Filmstrip

На съемочной площадке слишком суетливо и неуютно, воздух как будто переполнен мыслями о том, куда поставить осветители, на месте ли реквизит, исправна ли камера, трезв ли режиссер. Говоря о последнем – нет, он не трезв, и да, сейчас десять утра, но ему это не мешает. Гении искусства на то и гении, чтобы отличаться непредсказуемостью. Сехун сидит на стуле, а на его лицо визажист наносит маску другой жизни из пудры, bb-крема, корректора, растушеванных румян, подчеркивающих и без того выступающие скулы, и карандаша для глаз угольно-черного цвета. Искристые частички бронзы на его щеках делают его живым для одного мира, но убивают для другого. Пока он в руках визажиста, по ту сторону камеры, он будто находится на тонкой грани между пленкой и реальностью. Мазок кисти – и часть его лица уже отпечатана в кассете видеокамеры. Одно движение плойки – и его локоны больше не существуют в мире без прожекторов и звуковой аппаратуры. Лухан сидит рядом на таком же стуле, длинноволосая девушка осторожно поправляет ему макияж и прическу. Но кажется, что в этом нет необходимости. Юноша уже там, на экране, он идеально вписывается в кадр. Ему не нужна эта маска из пудры – он сам как маска, как пустая пластичная оболочка, способная принимать любую форму. Он слишком универсален, слишком прозрачен, и в то же время полон энергии, которую он способен передавать даже сквозь объектив, и которая заставляет сердце сжиматься и видеть правду в его лживых глазах. Сехун всегда завидовал его таланту. «Как твои дела в модельном бизнесе?» говорит Лухан, опираясь локтями на колени и положив голову на свои ладони. Почти все приготовления закончены, и они сидят в ожидании команды от режиссера, чтобы пройти на площадку. Но тот медлит – кажется, что-то не так со светом. «Нормально, тебе-то какое до этого дело», лениво бросает в ответ Сехун. Лухан хмурится. Это недовольное выражение лица смотрится забавно на его милом личике. «А как поживает контракт с тем агентством? Мне тоже предложили там работать – какой-то рядовой, бессмысленный сериальчик, так что я отказался». «Нормально. Мне глубоко плевать на то, что у тебя там с работой, а мои дела тебя не должны касаться». Сехун непреклонен, он умело отражает любые намеки на общение. Презрение выстроило тонкую прозрачную стену вокруг его сердца. Зависть добавила ей прочности, а безразличие покрыло ее крепким цементом и стальной облицовкой. Лухан не выдерживает, и повышает голос. «Да прекрати ты строить из себя черт знает что! Я всего лишь пытаюсь завести обычный, безобидный диалог. Ты ведешь себя глупо, Сехун-а. Ты и на камеру тоже будешь от меня нос воротить?» «Да мне насрать». Сехун встает со стула и быстрым шагом направляется к непосредственному месту съемок первой сцены. Летняя беседка с потрескавшимися викторианскими колоннами до ужаса неестественно смотрится в помещении с чистыми стенами цвета слоновой кости. Она похожа на клетку в психиатрической лечебнице, атмосфера вокруг сама по себе напоминает мысли в голове сумасшедшего. Здесь стерты границы нормального, здесь нет грани между сном и реальностью, эти стены – фантазия, вышедшая за рамки человеческого сознания. Сехун понимает, что ему тяжело дышать, ему трудно находиться здесь, потому что отсутствие рамок душит его нервную систему и подкрадывается под ребра. А он к такому не готов. Но он не был бы О Сехуном, если бы сдался прямо сейчас. Все идет не так уже с первого дубля. Лухан слишком прекрасен в своей игре, а Сехун слишком зажат. Он безупречно произносит свои наизусть заученные реплики, он отлично знает, что от него требуется. Но он не вписывается в кадр. Рамки этого кадра свободны, а мысли Сехуна скованы цепким воздухом. Он должен видеть своего друга, которого любит (так написано в сценарии), а видит лишь Лухана, которого желает не знать. Ладони потеют, в горле пересыхает, а волна беспомощности заполняет собой все пространство вокруг, когда он в десятый раз слышит команду «Мотор!». Он не думал, что будет так тяжело. Но нужная мысль подкрадывается к его голове, как спасательный круг тонущему среди океана. Спасатели сбрасывают с вертолета лестницу, от которой зависит его жизнь, и Сехун, наконец, вспоминает, зачем