Конго

      Наемники вошли в очищенное Боэнде. Местных жителей не было — кто-то убежал, кого-то убили повстанцы. Лишь каким-то чудом целыми остались пастор и несколько миссионеров.       Разграбленные дома, куча истерзанных трупов на улице — малоприятное зрелище. Французы и бельгийцы начали расчищать место для стоянки, а Шарпантье вместе с самыми верными своими бойцами, Шапу и Креспеном, и еще с несколькими наёмниками организовали нечто вроде полевого суда. Несколько туземцев «симба» оказались схвачены в плен, некоторые, побросавшие оружие, попытались спрятаться в домах или зарослях. Всех, кого скручивали, приводили туда, где их ждал конец.       Пастор сообщил Анри, что некоторые из «пойманных» занимались грабежами, убийствами жителей города, каннибализмом. Бывший офицер успокоил его, сказав, что им всем не избежать адовых мук.       Свидетелями этого странного «заседания» были и бойцы Хоара из Коммандо 5. Их взору предстала такая картина — Шарпантье и двое его друзей сидели на походных стульях, рядом — расстрельная команда с оружием на караул. Никто не зачитывал приговора, не спрашивал, признают ли осужденные свою вину. Назвать происходившее даже подобием суда была бы слишком смешно. Виновных просто ставили к стене, после чего наемники давали залпы одиночными, чтобы не тратить патроны понапрасну. Затем подводили следующую группу, и процедура повторялась. — И вас это не удивляет? — спросил видевший это Уинстон Элдридж. — Обычное дело, — неохотно ответил ему француз из отряда Анри. — Лучше бы вы передали их конголезским солдатам, — произнес Монтгомери. — Или полицейским. Пусть они делают свою работу. — А тебе не всё ли равно, кто их пристрелит? — спросил у Монтгомери Уинстон.       Когда расстрел пленных подошёл к концу, со стороны отряда родезийцев послышался голос Крейна: —  Да вы во всей красе, лягушатники! Опять машете руками после драки. Только пленных чумазиков стрелять можете?! — Командир, мне его убить? — на лице Жака мелькнула садистская улыбка, и он потянулся за ножом. — Это неразумно, — невозмутимо ответил Шарпантье. — Я не против, но за него впрягутся и родезийцы и, может быть, даже «ростбифы». А междоусобицы нам тут не нужны. Я сам с ним поговорю. Эй! — Анри заговорил командирским тоном. — Выходи, весельчак, раз смелый такой!       Эндрю, не смутившись, вышел. — Здорово, дядя! Не ожидал, да? — Ну что, ваши ставки, джентльмены? — пошутил Вэлиант. — Ставлю сотню на француза, как я и говорил, — усмехнулся в ответ Ван Бек. — Я, пожалуй, воздержусь… — протянул Бернье. — Ладно, — к ним подошел Элдридж. — Ставлю на то, что сейчас появится майор и всех разгонит.       Анри и Эндрю разделяло метров десять. Бывший майор не торопился. — Что, трусишь, дядя? Давай, выходи! — Терпение, мой юный «друг», превыше всего. — Да ты что?! А то я не знал, правда! — А ну закончил цирк, живо! — командир родезийцев начал терять терпение. — Крейн! Ты оглох, что ли?! Живо в строй! — Недоносок, — сплюнул в сторону Креспен. — Когда-нибудь я ему точно брюхо вспорю. — Поживем — увидим, — ответил Шарпантье, вещам автомат на плечо.

