Необратимость

      Выстрелы, взрывы орудий... Крики... Не русские крики. Волков резко распахивает глаза и вздыхает воздух, которого ещё недавно совершенно не хватало... Впрочем, он и сейчас надышаться не может, что-то колет внутри и мешает дышать как раньше. От неприятной боли он сжимает землю в руках... Сирийскую землю, а после — и собственную одежду на себе, тут же расстегивая военную куртку и с дрожью в руках приподнимая футболку. Олег горько усмехается, наблюдая абсолютно целую грудную клетку, без единой царапинки, без шрамов и следов от пуль. Хах... И не верится совсем, что это такое? Он вновь позволяет себе схватиться за грудь и ещё раз сделать медленный вдох... Не очень больно, нормально...       — Эй, чего разлёгся?! Вставай! — кричит по-русски один из его приятелей по несчастью и помогает помочь ему с земли, но Волков поддается не сразу — странная слабость в ногах, они будто ему не принадлежат. — Мирных мы спасли, поэтому сейчас остаётся только отстреливаться. Держи, — с какой-то непонятной радостью говорит ему паренёк, и Олег с хмуростью смотрит на автомат... Голова начинает кружиться, и он качает ей, пытаясь хоть что-то сказать.       — Я не возьму, — почему-то упрямиться он, хотя слова точно были не его. Странно, почему же он сказал именно так? Он не хотел говорить именно это, потому что знал последствия!       — Эй, эй, Волков, ты чё? Держи давай, иначе нам не уйти! — восклицает уже с некоторым испугом солдат и протягивает ему вновь оружие. — Я понимаю, что ты устал, но нам ещё немного осталось, я уверен!       — Миш, мы не сможем, — вновь чужие слова, вновь не те слова, что хотел сказать Олег прямо сейчас. Хотя... Ему кричать хотелось, кричать хотелось, как ужасно с ним поступает жизнь! ...Ибо почему именно этот момент из его неудачной жизни вновь повторяется? Почему он видит тоже самое, что видел много раз и в своих снах? Уже наелся болью, наелся!       — Да сможем мы все! Не упрямься, Олег! Давай держи и... — но слова так неожиданно застревают в горле, Михаил не успевает окончить фразы... И только Волков знает, что произошло. Только он понимает, что произошло, но Олег из этой реальности пока ничего не понимает. Глупому не понять, что его друг, его приятель...!       — Миш, — с напряжением шепчет мужчина и касается чужих плеч, но тело так неожиданно падает назад. Сердце начинает биться чаще, лёгкие просят больше кислорода, отчего дыхание учащается, и Волков тут же падает на колени рядом с убитым, касаясь раненого живота... — Миш! Миша! — отчаянно кричит уже истинный Волков, позволяя себе это... Позволяя кричать, хотя где-то рядом могли оказаться враги.       ... Но стрельба прекращается, все затихает... Он ничего не слышит, даже собственных криков... Только странный писк. До боли противный писк аппарата жизнеобеспечения...

