувствам, и что тебе они дали?», — Александр не заметил, как успел схватиться за волосы, оттянув их у самых корней, отчего ладони в очередной раз обожгло. — «Играй сколько угодно в слабого и бесхребетного, но ты мог хотя бы не допустить подобной ситуации».       Морозов вновь зажмурился, закрывая уши, будто это могло ему чем-то помочь. Губы защипало, а на языке появился неизбежный солоновато-железный привкус. Хочется просто не знать, что внизу стоит толпа, собранная горячим скандалом и нечеловеческим интересом. Одно присутствие мысли об этом, образ картинки перед глазами и животный шум, эхом отражающийся в ушах, — всё способно выжечь изнутри даже с отсутствием прямой угрозы. Александр, слишком резко пятится назад, почти сразу налетая спиной на стол, когда щёлкает дверная ручка. Он прищурил от яркого искусственного света глаза, едва ли узнав хотя бы необычные волосы девушки, за которой высилось ещё две плохо различимые фигуры. Глаза у него наверняка сейчас шальные с расширенными зрачками, будто он и живых людей-то впервые видит. — Выйдите оба, он нас боится, — чужой голос кажется переливчатым звоном в ушах, отчего получается лишь поморщиться, спешно мотая головой, стараясь отгородиться от раздражающего нервы, а не здравый смысл звука. — Идите лучше и посмотрите, где стоит его машина, и нет ли рядом с ней людей. — Может, я его тоже боюсь, — вторит другая — скорее юношеская фыркающая интонация, отдаляющаяся в ту же секунду. — Александр.       Мужчина только сейчас понимает, что его сознание сузилось до расплывчатой точки с бесформенными очертаниями предметов вокруг. Его уже давно одолела одышка, а сейчас он и вовсе схватил ртом воздух, стоило другому человеку сделать к нему шаг. Алина продолжала размеренно наступать, пока по взмокшей коже спины не прошёлся покалывающий ток от соприкосновения со стеной. Продолжая бесконтрольно бегать взглядом по комнате, Морозов вспоминает, что, как и, видимо, девушка, он тоже всё это читал, изучал и причины панических атак, и средства борьбы с ними. Вот только так и не воспользовался знаниями ни разу. В голове ветер гуляет, выветривая даже собственные убеждения, а в повторении одной фразы фигурист верно походит на безумца, всё-таки позволяя онемевшим коленям расслабиться, чтобы он мог осесть на пол, не имя сил расправить ссутуленные плечи. Каждый вдох ртом теперь срывается на сипящий звук, давая всё меньше кислорода в лёгкие, когда Старкова садится рядом, не позволяя ему закрыть лицо руками или сжаться — только подтянуть колени к груди. Она не перехватывает его руки, лишь предостерегающе останавливает, чтобы фигурист не навредил сам себе. Александр слышит её голос лишь обрывочно, пока пытается безрезультатно совладать с собой, не зная, как перестать задыхаться. Надежда умирает последней? Глупость какая. Люди её зачастую первой же в себе убивают, чтобы хотя бы дышалось легче. Беззаботнее. Морозов свою ещё давно изничтожил, поэтому сейчас не станет легче. И чем чётче он видит обеспокоенное, но противоположно не теряющее самообладание лицо Алины перед собой, тем ещё сильнее хочет собраться в одно бесчувственное нечто, неспособное заставлять людей вокруг него чувствовать дискомфорт. Морозов мучает не только себя, но и окружающих. Особенно сильно ту, из-за которой он идёт против себя самого, поддаваясь новым чувствам. А последнего он простить себе в крайнем случае никогда не сможет. Его проблемы не должны вредить остальным. От недостатка воздуха тошнит, голова кружится, а лёгкие горят, не позволяя грудной клетке подниматься, пока Александра краем сознания следит за действиями девушки. «Просто ударь, Алина», — ни для кого не секрет, что из стрессовых ситуаций могут вывести две вещи — боль и другая