он здесь. Доказать, что он лучше него, отомстить ему, обойти его. И долгожданное «Стоп, снято!» льется мелодией победы в его ушах. В перерыве между съемками двух сцен, Лухан подходит к нему и шепотом произносит, «Ты молодец, хорошо сыграл. Но этого недостаточно». Сехун делает вид, что не обращает внимания на его слова, однако внутри каждую его клеточку сковывает льдом. ♦♦♦ В окно ударила первая капля дождя. Горькая влажность горячего воздуха разбавлена свежестью и сладким запахом карамельного латте. За первой каплей следует и вторая, и третья, прозрачные частички усталой серости барабанят по окну. Чересчур тривиальная действительность растворяется в конденсате на холодном стекле. На лице Чонина ленивая, соблазнительная улыбка. Он облизывает свои пухлые губы, и где-то в паре метров от него пропускает удар сердце официантки, которой посчастливилось наблюдать это явление. Ее мир рушится так же быстро, как разбивается посуда с ее подноса. Чонин лишь ухмыляется. «На тебе лица нет», произносит он, прикасаясь своей теплой ладонью к холодной и бледной щеке Сехуна. Его прикосновение приятное и успокаивающее, и за несколько лет дружбы оно уже стало слишком привычным. Ким Чонин – порождение похоти и глянца. Его идеально ровная смуглая кожа одинаково прекрасно смотрится как на блестящей гламурной обложке, так и при лунном свете в постели с очередным красавчиком. Чонин любит разнообразие в своей сексуальной жизни, и поэтому никогда не ограничивается одними лишь женщинами. Сехун не осуждал его, хотя сам никогда бы не согласился с такой позицией. Он любил Чонина за его естественность, за его яркость и простоту, он не был идеальным, но он был по-настоящему живым. Поэтому Сехун прощал ему эти вечные поиски адреналина, порой совершенно глупые поступки и полное отсутствие тормозов. Чонин – превосходная модель, находка для любого фотографа. Даже если этот самый фотограф – абсолютная бездарность, Чонин может сделать шедевр из его фотографий, если захочет. Он не нуждается в представлении – каким-то невероятным образом его знают все, кто так или иначе имеет отношение к этому бизнесу. Ким Чонин смотрится естественно везде, он вписывается в любые рамки и их отсутствие. Многие думают, что он заносчив и высокомерен. И правильно думают, однако он такой лишь с теми, на кого ему порядком насрать. Чонин любит говорить, «пусть они видят то, что хотят видеть. Меня это не волнует». И Сехун, где-то глубоко внутри, втайне завидует его свободе. «Рассказывай, как проходят съемки. И не смей отговариваться стандартными фразами, говори начистоту, иначе я снова тебя побью». В глубоком голосе Чонина слышатся нотки заботы. Они вдвоем с Сехуном сидят в одной из их излюбленных кафешек. Чонин пьет шоколадный мокко, перед Сехуном остывает его карамельный латте. С начала съемок прошло уже три недели, а Сехун все еще не доволен своей работой. Не то чтобы он не старался… у него просто не получается. Он по-прежнему не может вытащить себя из своей раковины, из своей оболочки, которая сохраняет его идеальную форму и бережет от внешних воздействий. Неужели нужно стать такой же бездушной пустышкой как Лухан, чтобы все получилось? Как хорошо, что у него есть Чонин, которому он может рассказать все на свете. «Лухан.. у меня не получается с ним работать. Я ненавижу его, а мне приходится его обнимать, понимаешь? Чонин-а, мне кажется, я снова проигрываю ему». Чонин хмурится. «Сехун, знаешь кто ты? Ты осел. Упрямый, тупой осел». Сехун непонимающе смотрит на него. «А ты не пробовал на секундочку, хотя бы на одну малюсенькую секундочку, забить на свои ослиные принципы и принять тот факт, что люди меняются? И что можно попытаться начать общаться нормально? Без этого твоего драматизма, трагедии, обиды и так далее по нарастающей? Выкинь это старое дерьмо из головы. Лухан милашка». «М-милашка..? В каком месте?» «Ну как тебе сказать. У него такая подтянутая, упругая— » «Чонин, пожалуйста, без подробностей!» «Я бы его трахнул. Познакомь нас как-нибудь. Хотя нет, не нужно, я сам найду способ это сделать». «Ты неисправим». Сехун вздыхает. Удрученно вздыхает. А предательские мысли предательски закрадываются в голову. Чонин