Я восстану из пепла

      Я смотрю на себя в зеркало. Аккуратно уложенные в косу волосы, скромное чёрное платье, руки, в которых бумажки с прощальной речью, замёрзли и дрожат. С чего бы это? В моей комнате тепло. Лицо бледное, в глазах поселился страх… Я вспоминаю о том, что одной детали в моём образе не хватает. Кладу бумажки на туалетный столик и тянусь к ящику, где храню свои украшения. В той шкатулке уже не лежат украшения, подаренные мне Александром. Лишь то, что дарила мне тётя, моя бижутерия, купленная в поездках и то, что для меня теперь дороже всего этого. Подвеска от Сэма в виде сакуры. Я торопливо достаю ее, снова прохожусь пальцами по перламутровым лепесткам и защелкиваю на шее. Снова смотрю в зеркало. Теперь идеально. И взгляд у меня уже не как у затравленного зверька. Я должна быть сильной. Совсем скоро всё это закончится.       Я покидаю особняк, бросая на него решительный взгляд и одаривая его лёгкой улыбкой, которую, к счастью, не видит моя свекровь, которая распоряжается, чтобы прислуга заносила венки в припарковавшийся чёрный лимузин. Увидев меня, она с приказным видом протягивает руку в сторону лимузина и говорит: — Садись в машину, Агата. Ты слишком долго собиралась. Мы так можем опоздать в церковь. — Вы тоже ещё не до конца собрались, — говорю я, кивая в сторону снующей прислуги. — А я уже абсолютно полностью готова. — Речь не забыла? — Не забыла. Лежит в моём клатче.       До ужаса приторная и лживая речь, составленная моей свекровью. О том, каким сильным бизнесменом был её сын, занимался благотворительностью, любил людей, каким был любящим и заботливым мужем. Ложь. Сплошная ложь. Та немногая благотворительность, которой он занимался, была всегда на камеры и газеты, была лишь в качестве рекламы его бизнеса. А ещё он с её помощью отмывал деньги. Бизнес — ничего личного. Но про то, в какой кошмар он превратил мою жизнь, как наслаждался моими криками боли, мольбами остановиться и слезами — знаю только я, ну теперь и Сэм.       Когда мы приезжаем к церкви, водитель открывает мне дверь и подаёт мне руку. Я выхожу и попадаю под яркое солнце, пытающееся согреть своими лучами холодный осенний воздух. Я вижу знакомые лица: бизнес-партнеры моего погибшего мужа и их жены. Они подходят ко мне, выражают мне своё сочувствие, но я не слышу их, я высматриваю того, кого я боялась здесь увидеть. Но когда приехала сюда и увидела множество людей, которым лично до меня нет никакого дела, я поняла, что невероятно сильно хочу увидеть его. Именно сейчас. И я его вижу.       Он входит в церковь: такой красивый, в чёрном костюме, с такими добрыми и грустными глазами. Увидев меня, улыбается. Сэм. Детектив полиции, которого я хочу называть своим, с кем хочу всегда быть, кто стал мне так невероятно близок за такой короткий промежуток времени. Как же я рада видеть его… Когда Сэм видит, что меня уже не обступают люди, то подходит ко мне, мы незаметно соприкасаемся пальцами. — Сэм, я так рада видеть тебя, — шепчу я ему. — Как ты, Агата? Я волновался за тебя. — Ты здесь. Всё будет хорошо. — Агата, я кое-что важное тебе ещё не сказал. Во время работы в полиции мне пришлось много общаться с жертвами самых страшных преступлений. И зачастую жертвы винят себя, мучают себя вопросом: «Что я могла сделать, чтобы это со мной не произошло?». Но дело в том, что они ни в чём не виноваты, виноваты только те, кто посмели так с ними поступить. Агата, и ты ни в чём не виновата. Во всём, что с тобой делал Александр, виноват только он. Ты не должна себя винить. И помни. Что бы ни случилось, ты — не жертва, тенши.       