***

— Ладно. Вот ты говоришь, что здесь за идею сражаешься, — повернулся к Вэлианту Анри. — Но поверь мне, эти черные даже не знают о том, кто такие Сталин, Хрущев, Мао Цзэдун, Джон Кеннеди или Линдон Джонсон. Они не в состоянии понять, чем отличается капитализм от социализма и какая разница между китайскими и советским коммунистами. Они застряли в каменном веке и боятся современного оружия, а ты тут об идеологии говоришь. Да, валить их, безусловно, надо, потому что страну они загубят, но считать, что здесь ты уничтожаешь так называемую «красную угрозу» не совсем правильно. Это всего лишь кучка идиотов, взбунтовавшихся против других идиотов. — Здесь куда большее значение имеет кое-что другое. Их дёргают за верёвочки как раз те люди, кто знает о Мао и Сталине не понаслышке, — ответил Вэлиант, сидя у костра. — Это вам только кажется, господин майор, что война здесь идёт между неграмотными туземцами с ужасными манерами. Вы ведь понимаете, что на самом деле здесь воюют Америка, Европа, Россия и Китай. А местные тут так, игрушка в их руках.       Вечером Анри, Жак и Матье навести своих новых знакомых из Коммандо 5. Французы хотели поблагодарить их за то, что они помогли им пробиться обратно в город, а заодно и просто поболтать с новыми людьми, пока подвернулась свободная минутка.       Роту Шарпантье, шедшую на штурм первой, разместили на отдых в центре города. Анри думал, что его людей выставят на дежурство на окраинах. Однако стеречь подходы к городу и защищать покой разместившихся на постой наёмников поручили подразделению фламандца Ван Дилена, чьи бойцы, плетясь позади основных сил, участия в сегодняшней зачистке не приняли.       Разведчики из Коммандо 5 тоже отдыхали после марша и стычек с врагом. Один англичанин, которого, кажется, звали Дональд, подсказал Анри, где он мог найти своих новых знакомых. Те вчетвером облюбовали маленький уютный домик недалеко от центра. В большом здании магазина и паре больших сараев, где размешались на постой наёмники из Коммандо 5, для них и ещё десятка других бойцов не хватило места, и им разрешили занять несколько домов неподалёку.       Шарпантье, Шапу и Креспен отыскали четвёрку сорвиголов. Те устроили вечерний пикник на зелёной лужайке. Во дворе белого дома горел костёр. Рядом с ним сидели на плетёных креслах Вэлиант, Элдридж, Ван Бек и Бернье. Когда к ним пришли французы, Монти с Уинстоном принесли им три стула из дома. Французы сели слева от двух англичан, но со временем Жак ушёл к Леону, поставив стул справа от него. — Что между черномазыми, что между американцами, русскими, китайцами или нами нет никакой разницы, — сказал Анри. — Мне порой вообще сложно понять, почему по всему миру идёт грызня с красными. Будто других забот нет? — Это обычная конкуренция между сильнейшими, борьба за власть и гегемонию. Нечто похожее происходило и раньше, когда за гегемонию боролись наши страны, Габсбурги, немцы, испанцы, голландцы, — говорил Вэлиант. — К сожалению, времена меняются, и теперь балом правят заокеанские выскочки, а время Европы теперь уже уходит в прошлое. — Ты не очень-то жалуешь американцев, как я заметил. Что они тебе сделали? — спросил Шапу у Вэлианта. — Всё из-за Суэца, — ответил Уинстон Элдридж, развалившийся на стуле справа от Монтгомери. — Заокеанские выскочки отняли у нас тогда победу на пару с русскими. И у вас, кстати, тоже, — объяснил французам Монти. — Суэц, Суэц… я что-то слышал. Не помню точно, — проговорил Шапу. — Что там было? — Тройная агрессия против Египта, по версии заокеанских выскочек. Но мы лишь поставили арабов на место. Не видать им было бы без нас Суэцкого канала. Он по праву принадлежал нам. — А! Вспомнил! Арабов побили, но ваши, наши и… израильские войска ушли. Примечателен тот факт, что, казалось, непримиримые враги — СССР и США, смогли найти общий язык. Ты там воевал, получается? — Мы вместе с «Губастым» там были, — дал ответ Монти и указал на Уинстона. — Мы вдвоём, как вы втроём, в бытность вместе служили. — У нас в отделении был паренёк, Дерек. Египтяне ранили