***

      Обстановка резко меняется, и он уже просыпается не на земле в Сирии, не рядом с приятелем, а в совершенно другом месте. Дышать все также трудно, в груди продолжает что-то неприятно болеть, а руки... Влажные, будто вспотели. И, наконец, Волков поднимается с пола, пытаясь в темноте приглядеться, рассмотреть окружающую его обстановку... и тут же жалеет, как наблюдает на полу до боли знакомый труп. В глазах ужас, руки начинают дрожать, и Олег... Всё-таки решается посмотреть на влажные ладони, что были... Конечно, в чужой крови. Но крови уже не Михаила в Сирии, а именно этого человека, что посмел опорочить Серёжу. Посмел причинить ему боль.       — ... Только он ни в чем не виноват, — Волков оборачивается на грубый, но до боли родной голос, и наблюдает своего друга, стоящего у окна. Оба они находились совершенно в других обличиях, не в таких, в каких им довелось быть тогда: Волков стоит не в костюме Чумного Доктора, а в своем — в костюме телохранителя; Разумовский же — в своем привычном одеянии, но без крови и грязи, без лишнего пятнышка, а опрятный и чистый.       — Я знаю, Серёж. Я знаю, что я во всем виноват, а не он. И я в очередной раз прошу прощения! — голос дрожит, хотя Олег всегда держался уверенно и сдержанно даже пред своим лучшим другом. Что же произошло сейчас? Почему он был таким сломленным? ... Неужели это та реальность, где можно не сдерживать своей боли? ...Можно не сдерживать ее внутри себя?       — Не называй меня так, — очередной грубый и холодный ответ. — Ты не достоин меня так называть, пусть и был другом... Теперь ты только предатель в моих глазах. Предатель, потому что не послушал... Потому что все это, — он едва махнул рукой, указывая на всю обстановку в комнате, — все это по твоей вине. И мне не нужны твои никчёмные извинения...       — Сер... — Волков не решается произнести родное имя, да у него и не выходит — вновь лёгким что-то мешает. — Разумовский, я... Я знаю, мои просьбы о прощении не помогут. Но дай хотя бы шанс всё исправить! Исправить то, что ещё не натворено моими грязными, кровавыми руками! — фразы прерывистые, он в отчаянии шепчет, но его не слышат. Никто его не слышит.       ... Потому что в следующую секунду напрягающую, мертвую тишину прерывает жуткий, презрительный смех. Сердце сжимают тиски, грудная клетка тяжелеет, и Олег вновь теряет контроль над своим телом. Дышать нечем, кислород выкачивают из комнаты и не дают возможности Волкову вдохнуть ещё пару раз, прежде чем потерять сознание. По губам вновь течет кровь, в глазах читается боль и страдание. Ему больно, ему хочется плакать от того, как ему сейчас было больно! Он ощущает боль каждой клеточкой своего тела, но боль эта не физическая... Ибо физическую он стерпел бы, как стерпел на войне, как стерпел, словив пулю за Разумовского. Нет... Эта боль была душевной, его душа болела, металась в груди, стучала по ребрам и желала вырваться наружу, покинуть его тело, но Олег держал. Держал ее в себе, все ещё глядя на смеющегося рыжеволосого, что наконец соизволил повернуться к нему и посмотреть в глаза. О... Сколько было осуждения в этих глазах, сколько презрения... Сергей смотрел на него, как на ничтожество!       — Время расплачиваться, Олег. Отпусти ее... Отпусти свою душу и раскайся за свои грехи, если все ещё считаешь меня своим другом, если готов и правда пожертвовать всем, дабы извиниться!       — Серёж, — он для чего-то тянет руку к юноше, другой сжимая на себе рубашку от боли... И падает на пол, все ещё протягивая руку. — Прости, прости... Прости меня, я... Я... я готов сделать все... — и в следующий миг слова в очередной раз застревают в горле, он кашляет, харкает кровью прямо на пол, а после чувствует что-то горячее... Горячие дорожки прямо по щекам. Олег не верит в это... Не верит в эту реальность, но при этом эти слезы так по-настоящему ощущаются... Неужели он правда плачет? Неужели позволяет себе эту слабость? К горлу подкатывает ком, но Волков не кричит, не рыдает; он сдерживает эмоции, всеми силами сдерживает свою боль вместе с мечущейся душой в грудной клетке... И медленно закрывает глаза, погружаясь во тьму.       — ... Тебе все равно придется расплатиться за все, Олег... И если не сейчас, то немного позже, — звучит голос уже отдаленно и странным эхом, и Волков верит в эти жуткие слова...