говорит простые и правильные вещи. Определенно, думает Сехун, его собственный рациональный и логичный мозг – предатель. «Малыш», продолжает Чонин, а Сехун ненавидит, когда он его так называет, но в этот раз молчит, «Расслабься. Дай ему шанс. Я не говорю вам становиться друзьями, просто не отрицай сам факт его существования. Ох, черт, он реально очень милый». «Кай!» «Ты никогда не называешь меня Каем». «Именно. Не называй его милым, меня от этого тошнит». «Как скажешь. Но я не могу смотреть на то, как ты мучаешься. Ты еще больше похудел. Еще немного – и ты совсем исчезнешь, Сехун-а». Сехун хочет сказать, что Чонин ничего не понимает, что все совсем не так, но вместо этого лишь молча подносит свой остывший кофе к губам. Напиток холодный, но он обжигает его внутренности. Сладкий вкус карамели тает на языке, и впервые в жизни Сехун думает, что возможно, всего лишь возможно, но он не прав. Чонин перегибается через стол и заключает его лицо в свои ладони. «Не хмурься, а то появятся морщинки. А твоя внешность – это, прежде всего, твои деньги. Сехунни, заведи себе девушку, потрахайся. Развеселись. Я бы и сам мог помочь тебе с этим, но точно знаю, что ты меня отошьешь». Как хорошо, что Сехун уже давно привык к таким шуточкам. Чонин прав. ♦♦♦ Мягкий дневной свет ровно ложится на его обнаженные плечи. Четкие линии ключиц принадлежат чему-то прекрасному, чему-то изящному, и в то же время простому и понятному. Легкий морской бриз приятно охлаждает кожу, посылая россыпь мурашек по тонким предплечьям. Давящее ощущение чужой ладони в своей. Он в кадре, но не он целиком, а лишь его изображение, четкое, острое и реальное. Ладонь исчезает, и на секунду Сехун чувствует невероятное облегчение. Но уже следующая секунда обрушивается на него болью тысячи ожогов, новое прикосновение иное, еще более ужасное, мерзкое. Нежные ладони заботливо поглаживают его плечи, он чувствует тяжесть и ощущает, как чужие реснички щекочут кожу где-то между плечом и шеей. Каждая клеточка тела Сехуна просит его уйти, а каждый пиксель на цифровом экране – остаться. Не разрушать чистоты сцены, не разбивать чуть прозрачную и хрупкую атмосферу первой весенней нежности, не портить идеальную картину новорожденной трагедии. Лухан стоит прямо перед ним. Он смотрит ему прямо в глаза. И снова эта предательская тревога, желание убежать подальше, желание стереть из памяти эти большие, красивые глаза с пушистыми ресницами. Но он запирает эти мысли у себя в голове на прочный замок. В его ушах звенит, когда он притягивает юношу за талию и обнимает, очень осторожно, как будто боясь навредить, но только не ему, а себе. Он опускает голову ему на плечо и вдыхает свежий запах его кожи. В нем есть нотки солнца, нотки моря, чуточка нежности, немного печали и еще меньше усталости. Снято. Как только до его барабанных перепонок доносится звук голоса оператора, Сехун тут же отталкивает от себя Лухана и бежит к воде. Это первые съемки вне помещения. Они в Пусане. Они у моря. Сехун заходит по колено, нагибается к прохладной соленой воде и обрызгивает свое лицо. Он с усилием трет руки, плечи, как будто он весь покрыт грязью, которую нужно срочно смыть. Лухан не сдвинулся с места, он стоит и наблюдает за действиями Сехуна, засунув руки в карманы бридж. Когда второй возвращается, все еще мокрый и холодный, и пытается пройти мимо, Лухан останавливает его. «Прикосновения невозможно смыть. Даже не пытайся». Сехун не поднимает взгляда и делает шаг вперед. «Постой. У меня сегодня свободный вечер, не хочешь сходить куда-нибудь? Я не займу много времени». Сехун молчит. Морской воздух действует на него слишком расслабляюще. Его инстинкты кричат ему ответить «нет», но его разум настаивает на том, что лучше ответить «да». Нужно пойти на контакт. «Ну так что?», настойчивее повторяет Лухан. «Хорошо, я согласен». ♦♦♦ Сехуна раздражает все. Его раздражает приятное, негорячее солнце. Его раздражает то, как люди, проходящие мимо, пялятся на них, как девушки начинают заговорщически шептаться и следовать за ними. Его раздражает то, что вокруг почти нет людей, когда они сворачивают на какую-то незнакомую улицу. Ему хочется блевать от того, как идеально совпадает их