его, — рассказывал Элдридж. — Мы тогда отступали, — продолжил Монтгомери. С отрешённым видом он смотрел на огонь. Анри заметил, что в голосе англичанина послышалась тяжесть, а лицо его помрачнело. Глядя на него, Шарпантье ощутил хорошо знакомое ему чувство боли. — Угораздило же нарваться на огонь самоходок. Я заметил, что Дерека подстрелили. Убежать и бросить его я не мог. — Ну да, своего не бросишь. Правильно. Того Дерека убили? — поинтересовался Шапу. — Мы тут все свои, всё понимаем. — Да нет, его вытащили вместе со мной. — Позади них рванул снаряд, — пояснил Элдридж. — Мне так расцарапало спину осколками, что я потом не мог на ней лежать, не помню сколько точно. А потом оказалось, что мы уходим, и всё было напрасно. — Столько людей тогда убили ни за что, — добавил Элдридж. — Более бессмысленную и идиотскую войну надо ещё поискать. Но у вас в Алжире было похуже. — Одно сплошное ослиное дерьмо, — ответил Шапу. — Столько воевали. А нас предали, облили дерьмом свои же. — Мы все дружно возненавидели де Голля, когда он сдал Алжир. Не того мы от него ждали. Он чуть ли не одним росчерком пера сделал бессмысленным всё, за что мы пыхтели, — проговорил Анри. От воспоминаний об Алжирской войне его обдало сначала холодком страха, а потом жаром ярости. — И вы потом в OAS* подались? — задал вопрос Монти.       Шапу закурил на пару с Ван Беком, безучастно сидевшим перед костром. Его разговоры о чужих войнах и политике не интересовали. Однако он не говорил по-французски и потому не понимал, о чём говорили Жак и Леон отдельно от других. — Нет, — ответил Матье. — Хватило нам тогда. — Я бы не смог стрелять во французов. И ради чего? Ради очередной порции пафосной лжи? Я уже один раз повёлся на разговоры о высоких идеалах, чести отечества и нации. Было бы глупо дать себя обмануть во второй раз. Я же не идиот, — проговорил Шарпантье. — Я уже не был таким наивным мальчишкой, которого обманули любители убивать чужими руками. — Самая подходящая тема для разговора после отстрела черномазых, — иронизировал Ван Бек. Докурив, он принялся есть разогретые на костре консервы. — Я бы, наверное, пошёл бы в OAS, появись у нас в стране такая организация, — произнёс Монти.  — И ты после Кипра и Суэца ещё веришь в красивые слова о борьбе с коммунизмом и величии Британии? — спросил с удивлением Анри. Он смотрел на англичанина так, будто тот оказался умалишённым. — Как оно у вас там поётся? Правь, Британия, морями, да? — Да. Лет пять назад я верил в это. Я сейчас уже не знаю. Многие моменты я переосмыслил. Впрыснув яд однажды, я потом впрыснул его единожды. — В смысле? — спросил Шапу. — Я пристрастился к гадости, именуемой войной, и никак не могу вывести её у себя из крови. В любом случае, мы с «Губастым» считаем, что власть в Конго должна принадлежать Чомбе*. — Чомбе? Я воевал за него в Катанге, — услышав знакомое слово, Креспен повернулся ко всем.       Вместе с Леоном Жак болтал о машинах, женщинах и выпивке. Анри заметил краем глаза, с каким живым интересом Креспен слушал валлона, когда тот рассказывал истории о «пьяных девочках, трезвых девочках, неопытных девочках, настырных девочках» и утехах с ними. — Что сказал Жак? — поинтересовался Монтгомери. — Он воевал в Катанге за Чомбе, — перевёл слова Креспена Шапу. — Так он из наших, с тех, кто воевал ещё там? — Из них самых. Вы все вчетвером воевали в Катанге? — спросил Анри. — Нет, я тогда искал себя на гражданке, — ответил Элдридж. — А вот Монти, Леон и Готфрид — да, они воевали там. — А чем хорош Чомбе? Есть какая-то разница между ним и Лумумбой* или Мулеле*? — вернулся к изначальной теме разговора Шапу. — Я ничего не понимаю толком. Черномазые на одно лицо. — И не говори, обезьяна на обезьяне, — усмехнулся Ван Бек. — И правда, что такого в Чомбе? — задал вопрос Анри.       Жак, ничего не понимая, обратился к Леону: — Что они там говорят? — Твой майор и Матье интересуются, что такого стоящего в Чомбе, и почему Монти и Уинстон поддерживают его, — ответил валлон. — А, политика, понял. Но ты продолжай. Она действительно вытворяла такие штучки? Не врёшь? Знаешь, я давно не видел нормальных белых девок. С черномазыми путаться — себя не уважать. Да и я их баб как баб не воспринимаю. Тебя интересно послушать. Как журнальчик полистать.       