***

      Рыжеволосый внезапно вздрагивает, когда понимает, что умудрился-таки немного впасть в небольшой сон. Из этого состояния его вывели резкие судороги со стороны Олега. Программист не сразу осознал, что это не есть что-то хорошее, только когда пелена и муть из глаз пропала и тот чётко мог увидеть, как чужое тело начало биться в конвульсиях.       —Олег! ОЛЕГ?!?!? Что с тобой?! — начинает вновь кричать юноша, вцепившись в руку мужчины, очень крепко сжимая её. Он знал, что тот не ответит ему, так что этот вопрос он задавал больше себе, чтобы самому ответить, что именно происходит с Волковым. Чужие руки дрожали и дергались, рыжеволосый резко отпустил его, быстро встал и выбежал на ватных ногах из палаты, — доктора! Кто-нибудь позовите доктора!! П-пожалуйста, посмотрите, что с Олегом!!!       На крик Разумовского сразу же сбежались медсестры, а после и некоторые из врачей. Сергей вместе с ними сразу же направились в палату. Тело Волкова до сих пор не унималось, тот рвано дышал, а иногда и кряхтел. На такое тяжёлое дыхание сказалось пробитое пулей лёгкое, от того телохранителю было очень сложно стабилизировать его [дыхание].       — Олег, господи... — рыжеволосый прикрыл свой рот ладонью, сильно давя себе на губы. Из глаз снова потекли слёзы, он не мог успокоиться, каждая судорога мужчины пугал его до смерти. Он со страхом смотрел, как врачи принесли какой-то препарат, а после начали подготавливать телохранителя к очередной инъекции.       После того, как она была выполнена, а судороги мужчины прекратились, Сергей хотел уже выдохнуть с облегчением, но... Треск... Треск... Треск...       Взгляд Разумовского падает на показатели приборов. Полоска, что показывала постоянные зигзаги... Внезапно выпрямилась...       — Что... —только и шепчет обладатель медных волос, он ничего более не видит перед собой, ни паникующих врачей и медсестер, ни коек, а лишь тот самый прибор с прямой токсично-зелёной полоской. Это ведь... Показатель сердца? Быть не может... Где... Г д е... С е р д ц е б и е н и е...       Юноша делает медленный шаг назад, останавливается, после решается шагнуть вперёд, но падает на колени, опирается на руку, смотрит в пол. Всё тело дрожит, а он с забвением смотрит на поверхность пола, на которую падает прозрачная капля.       Рыжеволосый по-прежнему молчит, ничего не говорит, до головы будто не доходят тревожные сигналы, не хотят доходить.       Сзади Разумовского появляется чёрная крылатая тень, что тянет свои ужасающие руки к глазам программиста, начиная закрывать их своими ладонями с перьевым покрытием. Сергей почти не дышит, будто забыл, что воздух необходим ему. Тень же начинает злобно смеяться и проводить когтищами по щекам обладателя медных волос. Омерзительно холодно... Так темно...       — Олег, этого не может быть... — шепчет юноша, он не моргает, не дергается, лишь смотрит в пол. Со спины послышался ещё один треск, а после всё это стекло разбилось, превращаясь в дождь из острых осколков. В горле у Разумовского пересохло, а уже в следующий миг его лицо исказилось в неразборчивом выражении странной эмоции. Что же это? Злость, горе, запутанность, потерянность, отчаяние? Всё вместе... Уголки губ рыжеволосого подрагивали в безумной улыбке, а глаза совершенно ничего не выражали, будто те принадлежали какой-то старой кукле с безжизненным взглядом.       Врачи вокруг бегают, юноша не видит их и не слышит, а крылатая тень начала спускать свои руки на шею Сергея. После те медленно переходят на плечи, а после и на спину. Каждое ее касание сопровождалось холодом и мерзкими мурашками ужаса.       — Ха... — срывается наконец с губ парня, далее его губы начинают дрожать, но сам Разумовский создавал ни звука. Как будто всё вокруг потеряло свой смысл, оставляя за собой лишь невыносимую душевную боль. Программист хочет кричать, но не может. Кое-как до рук доходит сигнал заторможенного мозга и те медленно сжимаются в кулаки, начиная судорожно дрожать.       Человекоподобная тень вновь выпрямляет свои жуткие крылья и та уже по-хозяйски, властно, обнимает тело миллиардера со спины, начиная нашептывать ужаснейшие вещи о том, что её более никто не сможет заменить, что Разумовскому кроме неё никто не нужен, что она вылечит боль рыжеволосому. А парень даже не задумывается над ее словами, он жмурится, когда та опаляет его ухо неприятным морозом, он хочет плакать, та не позволяет, вновь кладёт свои мерзкие ладони на его шею и надавливает сбоку.       Доступ к воздуху был закрыт, но Сергей в нём будто больше не нуждался. Вокруг лишь тьма, только на него откуда-то сверху падает белый свет, как от прожектора на конференции, когда тот представлял свою презентацию. Рыжеволосый постепенно скатывается с колен на живот, сгибаясь в три жалкие погибели. Хотелось уснуть и не просыпаться, а если и просыпаться то только как от страшного кошмара, чтобы все происходящее оказалось ложью. Черная рука начала поглаживать Разумовского, но это не успокаивало, не дарило тепло, лишь холод и ужас.       Невозможность развиваться в обратном направлении... Есть сама... Н Е О Б Р А Т И М О С Т Ь       Программист сильно закусывает нижнюю губу, начинает дрожать и бить кулаком по поверхности пола, в горе и в истерике, но по-прежнему не кричит, лишь что-то шепчет, молит, о чем-то рыдает.       Медсёстры подходили к нему, пытались успокоить, но этого рыжеволосый не видел, не чувствовал, не слышал. Ничего кроме тьмы, крылатой тени и того беспощадного прибора. Сознание в конец помутнело и парень был уже готов отдаться этой мгле, чтобы закрыть свои глаза и.... Чтобы эта тьма длилась вечность, а боль больше никогда бы не чувствовалась. Единственное желание и, вероятно, его самое последнее.        — Э т о в с е г о л и ш ь к о ш м а р, н а м б у д е т т а к в е с е л о в д о е м, п р я м о к а к в д е т с т в е, я с п а с у т е б я о т э т о й б о л и. . . ...Б о л ь ш е т ы н е з а б у д е ш ь м е—.... ?....       Рыжеволосый вздрагивает, резко открывая свои глаза, эхо начинает превращаться в чёткие звуки, а тьма вокруг начинает рассеиваться, обращаясь в яркий свет палаты. Люди и окружение начали приобретать свои очертания. Крылатая тень начала истошно верещать и растворяться в воздухе, а взгляд Разумовского перебегает на показатель прибора, отражающий теперь уже не сплошную полоску, а те самые стабильные зигзаги. Сергей не понимает, что только что видел, не понимает, что происходит. Врачи активно рассказывают ему про какой-то побочный эффект, что внезапно выдало тело Олега, когда тот отреагировал на инъекцию, резко переходя в состоянии клинической смерти.       Разумовский совершенно не мог принять эти новости, его руки дрожали, но в глазах будто всё расцвело и по щекам вновь пробежались слезы, наполненные самыми яркими чувствами на свете. Надеждой, искренней радостью и облегчением после всего этого ужаса. Тот вновь начал дышать, ничто сзади не душило его шею, он нервно закусывал свои губы и не мог перестать улыбаться. Сейчас ему хотелось благодарить всё на свете, да это он и хотел делать. Он трепетно касается своими ладонями друг друга, переплетаются пальцы, приближается к своим губам, рыдает и шепчет слова благодарности.       — Господи, спасибо... Спасибо... — обладатель медных волос жмурится, а после к нему подходит один из врачей, и тогда Разумовский не выдерживает, вскакивает и крепко обнимает его, начиная безостановочно благодарить и его, и всех врачей, что были здесь и конечно благодарить ту самую судьбу, что смиловалась над Волковым прямо сейчас.