Я смотрю на Сэма, его теплый взгляд согревает меня, а внутри меня ворочается такая благодарность к нему, я чувствую, что к глазам подступают слёзы, потому что я не могу поверить. Не могу поверить, что встретила Сэма и не могу понять, чем же я заслужила встречу с таким чудесным человеком. И тут я вижу, как Оливия подходит к нам со злорадным взглядом, поэтому отшатываюсь от Сэма, ведь мы стоим с ним неприлично близко. Стуча каблуками, она подходит к нам, обдавая резким запахом своих духов. — Детектив Макото… И вы здесь, — бросив презрительный взгляд на меня, она продолжает. — Так и знала, Агата, что у тебя с ним роман. Не удивлюсь, если ты моему сыну изменяла и при его жизни.       Я задыхаюсь от возмущения и стыда, к моим глазам подступают слезы обиды, и я еле выдавливаю из себя: — Я никогда не изменяла Александру! — В отличие от него, — вмешивается Сэм.       Тут уже мы с Оливией направляем на Сэма удивлённые взгляды, а детектив виновато смотрит на меня и говорит: — Прости, Агата. Что раньше тебе не сказал. Тебе было так тяжело… Не хотел ещё добивать тебя этим известием, — мужчина направляет решительный взгляд на мою свекровь и смело чеканит. — Оливия, в ходе расследования я выяснил, что ваш сын напился в баре, сел пьяным за руль, не справился с управлением и упал с обрыва. — И что? Об этом я и так знала. — Не обо всём. Мне это рассказала хозяйка бара, которая наливала ему. А ещё сказала, что была его любовницей. Первый их секс произошёл прямо на свадьбе Александра и Агаты, где эта женщина работала. И они поддерживали свою связь на протяжении всего брака вашего сына с Агатой.       Оливия стоит, брезгливо раскрыв рот от той новости, которую она не ожидала услышать. А Сэм смотрит на меня с невероятной болью. — Прости, Агата… — Ничего, Сэм, — говорю я ему, демонстративно беру его за руку и крепко сжимаю. — Я знала, что мой муж мне изменял. Не знала только, что он начал прямо на нашей с ним свадьбе. А может быть и раньше.       Свекровь же бросает взгляд на наши переплетённые пальцы, её лицо неприязненно передергивается, и она уходит с чувством поражения, надменно подняв голову. Я вижу, что она идёт встречать журналистов и даёт распоряжения, где им ставить камеры. Она говорила мне, что это будет прямой эфир. — Как будто члена королевской семьи хоронят. К чему столько пафоса? — спрашивает меня Сэм. — Думаю, это очередная реклама семейного бизнеса Нильсенов. Но я знаю, Сэм, как ей спутать все карты и обернуть это в свою пользу. Спасибо, что дал мне на это сил. — Я? — удивляется детектив.       А я, хитро улыбаясь, покидаю его и спешу на своё место на скамье. Вот-вот начнётся прощание с моим деспотичным мужем. Все рассаживаются по скамьям, и священник начинает свою речь. После его длинной речи подходит мой черёд выступать. Я чувствую, как тяжело стучит моё сердце. На ватных ногах выхожу вперёд, мой взгляд падает на дорогой чёрный гроб мужа, уставленный венками. Крышка гроба закрыта, потому что Александр обгорел, его безупречная внешность обезображена до неузнаваемости. Когда я разворачиваюсь и вижу взгляды людей, направленные на меня, то чувствую, как паника охватывает меня, перекрывая мне доступ к воздуху. Но когда я нахожу глазами Сэма и встречаюсь с ним взглядом, то начинаю чувствовать себя спокойно и защищённо. Бумажки с лживой и лицемерной речью, написанной свекровью, решительно откладываю в сторону. Бесстрашно смотрю на журналистов и камеры. Прямой эфир, значит? Отлично. Я медленно выдыхаю, пытаясь себя успокоить, и начинаю: — Мой муж. Александр Нильсен. Погиб вследствие несчастного случая. Он был сильным бизнесменом, всегда знал, чего хочет, и шёл к своей цели любой ценой. О тех, кто умер, принято говорить либо только хорошее, либо ничего. Но я слишком долго молчала. Целых пять лет.       