Как заметил Шарпантье, Креспен и Бернье были явно навеселе. Жак в руках держал флягу со своим ядреным пойлом, от пары глотков которого разум туманило, как от целой бутылки. И, по всей видимости, Жак дал хлебнуть её Леону. От них обоих ей разило. «Крепкий попался, хотя с виду по нему и не скажешь. Матье вырубился, едва выпив этой дряни однажды», — подумал Анри. И хотя Шарпантье позиционировал себя, как строгого офицера, он прощал Креспену и Шапу маленькие шалости. Они же никогда не злоупотребляли добротой командира. — Жак, скажи, что ты думаешь о Чомбе? У нас тут зашёл о нём разговор. А ты ведь за него воевал, — обратился к Жаку с таким видом, словно он не видел у него флягу, Анри. — Ничего я о нём не думаю, господин майор. Мне платили, я воевал. На остальное я чихал, — ответил Креспен и быстро спрятал фляжку. — Что вы там хлещете? Запашок больно интересный, — полюбопытствовал Готфрид Ван Бек, повернувшись к Леону и Жаку.       Бернье перевёл слова африканера Креспену. — Если хочет, пусть попробует. Но штука убойная. Может свалить кого угодно, — произнёс Жак и протянул флягу Готфриду.       Сделав пару глотков, Ван Бек сморщился, лицо его перекосило. — Ну и гадость! Редкостная дрянь! — ругался бур. — Как такое вообще можно пить?!       Леон снова озвучил перевод слов Готфрида для Жака. — Легко и просто. Ваш здоровый друг просто не знает, какое дерьмовое пиво пьют в Иностранном легионе. На вкус, как как ослиная моча, так ещё и с неё не уносит, — говорил Жак. — Кроненбург, кажется, оно. — Так вы втроём легионеры? — спросил Леон. — Нет. Я просто знал одного перца оттуда. У него имя такое, что язык сломаешь, пока выговоришь. Онд… Ондр… Ондржей, вот точно. Фамилия попроще уже — Кариш. Я тогда ещё совсем мальчишкой был, а ему чуть больше, чем нам сейчас. Опытный дядька, ещё с Индокитая. Я тогда совсем раскис и в самоволку ушёл. Хотелось спрятаться от всех и одновременно развеяться. Ну, знаешь, все считают тебя отбитым садистом и крутым перцем, а тебе не хочется, чтобы люди видели, как ты разрыдаешься от всего дерьма вокруг. Что взять с меня тогда? Я тогда только ко всему привыкал. Встретился мне тогда этот дядька, сам ко мне подошёл. Он как заботливый папаша или вроде того, увидишь его, так тебе захочется ему открыться. Такие люди не будут издеваться над тобой из-за твоих слабостей, а подскажут, как их побороть. Честно, Ондржей мне тогда так помог, столько советов дал. Наш господин майор в ту пору был ещё су-лейтенантом. Уж не обижайтесь, господин майор, вы тогда сами ко всему привыкали и ходили с потерянным видом. Ничем помочь вы бы тогда мне не смогли. Вам бы кто помог. — Да уж, — с задумчивым видом согласился с Жаком Анри, — не мне тогда другим помогать было.       Пересказывая слова Креспена англичанам, Шарпантье невольно вспомнил начало своего пути, первое убийство, первые потери. Убийство противника давалось ему просто. Вера в светлую идею борьбы за национальную гордость Франции вскружила тогда ему голову. Враг не вызывал у него никакой жалости.       А вот гибель подчинённых резала его сердце, подобно клинку из дамасской стали. Анри корил себя за смерть каждого из них, особенно после первых боёв. Справиться с собой ему помогали два умудрённых опыта офицера. Со временем Шарпантье ко всему привык, но в первые месяцы своего пребывания в Алжире он находился в ступоре. Виду, правда, не показывал, но опытные бойцы сразу понимал, что он чувствовал. — Ну и налил мне тогда Ондржей эту самую гремучую смесь, — продолжил Жак Креспен. — И меня прорвало. Кое-как я вернулся в часть и приполз в казарму. А на утро господин су-лейтенант устроил мне веселье. — От тебя несло, как от марсельской пьяни. Даже если бы террористы отрезали мне нос, я бы всё равно учуял вонь того пойла, чей рецепт ты никак не можешь забыть, — пошутил Анри. — Да вы же знаете, я не в обиде. Попался и попался.       