***

      Сразу же после всего этого безумия, Разумовского вновь оставили в палате с Олегом. Юноша на этот раз не держал телохранителя за руку, а лишь водил кончиком указательного пальца по его щеке, шее и плечу, ожидая от того внезапной реакции.       Лицо Сергея выражало спокойствие, на сегодня он эмоционально опустел уже, так что усталость могла вызвать у него лишь лёгкую улыбку, что никак не пропадала после того, как худшее обошло Волкова стороной. Обладатель медных волос не переставал шептать своему другу слова о том, как сильно он ждёт его пробуждения, как рад тому, что случившееся всего лишь побочка.       — Так рад, так рад... — буквально напевает программист, умиротворенно жмурясь и улыбаясь. Более он не отходил от своего лучшего друга, лишь ждал и нашептывал о том, что ему не хватает его, всё-таки этот холод и тьма решили оставить душу Сергея, так что теперь он мог трепетно думать о будущем, когда Волков очнется, когда Разумовский услышит его голос, ощутит тепло его объятий и увидит ту самую желанную и дорогую улыбку единственного друга...

***

      Темнота. Сплошная темнота вокруг, пугающая, мрачная, даже ужасающая, но такая приятная, облегающая все тело и просто спокойная. Да... Олег не видит ног, даже собственных рук не видит, но чувствует, что они на месте, что они в тепле, что они касаются чего-то мягкого, родного... Олег будто бы летает в невесомости, ничего не чувствует, пока темнота медленно не рассеивается, а перед глазами не показывается до боли знакомая обстановка, до боли знакомое помещение. На губах тут же возникает умиротворенная улыбка, и руки продолжают касаться того самого чего-то мягкого и приятного... И уже после, как взгляд медленно опускается, Волков понимает, кого же повезло ему гладить в этот момент. Сережа. Он рядом, лежит головой на чужих коленках. Он не злой. Он тот же самый, каким его видел в последнее время сам Волков...       И на душе так становится тепло, в груди так спокойно бьётся сердце! Дыхание размеренное, аккуратное и, слава господу, безболезненное. Да, он не чувствует боли, от того и хорошо, от того и спокойнее! Олег улыбается, продолжает гладить рыжие волосы пальцами... Пальцами, что были чисты и не испачканы в крови. Боже, неужели и этого наконец заслужил мужчина? Неужели и эта кровь пропала с его рук, и он может о ней не думать? Все видится приятной сказкой... И Волков счастлив в ней остаться, если так будет нужно.       Только будет ли так нужно? ...Ведь где-то далеко, отдаленно и внутри, Волков всё-таки понимал, что это не его реальность, что это лишь приятные видения, "галлюцинация" его же сознания и самообман, так к кому же может понадобиться, чтобы он здесь остался? Скорей всего никому... Но сам Олег уже предпочитал рассматривать это приятное мгновение, как вариант, в котором он может остаться навсегда после своей...       — Олеж, — звучит нежный голос прямо здесь, совсем рядом, и Волков склоняет голову, наблюдая за юношей, что тихо его звал.       — Да, Серёж?       — Закрой, пожалуйста, окно, а то дует, — звучит просьба так же нежно и даже немного устало, отчего телохранитель едва улыбается и кивает на просьбу. Дождавшись, когда Разумовский приподнимет голову, он аккуратно освобождается из чужого плена, встаёт с дивана, обходит его и направляется к открытому окну. Дует свежий ветерок, Волков со спокойствием наблюдает за пасмурным Петербургом, а после закрывает окно, тут же приглушая звуки города и шум шелестящих деревьев. Спокойствие, своеобразное тишина... И Олег правда чувствует счастье. Неужели так можно было? Неужели он правда достоин этого приятного чувства? Не верится, не верится...       — И правильно, что не верится, — где-то сзади доносится тот же грубый голос, и Волков с ужасом оборачивается. Ох, лучше бы он этого не делал! Лучше бы не делал! Ещё недавно счастливые глаза наливаются страданием, и Олег чрез боль, через те же ужасные ощущения наблюдает за злым Разумовским, что с усмешкой стоял с ножом в руках и рассматривал лезвие.       — Серёжа, — почти умоляет мужчина, но о чем — пока и сам не знает. — Серёж, пожалуйста...       — Я уже говорил, чтоб ты меня так не называл, — перебивает рыжеволосый, смотря на Олега жестоко, но со странной удовлетворённостью. Лезвие продолжает блестеть в руках, ловко крутиться, будто Разумовский фокусник какой, и брюнет делает шаг вперёд. — Не подходи... Иначе то, что здесь так приятно и спокойно спит, погибнет. Ты же не хочешь, чтобы тот самый, любящий тебя Сергей Разумовский умер от ножа другого Разумовского?       — Что ты от меня хочешь, Сергей? Что ты хочешь? — голос вновь дрожит, боль в груди возвращается, но мужчина всеми силами старается делать вид, будто ничего этого нет... Главное взять контроль над собой, главное совладать с этим, и все будет хорошо!       — Я уже говорил, что ты должен отдать душу, разве ты плохо слышал? Я хочу, чтобы ты умер, чтобы ты сдох... Или я так плохо объясняю? — с чужих губ слетает усмешка, и Волков сжимает ладони в кулаки, не желая верить в эти жуткие слова. Не может Сережа так говорить, не может Сережа этого желать!       — Я и так... Нахожусь не в своей жизни, а где-то между... Если не в раю, — голос вновь начинает дрожать, а после и вовсе чуть не срывается на крик, когда презрительный Разумовский замахивается ножом, но удара не предпринимает. — Не трогай его. Пожалуйста!       — ... Такой покорный, такой послушный, — усмехается чудовище, что находилось в обличии Сергея, но им не являлось. — Готов просить и умолять? Я бы посмотрел на это. Давай. Я посмотрю, и, может быть, сжалюсь над этим милым созданием, — рука, что была свободна от ножа, коснулась чужих рыжих волос. — Умоляй, и мы поиграем в другую, более занимательную игру... Что будет касаться уже твоей жизни, не против?       Волков опускает безнадёжный взгляд в пол, едва кивает головой, понимая, что другого выхода у него нет, а после... А после закрывает глаза, и его дрожащий голос так резко переходит на молящий шепот, что... Проходит по всему телу так четко, так отчётливо и так по-настоящему, что он даже не сомневается, что этот шепот может услышать кто-либо другой. Может быть его сейчас услышат вне этого мира? Вне этой реальности? О, Олег так желает быть услышанным!       — Прости меня, прости, Сережа, — он все ещё называет это чудовище ласково, но не обращает на это никакого внимания — все время забывает. — Я понял, что сотворил много ужасного. Я понял, что причинил тебе слишком много боли, но прости меня... Пожалуйста. Да... Я не достоин твоего прощения, я знаю, но... Пожалуйста, Сережа, дай мне шанс исправить хоть что-то! Позволь... Хоть в этом мире искупить свою вину. Прошу тебя, Сережа...       — Довольно, — приказывает Разумовский, будучи полностью удовлетворённым. — Так уж и быть, я дам тебе шанс, чтобы искупить вину и раскаяться, — он отходит от дивана, бросая лезвие куда-то в сторону, и медленным шагом подходит к рабочему столу. — Но... Я предлагаю сделать твою смерть более интересной. Как насчёт шахмат?       — Ты хочешь сыграть на мою жизнь? — будто читает чужие мысли Олег и, наконец открыв глаза, устремляет их на Разумовского. — Зная, что я проиграю?       — Не забывай, мы находимся у тебя в голове, а значит наши шансы равны, — продолжает с усмешкой рыжеволосый, а после наконец достает заветную доску с шахматами. — Если выиграю я, то ты добровольно сдаешься смерти и не пытаешься выжить... Но если выиграешь ты, то я выпущу тебя из этого мира, и ты сможешь наконец взглянуть на своего родного в жизни. Как тебе такое?       — Проиграть собственному сознанию собственную жизнь — такая себе идея, — рассуждает вслух мужчина после недолгого молчания и тяжело вздыхает, едва жмурясь от неприятной боли в грудной клетке. — Но я согласен... Ибо, может, после этого я наконец покончу с болью — либо жизнью, либо... Смертью? — где-то глубоко внутри загорается небольшая надежда на возможный выигрыш, и Волков уже не так бурно реагирует на существование сего чудовища. Ему бы выиграть, ему бы просто сыграть партию и выиграть... Чтобы вернуться к своему настоящему Разумовскому и вновь обрести свою настоящую жизнь.