стрессовая ситуация. Поэтому осознание чужих напряжённых рук и задумчивого взгляда не даётся так тяжело. Пусть ударит, даст ощущение того, что он ещё не сошёл с ума, и реально без матери прежне жестокая, как и раньше. Александр даже не зажмурится, если она занесёт руку, в этом будет одно лишь призрачное смирение. То, что девушка сидит здесь — с ним и самозабвенно повторяет — «всё будет хорошо, тебя здесь никто не тронет», слишком хорошо для того, чтобы быть правдой. Той ужасной истиной, к которой быстро привыкаешь, а отвыкнуть уже не сможешь — слишком губительно. — «Не давай мне надежду». «Ты сам себе не можешь помочь, мальчишка. Какое право ты имеешь рассчитывать на чью-то помощь?» — Морозов старается не вслушиваться в этот голос, приходящий к нему везде — на льду, в кошмарах и в безвыходности в первую очередь. Рядом есть нечто более хорошее и светлое. Не фантом, а короткая реальность, ускользающая сквозь пальцы, которые одиночник в своих волосах едва ли чувствует. За всё хорошее надо бороться. Мало кто думает, что правда всё то же хорошее причиняет боль одни своим существованием, и бороться за него много сложнее, чем кажется.       Но разве может Алина его ударить? Ответить жестокостью на проявление эмоций, справляться с которыми никто не постарался научить? Старкова выглядит скорее так, будто нашла лазейку в этой системе. Хотя зацепиться за то, что Александр единственное бережёт больше прочего, было совсем не трудно. Она аккуратно убрала его волосы с лица, отчего морозный озноб сменился волной жара, заставившей голову кружиться с новой силой. Отнять от головы одну руку оказалось не так уж и сложно, разжать скованные судорогой пальцы было бы труднее, но девушка к этому, видимо, и не стремилась, ловко стянув одну из перчаток. Не желая видеть чужую реакцию, Морозов рефлекторно отвернулся, поморщившись от жгучей, фантомно полосующей боли, но глубоко вдохнув в ту же секунду отвлёкся на плывущее ощущение теплоты, окутавшее ладонь и сгладившее неприятные ощущения. Его руку окружили две другие — более маленькие и изящные, наверное, совсем бархатные — приятнее, чем любая ткань перчаток. Александр не понял, как протяжно и низко всхлипнул, концентрируя внимание на незнакомом ощущении, и наклонился вперёд, почти упав в чужие руки. К чувствам добавляются всё новые. Например, лёгкость в животе и слабость в ногах, когда чужие влажные губы касаются кожи на костяшках и на тыльной стороне ладони, отчего хочется податься ближе, поддавшись вынужденному чувству нагоняющей слабость эйфории, контролирующей панический страх. Если ему снится, что, потеряв ощущение самого себя, Морозов уткнулся головой в плечо напротив, чувствуя те же щекочущие шею изнеженные кончики пальцев, расстегнувших ворот рубашки, и разгорячённое дыхание, опаляющее щёку, то он не хочет просыпаться. Только не сейчас. Перчатки защищали руки, всё остальное не спасёт ничто. Александр предпочёл бы сгореть в этом оставляющем призрачные следы чувстве знакомых губ на щеке и у линии подбородка, где остро ощущается даже подрагивание чужих ресниц.       Телефон мужчины валялся где-то на полу, от значительной потери времени безопаснее не стало, но спокойнее точно. Придерживая за рукав, Алина вновь провела фигуриста самыми малолюдными помещениями, где даже не было слышно чужих голосов. Несмотря на то, что дышится на улице значительно легче, на выходе приходится немного постоять, привыкая к излишне сейчас яркому солнечному свету, не позволяющему даже открыть глаза. Морозов хоть всё ещё и в состоянии держать свои вещи и идти в принципе, но вести себя позволяет почти бессознательно, не зная, рассыплется ли в прах излишне для него нереальная картинка. — Нам бы хорошо всем убраться отсюда, пока