Я чувствую, как решимость во мне гаснет, но снова вижу добрые глаза Сэма, он одобрительно кивает мне, поэтому выдыхаю и продолжаю: — Но никто не знал Александра так, как я. А я знала, каким он был жестоким, — в этот момент по церкви проходится обеспокоенный шёпот, люди переглядываются, а Оливия рывком подлетает к оператору, но репортёр не позволяет ей прервать съёмки. — Я не буду рассказывать здесь в подробностях обо всём том, что делал со мной мой муж на протяжении всего нашего брака. Но скажу прямо: речь идёт о самом настоящем домашнем насилии. Насилии физическом и психологическом. Моё тело хранит следы этого, а мой разум часто не даёт мне спокойно спать из-за всего того, что я пережила. Я долго молчала, слишком долго. Но о таком нельзя молчать, иначе такие люди будут оставаться безнаказанными. Я не знала, как мне собрать свою жизнь из осколков после долгих лет такого брака. Но я встретила одного прекрасного человека. И он научил меня тому, что любой ужас в своей жизни можно превратить во что-то хорошее. Например, в помощь другим людям. Поэтому я приняла важное решение. Очень часто женщины сталкиваются с домашним насилием, им сложно от этого сбежать, им сложно начать жить заново. Они зачастую материально зависимы от своих мучителей, зависимы психологически. И не у всех есть близкие люди, к которым они могут обратиться за помощью. Поэтому я решила тот жестокий и ужасный опыт, который получила от своего мужа, обратить в пользу. В том особняке, в котором я выросла, который достался мне от тёти и который стал моей темницей по время брака с Александром… В нём я собираюсь открыть центр помощи женщинам, столкнувшимся с домашним насилием. Я направлю на это средства, которые завещала мне тётя. Там женщины смогут жить, пока не встанут на ноги. Там им будут помогать начинать жить с чистого листа.       Моё заявление производит эффект разорвавшейся бомбы. Сначала повисает мёртвая тишина, в которой лишь слышны щелчки фотокамер журналистов, а потом люди начинают гудеть. Я же, больше не желая здесь находиться, бегу к выходу из церкви, за мной спешит Сэм, но уже на крыльце нас догоняет Оливия, абсолютно багровая от гнева, и перегораживает нам дорогу. — Да как ты посмела?! Так опозорить моего сына и нашу уважаемую фамилию! Да я с тобой… — Оливия, что вы можете такое сделать со мной, что будет хуже того, что делал со мной ваш сын? Ничего.       Сэм находит мою ладонь и переплетает наши пальцы. И этот простой жест успокаивает меня и заверяет меня в том, что я не одна. Оливия останавливает свой взгляд на наших с Сэмом переплетенных ладонях, затем обводит своим надменным взглядом детектива и говорит с коварной ухмылкой: — Тебе? А поплатишься не ты, а тот, кто тебе дорог. Чтобы это чувство вины не давало тебе покоя. Не давало тебе жизни. Не давало тебе спать по ночам.       Сэм обнимает меня за талию, успокаивая в своих руках, и бесстрашно говорит Оливии: — Уезжайте, Оливия. Уезжайте из дома Агаты, увозите и хороните своего сына в Швеции, как вы и собирались. Оставьте Агату в покое, она и так слишком много настрадалась от вашей семьи.       Оливия смотрит на нас так, словно хочет испепелить. Но её сын уже сжёг меня, превратил мою жизнь в руины. А Сэм возродил меня из пепла. Он мой Феникс, уничтоживший себя прежнего и восставший из пепла, чтобы служить и защищать. Но могу ли я называть Сэма своим? Тем временем, когда моя голова раскалывается от переживаний и мыслей, детектив решительно ведёт меня к своему автомобилю, помогает мне сесть в него, и мы уезжаем. Когда мы отъезжаем, я поворачиваю голову к церкви и вижу стоящего на крыльце рядом с матерью Александра. Он гневно смотрит в мою сторону, а затем растворяется, как туман. Думаю, что больше я его не увижу. Я показала, что сильнее его, я показала, что не позволю ему больше уничтожать мою жизнь.