***

      Дальше день прошёл без каких-либо происшествий, следующий также начинался без всяких тревог. У раненого более не было судорог или страшных побочек, что могли своим видом самого Разумовского свести в могилу от испуга. Так он ещё никогда не боялся в жизни, поэтому то, что случилось с Олегом, было в действительности ужасно, рыжеволосый очень боялся... боялся потерять своего друга детства. В данный момент Сергей ощущал страшную вину, как не крути, а после военных действий, юноша ведь сам предложил Волкову устроиться к нему на работу телохранителем. Парень не хотел, чтобы темноволосый нуждался в чём-либо, да и вообще желал, чтобы Олег был постоянно рядом с ним. Программисту было известно, что все друзья рано или поздно идут разными дорогами, оттого в тот день и решился предложить Волкову стать его телохранителем.       Закрыв лицо ладонями, рыжеволосый тягостно выдохнул, вовремя же он вспомнил об этом. Быть может, если бы не это, мужчина сейчас не был бы в таком состоянии...       Юноше не удалось погрузиться в глубокие раздумья, из них его сразу же вывел родной голос. Резко подскочив, миллиардер поднял свою голову на раненого, с надеждой и радостью, всё-таки Разумовский ожидал того, что Олег уже очнулся, что наконец услышит его... И он услышал... Только его голос, когда тот в бреду, судя по всему.       —...Прости меня...прости...Сережа, — послышался со стороны Волкова неразборчивый шёпот, Сергею пришлось сильно постараться, чтобы прислушаться в его слова и осознать, что же пытается донести до него его старый друг. Сердце пропускает удар, несколько ударов. Он слышит слова раскаяния и не понимает, что происходит с Олегом прямо сейчас. Разумовский чуть подошёл ближе к темноволосому, кладя свою ладонь на его лоб, жар, похоже от того и бредит. Юноша сомкнул свои губы, а далее продолжил прислушиваться к словам своего друга:       — Я понял, что сотворил много ужасного. Я понял, что причинил тебе слишком много боли, но прости меня... Пожалуйста. Да... Я не достоин твоего прощения, я знаю, но... Пожалуйста, Сережа, дай мне шанс исправить хоть что-то! Позволь... Хоть в этом мире искупить свою вину. Прошу тебя, Сережа...       Мужчина на этих словах часто останавливался, заикался и шептал все это дрожащим и хриплым голосом. Тот явно был не в сознании, а где-то у себя в кошмаре, иначе не объяснишь этот бред раненого человека. Тот определённо видел что-то поистине страшное и ужасное, а ведь Разумовский никогда и не думал, что у Олега тоже бывают кошмары.       Обладатель медных волос смыкает свои губы, а после резко падает на колени перед койкой, на которой лежал его друг. Сергей вновь ухватился за чужую руку, после опустил свой взгляд и начал проговаривать что-то в ответ его бреду:       — Олег, Олег, Олег, перестань, не говори... всё хорошо, слышишь? Я-я простил тебя, честно, тебе н-не нужно раскаиваться, просто проснись и осознай это, всё хорошо, всё позади, не думай обо всём этом... Это всё сейчас так неважно по сравнению с риском потерять тебя, успокойся... — рыжеволосый тревожно начал проводить пальцами по тыльной стороне ладони Волкова, легонько поглаживая того, пробуя успокоить. Ему было тяжело видеть своего друга в таком состоянии. Слова раскаяния он уже слышал, они не нужны ему более, ведь давно простил своего единственного друга. Сейчас не время думать о прошлом. Необходимо спасти настоящее для светлого будущего, — Олеж, я тебя простил, слышишь?... просто, пожалуйста, очнись...       Создатель соцсети «Vmeste» стискивает свои зубы, после чего приподносит чужую ладонь к своему лбу, слегка трясь им о руку своего телохранителя. Сам он не переставал шептать успокаивающие и подбадривающие слова, только после этого он позвал одну из медсестёр, дабы та проконтролировала состояние темноволосого и помогла тому справиться с его жаром.       Сбить температуру ей так и не удалось, но зато у нее вышло облегчить наступающие. После же та вышла из палаты, программист же в свою очередь вновь начал сторожить Волкова, дабы в нужный момент помочь тому справиться с кошмарами.

***

      ...Это было схоже с тем странным ощущением, когда сладко спишь, наблюдаешь за тьмой, что окружает тебя, не шевелишься и... Настолько в нее погружаешься, что сам не обращаешь внимания, как дыхание сходит на нет, сердце бьётся медленно, ничтожно медленно, и ты практически умираешь. И ты вроде как почти на грани, уже должен навсегда застыть в теплой обители своей кровати, но... Твое сердце оживает. Оно испускает такой удар, что все тело вздрагивает, и ты просыпаешься! Распахиваются глаза, ты чувствуешь свое тело, лёгкие, которые, вау, оказывается могут дышать! Тьма рассеивается, ты наблюдаешь свою комнату в той обстановке, в какой оставил ее перед сном, а после... Со спокойствием ложишься обратно на подушку и вновь засыпаешь...       Да, примерно те же ощущения каждый раз доводилось переживать Олегу, когда он погружался во тьму, почти умирал, не чувствуя собственного тела, а после... После вновь оживал, вдыхал воздух, кажется, даже ощущал кончики собственных пальцев и приятное, согревающее тепло. Сквозь всю эту пугающую пелену тьмы, сквозь эти страшные ощущения, что повторялись часто и длительными периодами, Волков чувствовал, что он не один... Где-то рядом есть кто-то, кто держит его на грани двух миров и не позволяет упасть именно в тот мир, откуда нет никаких шансов вернуться назад...       Хоть бы это окончилось... Хоть бы скорей вернуться назад и наконец по-настоящему ощутить тепло и касание родных рук! Хоть бы... Наконец крепко обнять своего друга и сказать, как он сильно скучал! Да уж, увидеть бы хоть на миг, ещё раз, того самого Разумовского, что любит его, что не отпустит, что никогда, ни-ког-да, не пожелает ему смерти... Хоть бы...