полиция и администрация не разгонит толпу, — послышался голос Мальена, когда они приблизились к стоянке с противоположной от главного входа стороны здания. Видя свою машину рядом, Александр отвлёкся на потягивающее ощущение у руки. Девушка наверняка хотела спросить, могут ли они уехать все вместе. Мужчина коротко кивнул, стараясь не смотреть на Альфреда. Он плохо переносит этот полный сожаления виноватый взгляд. Морозов неуклюже вытащил ключи от автомобиля из кармана, только настоящий идиот сядет в таком состоянии за руль. Он неспешно обвёл всех троих невидящим взглядом. — У меня есть права, — девушка первая протянула руку, не задавая вопросов. Двери мгновенно разблокировались. Сумку убрали в багажник, и всё, что фигурист услышал, оказавшись на переднем пассажирском сиденье, это голос Старковой. — Садитесь, Альфред. Когда вы ещё посмотрите на результаты своего бездействия? — Я слышу негодование в твоём голосе, Алина. Неужели ты злишься? — спросил Оретцев, спустя некоторое время, когда одиночник набрал нужный адрес в навигаторе, внутри себя ругаясь через каждое действие. Пальцы всё ещё слушаются плохо, а воспоминания о прикосновениях девушки заставляют и вовсе чуть ли не каждую минуту поправлять перчатки. Глаза постоянно стремятся закрыться под отяжелевшими веками, а уши от любого неожиданно звука хочется прикрыть руками в несдержанных подёргиваниях. Получается лишь откинуться на спинку сиденья, смотря в потолок. Девушка сидит по левую руку, отчего во всём теле чувствуется будоражащее покалывание, а сознание одолевает неловкость. Осознание всего ужаса ситуации не позволяет радоваться, что Старкова вообще есть рядом. — Я злюсь на того, из-за кого это всё произошло, — в голосе Алины действительно послышались напряжённо озлобленные нотки. Подписки о неразглашении многое компенсируют Морозову в подобных ситуациях и на тех, кто постоянно находится рядом с ним на Родине, они распространяются в первую очередь. Правда, для начала необходимо найти виновного. — Надо попросить наши федерации дать заявления, что фотография сделана в Англии. Я с журналистами разговаривать не собираюсь. Если никто нас сегодня не увидел, то они не смогут доказать, что Александр вообще здесь когда-то был, — Морозов всего на секунду задумался о масштабах ажиотажа, если они пройдут отбор на олимпиаду, и пресса об этом узнает. Стоит тщательнее задуматься об их безопасности.

🌒

      Нынешний дом фигуриста — арендуемая квартира привычно на окраине города. Она довольно пустая, потому что он не видел смысла перевозить с собой хотя бы часть книг или фотографий, поэтому мебель пустует, а на кухне есть совсем незначительное количество приспособлений, иногда не достаточное даже для адекватного приготовления пищи. Здесь нет такого чувства уверенности в собственном комфорте, но сейчас его это не особенно волнует. Борясь с головной болью, Александр уже, наверное, несколько часов лежит на диване в гостиной в той же уличной одежде, придавленный плотным покрывалом, которое, видимо, кто-то нашёл у него в спальне. С закрытыми глазами он верно выглядит спящим, но в действительности ему уснуть так и не удалось. В комнату довольно часто кто-то заходит, но мало кто что-то говорит, сейчас же сбоку слышится керамический короткий стук о деревянную поверхность. Глаза невольно открываются, с положения «на боку» становится понятно, что кроме стакана с водой, Алина принесла ещё чашку чая, от которой исходит пар. Садясь на край дивана, она наверняка хотела бы спросить, сможет ли он встать, но Морозов уже это сделал, через слабость подтягиваясь на руках, чтобы опереться на ближайший подлокотник. — Зоя где-то достала номер Альфреда, — произносит девушка, когда фигурист забирает