***

      Мы стоим с Сэмом на месте нашего первого свидания и смотрим на холмы Патели Бридж. Скоро они покроются снегом, скоро осень покинет эти края. Нас обдувает лёгкий ветер, срывающий золотые листья с деревьев. Листья танцуют прекрасный осенний вальс и падают с обрыва. Сэм задумчиво смотрит в даль, а я, пытаясь справиться с бурей эмоций, подхожу к нему, хочу обнять его, но нерешительно останавливаюсь и отвожу взгляд. Как же я виновата перед ним... Угораздило же его связаться со мной! И теперь за мой необдуманный поступок расплачивается Сэм. Тот, кто за такой короткий промежуток времени стал мне дороже всего и всех на свете. — Прости меня, Сэм… — За что? — Из-за меня, из-за моей выходки в церкви Оливия надавила на твоё начальство, и тебя уволили… — Ну фактически меня не уволили, а заставили написать заявление по собственному желанию. И я тебя ни в чём не виню. Ты поступила правильно, тенши. Ты и так слишком долго молчала. — Но как же ты? — А что я? — Быть детективом — это же было так для тебя важно… Спасать людей — это вся твоя жизнь. — Агата, если речь об этом, то не переживай. Со мной всё будет хорошо. Я и так долго был частью этой системы. Слишком несовершенной, шёл против неё ради справедливости… Но пришло время мне пуститься в абсолютно самостоятельное плавание. — О чём ты? — У меня в Лондоне остались не только враги, но и друзья. Они помогут мне с лицензией частного детектива. Я вернусь в Лондон и устрою там своё агентство. Только буду теперь сам себе хозяином, а не пешкой в чужих руках. — Сэм, я так рада за тебя… — говорю я, а сама еле сдерживаю слёзы, и голос у меня тихий и грустный.       Сэм подходит ко мне совсем близко и заключает меня в крепкие объятия, он целует мой лоб, висок, скулы и щёки, зарывается ладонями в моих волосах и шепчет мне в губы: — Поехали, поехали со мной в Лондон… Я не могу без тебя, тенши.       А я прижимаюсь к нему, я не хочу, чтобы этот момент заканчивался, и безумно хочу сказать ему, что поеду с ним, но отвечаю сдавленным голосом: — Сэм, я так хочу с тобой поехать! Но не могу. Я должна сделать то, что задумала. Это очень важно. Но на то, чтобы организовать такой центр помощи женщинам, столкнувшимся с домашним насилием, нужно время.       Мужчина отстраняется, смотрит в мои глаза с бесконечной нежностью, понимающе кивает и успокаивающе улыбается. — Я понимаю… Но от Лондона до Патели Бридж всего четыре часа езды, я буду часто к тебе приезжать. — И я к тебе буду приезжать! Так легко от меня не отделаешься! Будем вместе гулять по Лондону и сходить с ума в объятиях друг друга, оставаясь наедине. Но я буду безумно скучать по тебе, Сэм…       И я уже не могу сдерживать свои слёзы, они рвутся из глаз, такие горячие, скатываются по щекам. Тогда Сэм снова притягивает меня к своей груди, целует в макушку и гладит меня по спине. — О, цикада, не плачь! Нет любви без разлуки Даже для звёзд в небесах. — Любовь? Так это любовь? — я резко отстраняюсь от Сэма, вытираю слёзы и удивлённо смотрю в его тёмные глаза. — А разве нет?       И тогда уже я сама притягиваю Сэма к себе и тянусь к его губам, оставляя на них лёгкий поцелуй. — Да, Сэм. Это любовь. Самая настоящая.