***

      — Как думаешь, если я стану богатым, родители вернутся ко мне? — почему-то спрашивает рыжеволосый, что-то старательно вырисовывая карандашом в своей тетради. Олег мало наблюдал за процессом рисования, но очень любил результаты этих стараний — яркие, иногда даже жуткие мотивы с птицами, что, честно, часто вызывали мороз по коже, но всё-таки были красивыми.       — Пф... Не знаю. Я, например, о своих вообще не думаю, — качает головой Волков, немного привирая и просто сидя рядом с Серёжей на его кровати, и пожимает плечами. — Разве ты о них думаешь? А точнее... Хочешь, чтобы они тебя забрали?       Темноволосый мальчик лет тринадцати чуть хмурит бровки, смотрит внимательным взглядом на того, что неожиданно прекратил водить карандашом по листу, и мысленно ругает себя за достаточно эгоистичные мысли. Да, конечно, Сергей имеет право на то, чтобы хотеть вернуться, и также имеет право на то, чтобы его забрали с этого ужасного местечка под названием сиротский дом, но... Как же Олег? Как же ему здесь одному жить, если рядом не будет Разумовского? ... Ведь Сергей и правда служит своеобразным лучом среди этого мрачного места.       — Сначала очень хотел, даже мечтал о том, чтобы меня просто забрали и отвезли куда-нибудь в другое место, а не оставляли здесь, — он пожал плечами, — а после появился ты, и я понял что никакого смысла во всем этом нет... Хотя... Ты, наверное, сейчас подумал, что я хочу тебя бросить? — будто бы угадал мысли Сережа, наконец поднимая голову и чуть улыбаясь, смотря на брюнета. — Поверь, даже если мои родители вдруг придут, я точно не оставлю тебя здесь. Просто не смогу, потому что... — он позволяет себе взять друга за руку, — ты для меня самый родной человек. Роднее, чем родители или кто-либо другой.       Волков сжимает чужую ладонь в ответ и, радостно улыбаясь, кивает на греющие душу слова. Ему приятно вновь находится здесь, ему доставляет необычное удовольствие тот факт, что он снова в этой маленькой комнатке и вместе с лучшим другом. Да уж, вроде бы, он никогда бы не возжелал вновь оказаться здесь, в этом мрачном месте, но что-то все равно возвращало его сюда... И сами воспоминания, связанные с Разумовским, доставляли ему радость, возвращали к жизни, возвращали нормальное, родное тепло...       — Как мило, — саркастически бубнит грубый голос, и маленький Волков в испуге закрывает глаза, в испуге жмурится, не желая знать о существовании чужака... Не желая верить в существование этого монстра. Боже, и почему самое приятное оканчивается так быстро? Почему самые теплые воспоминания портит собственное же сознание? Почему ему просто не предоставляют возможности насладиться старым, насладиться родным? ... Почему ему не дают возможности вновь увидеть милого, доброго Разумовского? Это злое существо только разрушает, только причиняет боль, и Волков...       Волков открывает глаза, оказываясь уже не в маленькой комнатке сиротского дома, а в огромном офисе создателя социальной сети "Vmeste". По телу вновь пробегает заметная дрожь, но Олег вовремя сдерживает себя и уже с уверенностью, без страха, с холодом смотрит на своего противника по игре, смотрит на плод собственного сознания, что сидел напротив и злобно улыбался. Да, теперь мужчина смотрел на рыжеволосого, как на соперника, и уже с некоторой злостью, что тот не мог дать ему возможности просто насладиться приятными мгновениями, и хоть на миг вернуться к прошлому без страха и без ужаса.       — Извини, что отвлек тебя от приятных мгновений, — Сергей медленно и с аккуратностью засучивает рукава черной рубашки и кивает головой на доску. — Хотел сказать, что теперь твой ход.       — Так не терпится проиграть мне? — с усмешкой спрашивает брюнет, протягивая руку вперёд, обхватывая пешку пальцами и наконец делая ход вперёд.       — А ты, я вижу, принялся дерзить мне? Разве не я твой лучший друг? — юноша изображает обиду на лице, хотя актером он был ужасным. ... Впрочем, как и сам Олег, что не умел лгать.       — Мой лучший друг находится не здесь, и ты знаешь об этом, — хмыкает он и кивает на доску в ответ. — Твоя очередь ходить.