горячую чашку у неё из рук. Первое время приходится держать чай на коленях, пытаясь совладать с руками, чтобы ненароком не разлить кипяток. — Минут пятнадцать убеждала меня в том, что я ничего не понимаю, а ты знаешь, что она этого не делала. — Она правда этого не делала, — Александр пробует короткий глоток, стараясь не обжечься и следя за дрожащей вместе с руками кружкой. Голос сел ещё сильнее, а в горле першит, но необычно сладкий напиток обволакивает изнутри. Старкова выглядит уставшей, наверняка не меньше его самого, но теперь искренне озадачена. — Я не могу получать сертификации в парном катании без партнёра. Зоя и Николай как раз появились, когда мне было лет семь. Маме она нравилась как спортсменка, — Алина слишком заметно поморщилась и упала на спинку дивана, переклонившись через ноги мужчины. Сейчас она верно вспоминает схожести в стиле катания русской парницы и одиночника рядом. — Это был взаимовыгодный обмен. Зоя работает со мной, выступая раз в год перед комиссией ИСУ, чтобы я мог получить документы, а моя мать её тренирует, — Старковой явно с трудом даётся осознание причины, по которой опережающая её извечно пара в значительной степени лучше её. Если бы Багра не воспитала бы собственного сына как парника, то в любом случае приложила бы руку к парному фигурному катанию. Алину же тренирует Оллред и отчасти Александр. Ничего, девушка справится и так. Отличный способ доказать, что стать лучшей можно и без измываний над другими. — Готова поспорить, твоя мать терпеть не могла Николая, — Старкова коротко усмехнулась, Морозов, вновь приложившись к кружке губами, с ней согласился. Это неоспоримо так. Фигурист помнит, как очень долгое время предельно сильно хотел дружить с Ланцовым из-за того, что они постоянно проводили время вместе, но в результате всё равно находился поодаль. За попытку общения достаться могло не только ему, а так рисковать он не мог. Осторожно держа кружку в побаливающих ладонях, Александр поймал на них секундный взгляд, отчего, заметив внимание на себе, Алина сразу отвела глаза и закусила губу, покачав головой. Конечно, глупо было даже предполагать, что она могла не заметить. — Сколько я себя помню, — начал Морозов, но почти свалился с дивана, попытавшись отставить чай на ближайший столик, поэтому ему помогла девушка, — в моей голове живёт установка о том, что я должен беречь руки. Мама считала это самым уязвимым местом у человека, — Александр выставил обтянутые чёрной тканью ладони с подрагивающими пальцами перед собой, расстёгивая манжеты рубашки. — Падая, мы выставляем их перед собой, когда защищаемся тоже, — фигурист иронично хмыкнул, его они не защитили ни разу, — поэтому я носил перчатки изначально, — у Старковой взгляд мгновенно стал стеклянным, она уже видела, что означает это «лишь изначально». — Приоритетно касаемся партнёра в первую очередь мы тоже ими, — Морозов последовательно стянул ткань с каждого пальца, отбросив перчатки в сторону и чуть подтянув рукава. Почти не моргая, он выставляет их перед собой, будто больной художник любуется своим творением. — Я, может, и подчинялся всем её желанием, но никогда не был глупым. Окончательно сорвавшись, в один день я безвозвратно изуродовал то, что она берегла больше всего, — Александр положил руки на колени, открывая чужому опечаленному взгляду багровые и рубиновые полосы, особенно яркие на белой коже запястий и всей площади ладоней, пересекающие каждый палец без исключения. — Всегда по-разному, но в основном, да, — простой ответ без стеснения на вопрос о том, болят ли? Алина, как и во дворце осторожно, почти через каждую секунду поднимая взгляд, взяла одну из рук в свою. Девушка шмыгнула носом, её кожа сейчас прохладная и далеко не такая грубая и