темп ходьбы, и как плечо Лухана периодически задевает его. Они гуляют уже больше двух часов. Без цели, без смысла, без эмоций, просто прогулка, просто разговоры. Но слова разбредаются, предложения не строятся, а голос не хочет выходить из горла. Но только у Сехуна. Потому что Лухан болтает без умолку. О работе. О своих парнях. О своих увлечениях. О клубах. Он рассказывает забавные истории, и о боже, как же Сехуна раздражает то, что над этими историями хочется смеяться. Он пытается сдержаться, но у него не выходит. Что-то треснуло внутри, когда улыбка, вызванная Луханом, пробивается наружу. Они спускаются к морю. Лухан снимает обувь и заходит в воду по щиколотки. Сехун смотрит на него словно через объектив, он не видит жизни, но видит картинку. Это не Лухан – это другой красивый юноша смотрит на него и улыбается, стоя в прозрачных соленых волнах. Море такое же тихое и спокойное, как и улыбка на лице юноши. И Сехуна это раздражает. Где-то вдалеке звучит музыка, такая тихая и ненавязчивая, с нотками ветра и летнего вечера. Гитарные аккорды вплетаются в лучи солнца, медленно погибающего в прожорливых волнах океана. «Сехун, ты любишь закаты?» «Скорее нет, чем да. Это красиво, но я не люблю смотреть на смерть. Ведь закат – это умирающий день». «А я люблю, потому что жизнь прекрасна как никогда только в свои самые последние секунды. И к тому же, разве смерть не означает начало чего-то нового…» «То есть по-твоему, чтобы появилось нечто прекрасное, оно неминуемо должно умереть?» Лухан пожимает плечами. Лучи солнца подсвечивают его силуэт так ярко, что Сехуну приходится щуриться. «Да, наверное, так». ♦♦♦ Сехун теряется в собственных мыслях, когда на следующее утро просыпается в холодном поту и с искорками страха в глазах. Точнее, просыпается он в районе 3 a.m, когда ночь еще не ушла, а утро еще не наступило. Пустое неустойчивое время, такое же, как и душа Сехуна. Он несется в душ и включает воду на полную мощность, подставляя свое тело ледяным железным струям. Как можно холоднее. Пусть холод воды заберет с собой холод образов в голове. Вода заполняет собой все вокруг, Сехун не в силах стоять, поэтому он медленно опускается на пол, обхватывая колени руками. Он чувствует опустошение, но только оно какое-то слишком яркое и причиняет слишком много боли, которая сжимает его грудную клетку и выступает горячей влагой из-под ресниц. Это не слезы, это ностальгия. Кошмары и раньше мучили его, но никогда они не были такими живыми. Ему снились строки, буквы и сигналы о входящих сообщениях. Его пальцы замерзали от холодного февральского ветра, когда он доставал свой мобильный телефон из кармана пальто. Сяо Лу оставил вам голосовое сообщение. Три непрочитанных сообщения от Сяо Лу. Один пропущенный вызов от Сяо Лу. Буквы выскакивают из костра сожженных писем, его огонь прожигает Сехуну кожу, добирается даже до внутренностей, превращает в черный пепел его кости. Прости, Сехун, я не приду сегодня. Не жди меня, на улице холодно(14.02, 21:45). Пожалуйста, Сехунни, не злись на меня. Мне правда очень жаль, что я не смогу прийти на твой день рождения. Твой Лу. (12.04, 19:57) Как у тебя дела? Давно не виделись. Не хочешь прийти ко мне сегодня на ночь? (21.04, 14:06) Прости, если я напугал тебя. Но этот поцелуй ничего не меняет, верно? Мы же по-прежнему друзья? Хэй, жду тебя сегодня =)) (22.04, 15:03) Прости, прости, прости! Я не знал, что они хотят отдать твою роль мне! Мне так жаль тт__тт (30.05, 18:22) Не злись на меня. Я не хотел так поступать. Но мне пришлось, со временем ты поймешь. Не ищи меня больше никогда. А если мы когда-нибудь встретимся снова – будь добр, сделай вид, что мы незнакомы. Я уезжаю надолго, скорее всего ты часто будешь видеть меня на экране. Прости, но там нет места нам обоим. Можешь удалить этот номер – у меня будет новый, китайский, но ты его, конечно же, не узнаешь. Прости, что все так внезапно. Я знаю, что тебе больно. Но я ничего не могу с этим поделать. Можешь злиться на меня и считать меня последней сволочью, я это заслужил. Спасибо за этот год. Люблю тебя, Лу. Сехун не помнит, как он вышел из душа и вернулся в кровать, он сразу же провалился в глубокий сон, без сновидений.