неказистая как чужие шрамы, поэтому Морозову даже неудобно. — Моя мать всегда была особенно расчётлива, била туда, где не будет видно последствий, поэтому мне до сих пор проще носить закрытую одежду, но в тот день у меня на пол лица красовалась обширная ссадина, а вокруг расползался краснеющий синяк, — Старкова невольно напряглась, но не прекратила поглаживающие движения кончиками пальцев. Особенно ужасающе выглядят тонкие запястья и изящные кисти рук, ведь на тыльной стороне ладони тоже нашлось несколько шрамов. — В восемь смотрел в зеркало у себя дома и понимал, что это не я, что так не должно быть. От внутреннего бессилия это же зеркало и разбил, естественно порезавшись об осколки даже через перчатки, — склонив голову, Александр усмехнулся, положив другую руку рядом с их комком из ладоней. Естественно Алина понимает, что для таких увечий недостаточно просто порезаться. Наверняка прикосновения мужчины, на его взгляд, ей неприятны, но если аккуратные неспешные поглаживания большим пальцем по изнеженной коже с лёгким розоватым оттенком загара — это всё, что он может дать, то он постарается сделать хотя бы это. — Я знаю, что подобное нездорово. Но тогда казалось, вернее, я хотел верить, что мне уже никогда не смогут причинить боль, если я сам избавлюсь от самого уязвимого. Чем старательнее мама пыталась отобрать у меня осколки, тем крепче я сжимал ладони. Собственные слёзы уже с кровью на полу мешались, а я смеялся, потому что от шока не чувствовал боли, но ещё острее ликовал над тем, что единственный раз видел такое беспокойство на лице матери, — Морозов качает головой и вздыхает, борясь со вновь накатившим головокружением. Он одними побелевшими костяшками пальцев стирает с порозовевшей щеки несколько слезинок. Её слёзы его личного безумства не стоят. Алина за свои стремления и за всю чувственность достойна многого, но никак не в понимании фигуриста его самого, кем бы он для неё ни был. Правда, это решать не ему. — Я обманул сам себя. Легче стало только душевно. Повредил многие мышцы, связки, сухожилия, потерял какую-либо чувствительность, а ничего не изменилось. После сам удивлялся, как вены не порезал, — Александр кивнул в сторону изувеченных запястий, окружённых знакомой теплотой. — Как бы ни было больно дальше, тренировки продолжались. Из-за многочисленных травм и рубцов пальцы почти не гнулись, а кисти рук — немаловажная деталь в образе, поэтому приходилось разрабатывать. После я обошёлся с ними подобным образом ещё дважды. Когда мама попала в больницу, разбил прямо об лёд и через некоторое заставил разлететься на осколки всё, что нашёл в доме, — добиваться прежней изящности движений с каждым разом становилось всё труднее. В той ситуации, когда Морозов действительно не знает, как обходиться со столь непривычно внимательным к нему человеком, придающим значение даже безразличным для мужчины вещам, он может быть с ней хотя бы откровенен. — Ты сказал, что ладони потеряли чувствительность, — Александр кивнул, когда Старкова подняла замок из их рук и придвинулась чуть ближе, — но ведь это ты чувствуешь? — не отрываясь, смотря прямо в глаза, Алина вновь поднесла их руки к своим губам и поцеловала тыльную сторону его ладони, пуская по всему телу разряды молний, от которых получилось только по-кошачьи поёжиться в попытке не закрыть глаза. Играючи глазами, девушка улыбается, не нуждаясь в ответе. — Мне жаль, что всё это произошло за неделю до отбора, — Морозов наклонился чуть ближе, расстояние между ними занимают только собственные руки, хотя ноги давно соприкасаются, пусть и через покрывало. Целый день тренировок выпадает. Он бы вышел на лёд и в таком состоянии, но, вероятнее всего, ему сегодня не позволят. Кроме олимпиадного мероприятия близится первый этап гран-при и чемпионат Европы. — Главное, что ты в порядке. Остальное можно поправить, — сломанную игрушку починить будет почти невозможно. Александр бы не хотел, чтобы девушка за него переживала, но, думается, это не нуждается в исправлении. Её щека рядом с ладонями предельно тёплая, даже горячая, а схожее по температуре размеренное дыхание пускает мурашки по всему телу. — Ни одна победа не стоит твоего здоровья, и мне плевать, что твоя мать не согласилась бы со мной, — Алина почти рассмеялась, когда сам Морозов, хрипло посмеиваясь, едва ли не упал головой ей на колени. На катке и в обществе (опасности), он контролирует многое — всё, что может вокруг себя, а рядом с девушкой его контроль сужается до взаимодействий между двумя людьми, чему у него плохо получается противостоять. — Я представил ваше знакомство, — в понимании самого Александра он не знает, кто начнёт ссору первым. Старкова его родителя теперь вряд ли боится, скорее, искренне ненавидит и мало продержится без упрёков в сторону другой женщины. А чужой возраст и опыт девушку вряд ли остановит. — Отдаваясь любому делу с головой, ты теряешь часть себя самого. Ты не можешь одновременно являться чемпионом и быть полноценным, всегда приходится чем-то жертвовать. Моя мать — не исключение. — Чем пожертвовал ты? — Алина облокотилась на спинку дивана, чтобы напрямую смотреть в его глаза. Её собственные сейчас выглядят особенно ярко, а белоснежные волосы переливаются на дневном солнце, пробивающимся сквозь прозрачные шторы. С такого положения на лице девушки легко заметить множество веснушек. — Вероятно, собой, — Морозов почти не задумывался над ответом. Это слишком очевидно. Перед ним даже не ставили выбор, такая установка сложилась с рождения. Он почти не замечает, как улыбается уже несколько минут. Фигурист привык обыденно чувствовать вокруг себя прохладу, но сейчас необычайно жарко. Чай, покрывало, закрытая одежда, плохое некоторое время назад самочувствие — и всё это не настоящая причина. — Это слишком много, — морща нос, девушка мотнула головой, будто это действительно имело настолько важное для неё значение. К сожалению, когда Александр выбирал лёд, у него ничего другого не было в качестве платы. — Стоит обменять себя на что-нибудь другое. — Стоит попробовать, — почти шёпотом. Они оба фактически ударились лбами, сделав одно и то же движение, слегка толкнувшись друг к другу навстречу. Теперь чужое дыхание чувствуется на собственных губах. — Что, если я не хочу, чтобы это происходило из-за сегодняшней ситуации? — Что, если я скажу? Позволь ты мне, я сделала бы это в любой другой день, потому что со всеми шрамами ты удивительный человек, Александр Морозов, — оба прикрыли глаза, считая ощущения много важнее картинки и держась друг за друга, будто это могло их спасти. Старкова провела кончиком носа по щеке мужчины. — Я отвечу, что это чувство взаимно, — пусть страшно до безумного хаоса внутри. Пусть мать проклинает в голове. Пусть мужчина уже захлебнётся. Он всё ещё обычный человек, рискующий ничем кроме себя. Хоть умрёт, запомнив подетально тепло и нежность, полученные от соприкосновения губ другого человека со своими. Явственно ему осязается мягкость волос под рукой и ласка ладоней на шее, переходящая к затылку, пока Алина, действуя чуть увереннее, подаётся ближе, чтобы не упасть назад себя, едва ли не перелезая к мужчине на колени. В этом была их собственная степенная страсть, которую они заслуживают, аккуратно учась прикасаться друг к другу, явственно ощущая привкус одного лишь ароматно пряного чая. А с проблематичной всего отчасти дрожью Александр научится справляться. Чувство живого, отвечающего тебе совсем рядом, прижимающегося почти вплотную — много приятнее привычного холода, контрастирующего с происходящим. Он не знает, греет ли девушку его ледяная кожа, искрятся ли собственные — слишком светлые для подобного глаза, такие же ли мягкие у него волосы, но в своих желаниях и действиях Морозов искренен, даже невинен. В прерывистом дыхании и верной хрипоте, он точно походит на урчащего кота, нашедшего комфортное место в ненавязчивом запахе цветочного парфюма. А с этой безжалостной фотографией и только разрастающимся скандалом они разберутся после Олимпийской комиссии.       Поблагодарив близких за помощь, ближе к вечеру Алина вызвала такси Малу и Альфреду, проводив их к выходу. Александр, прекрасно слыша всё из соседней комнаты, почти рассмеялся с вопросительной интонации предположения, принадлежащего Оретцеву, о том, что одиночник разговаривает с девушкой. При этом, видимо, обоих мужчин совершенно не волновал тот факт, что Старкова, поправляя от раза к разу перепутанные другим человеком волосы, стояла перед ними раскрасневшаяся и загадочно улыбающаяся, так что у Морозова давно бы разболелись скулы. Впрочем, они болят и сейчас. Алина же сослалась на то, что, возможно, фигуристу понадобится помощь, поэтому она вынуждена задержаться подольше. Александр почти ощущал рукой витающую в воздухе неловкость, а за хриплый смех в него прилетела подушка из собственной спальни, а после и сама девушка оказалась вновь рядом.       Есть особенно не хотелось, хотя банальное мороженное стало приятным дополнением к чаю. Да, Морозов сам смущён в своих словах и действиях, но он предельно откровенен, пока они взаимны в своих неспешных попытках прикоснуться друг другу. Пусть найдут слабые места и открытые раны, пусть обожгутся сами или обожгут другого, пока это желание взаимно. Это чувство будет не так страшно делить на двоих. У них останется не так много времени ближе к середине сезона, возможно, его не будет вообще. Они оба берут на себя колоссальную ответственность, а проверить накопленные силы сможет только время. Сейчас Александр хочет слушать, как Алина говорит обо всём, что желает рассказать, не забыв упомянуть о половине её общежития, увидевшего новости и налетевшего с вопросами. Он запомнит и её любимый цвет, и совпадающее желание однажды завести собаку, и любимые цветы, о которых она рассказывала с ложкой из-под мороженного во рту, в другой момент удивляясь любви мужчины к сладкому. Хотя то уже не казалось таким необыкновенным из-за ограничений в детстве. Говоря об этом, в первую очередь, Морозов постарается не допустить, чтобы девушку задели его проблемы, заработанные в прошлом. Навредить он ей не может. Это меньшее, что способен сделать, заворожённо смотря на Старкову, читающую ему на ночь очередной отрывок из книги, которую они начали вместе. Правда, что-то всё равно является неотъемлемой частью самого Александра, от чего так легко не закрыться. — Ты поэтому тогда не уснул? Потому что кричишь по ночам? — спросила Алина, скорее всего, с трудом разбудив закашлявшегося мужчину посреди ночи, пока тот, стараясь не поперхнуться, спешно глотал воду. Они так и уснули на диванах в гостиной, потому что Старкова отказалась спать на кровати в комнате, если сам Морозов будет ночевать на диване. Фигурист только виновато кивнул, чуть ли не ластясь под руку девушки в своих волосах. Было бы удивительно, если бы с таким богатым жизненным опытом, его не мучили кошмары. — Если я захочу спать, я усну при всех обстоятельствах, бессонница в любом случае много сильнее твоего голоса. И я не боюсь тебя, Александр, поэтому спи спокойно, — пожалуй, он ей верит. Теперь Старковой предстоит охранять сон главной из теней, которых она так боялась в детстве. Всё однажды меняется до неузнаваемости.