Анри перевёл слова Жака англичанам. — А мне как-то проще всё далось. Я быстро привык, — заговорил по-английски Матье. — Или я сам по себе такой. Или всё из-за трупов. — Каких ещё трупов? — спросил Элдридж. — Заложников. Во время войны. Моя семья жила в Тулузе, но иногда мы ездили в деревеньку к родственникам. Мне тогда лет семь было. Или восемь. Где-то далеко стреляли. Родители мне говорили не выходить из дома в такие моменты. Но дети ведь дети, им всё интересно. Вот я и побежал в лесок.       Матье тяжело вздохнул, набираясь с силами. — А там недалеко немцы суетились. Я из кустов их увидел, — продолжил Шапу. — Мне интересно было. Дома о них столько говорили. Но я их ни разу не видел тогда. А тут они, серая одежда, другой язык. И трупы в рядок лежали. У меня язык отнялся, я как бы стал немым. Я потом дома ни с кем три дня не разговаривал. Я боялся, что они придут к нам домой. Родители не зря говорили мне держаться от них подальше. Когда я вырос, то узнал, что тогда немцы казнили заложников. У них убили офицера, они требовали выдать его убийц. Не выдали. В Алжире я увидел нечто похожее и знакомое.       Жак поинтересовался у Леона, о чём рассказывал Матье. Валлон перевёл его слова. — А, боши*. Чёртовы уроды! — в ярости прокричал Креспен. — Они убили сначала моего отца в сороковом, а затем старшего брата. Сволочи проклятые. Я помню тот гадкий день. Мы сидели дома, когда к нам завалились боши. Они забрали Жана. Сказали, что он коммунист и показали нам его листовки. Его бросили в какой-то концлагерь. Там и расстреляли потом, когда их уже гнали в хвост и гриву. Твари. Жан мне отца заменил после его смерти. Мы с ним вообще хорошо ладили. Я даже хотел быть таким же, как Жан. Чёртовы выродки.       Пока Анри переводил рассказ Жака англичанам и буру, Леон сказал: — Сочувствую. — А ты ведь постарше меня в войну был, мой бельгийский друг. Помнишь что-нибудь с той поры? Чем ты сам тогда занимался? — в ответ последовали вопросы от Креспена. — В школе учился. Помню, соседи наши, Жиро, с немцами дружили, как некрасивая девочка дружит с красивой. Отец у них вступил в «Валлонскую стражу»*. Они и до войны агитировали голосовать за рексистов. — Фашистов ваших, что ли? Или нет? — Да, их. Отец у Жиро староват оказался. Зато сын поехал воевать в Россию. Там и погиб. Отец его потом поседел и всё бахвалился: «Мой сын погиб, защищая нас от красной чумы». — Туда ему и дорога. — Он неплохой парень был. Мороженным меня часто угощал. Мне его жалко стало тогда. Оболваненный мальчишка, не больше того. Девочка его потом убивалась. — А родители твои чем занимались? — Работали. Папу под конец взяли в «Белую бригаду». Это монархическое Сопротивление. Мамины родственники управляли имением в Конго. Они целиком поддерживали правительство в изгнании. А вот папа больше уважал короля. — Слышали, господин майор? У нашего валлонского друга отец тоже с бошами боролся, как и у вас. Уважаю, уважаю.       Анри стало интересно, как жилось во время войны Монти, Уинстону и Готфриду. Их страны не подверглись оккупации, и Шарпантье хотелось сравнить свой опыт с чужим. — Моего старика в тюрягу замели, — с ухмылкой произнёс Ван Бек. — Там он всю войну и просидел, пока мы еле сводили концы с концами. — А за что посадили твоего старика? — задал вопрос Матье. — Так он из фашистов, Оссевабрандваг их организация называлась. Мой старик с утра до ночи горланил, что наше будущее с Гитлером, что надо гнать англичан, что мы, буры, ближе к немцам, и они нам братья. Типичная националистическая бурда, проще говоря. Договорился он. Вы бы ему понравились, особенно ваши словечки про черномазых обезьян. — Вряд ли он бы мне понравился. Мы втроём не жалуем фашистов. — Ох, какие нетерпимые. А ещё говорили, что плевали на политику, и вам всё равно. — Дело не в политике, а в личных счётах. Ты же слышал наши рассказы. — Ещё как. Ваше дело. Расисты, но не любят фашистов. Зато сколько у вас с ними общего. — Что ж поделаешь, противоречивость.       «Леваки часто называют фашистским концлагерем его страну. Может, они и правы. Только буры всё равно делают правильно, так и надо», — подумал Анри. Хоть Шарпантье и не питал тёплых чувств к правым и ультраправым, он считал режим апартеида в ЮАР справедливым и симпатизировал ему. — У вашего Готфрида в стране знают, как правильно обращаться с черномазыми. Моё уважение. А как ты к черномазым относишься, мой валлийский друг? — обратился к Леону Жак. — По-разному. К тем, кто с нами, — нормально. К тем, кто против нас, — как к помехе. — Ну ты даёшь! Я думал, ты готов им руки резать, как твои предки. — Я несостоявшийся плантатор, а не изувер. Желающих резать руки и без меня полно.       Анри же обратился с вопросами к Монти и Уинстону. — Я мало что помню о войне, — ответил Элдридж. — Ковентри часто бомбили. Потому мама постоянно уводила меня за ручку в убежище. Я мало что понимал, но мне хотелось плакать. Ещё я помню, в сорок четвёртом меня отдали в школу и мальчик Тедди показывал всем кусок немецкого самолёта. Я не верил его словам, будто он сам оторвал его. Врал он уверенно. Через пару месяцев старшеклассники у него отобрали этот кусок. А отец, раз вас интересует, служил в военной полиции и немцев видел в лучшем случае раза два за всю войну. Итальянцев столько же. Кто-то сражается на передовой, а кто-то должен следить за порядком в тылу. — Мне же повезло больше, — начал рассказ Вэлиант. — Мы жили в Ричмонде, пригороде богачей, как его называли. Немцы его не бомбили, благодаря чему я жил полноценной жизнью. — Отец у тебя небось занимал важную должность в каком-нибудь министерстве? — поинтересовался Шапу. — Нет. Когда началась война, он решил драться. С его стороны было бы глупо отсиживаться дома. — Почему? — Его слова разошлись бы с поступками. Он яростно бичевал политику умиротворения до войны. Первым его словом, которое я запомнил, было «отпор». Он так часто об этом говорил, что все устали. — Мой отец тоже говорил, что немцев надо остановить, а трусливые политиканы продадут мать родную, лишь бы избежать войны, — вспомнил Анри. — Когда нацисты напали на Польшу, мой отец сразу же ринулся в армию, что подкрепить свои слова делом. Думаю, Крест Виктории точно скажет любому, что своё слово он сдержал. — А что за Крест Виктории? — спросил Матье. — Наша высшая военная награда. Как ваш Орден Почётного легиона. — А, вот оно что. Да, не соврал он уж точно! — Отец был для меня примером для подражания. Я хотел превзойти его, чего зато не желал сам отец. Видите ли, «не для того я воевал, сын, чтобы ты пачкался в грязи». После школы я метил в академию в Сандхерсте. — Ты говорил, что офицером не стал. В академию тебя не взяли? — задал вопрос Анри. — Мне не дали туда поступить. Отец если и хотел, чтобы я пошёл по его стопам, то только в политике. Пожелай я стать депутатом парламента, то он бы расцеловал меня. Вот только звёзды не сошлись. Я изучал право, пока меня не отчислили. Мне было скучно. Преподаватели называли меня способным разгильдяем, который не может побороть свою скуку. — Хах, ты как я, — заметил Шапу. — Меня тоже отчислили. Однако учиться мне нравилось. Только вот не повезло мне, завалил я один экзамен. И здравствуй, армия. Тебя, Монти, тоже забрали? — Да. Отец думал обратиться к своим знакомым, чтобы меня определили в королевскую гвардию. — Ты туда не хотел? — Нет. Я хотел добиться всего сам. Сначала посмотреть, каково приходится простым солдатам, потом уже идти в академию. — И что же ты туда после службы не поступил? — После армии я потерялся. Сам не знал, чего хотел. У меня погибли все идеалы. Старушка Англия сдала все свои позиции. Кипр получил независимость. А ведь мы с Уинни воевали там с чернявыми греческими ублюдками. Я мотался, а потом грянула заварушка в Катанге. — И ты поехал в Конго? — Да. — А как твой отец к этому отнёсся? — Он узнал об этом потом. Ему мой поступок не понравился, но ничего сделать он не мог. Со временем отец даже нашёл плюс в моём решении. Я живу самостоятельно, денег у него никогда не просил. Не то что мой непутёвый братишка Перси. Тот сорит родительскими деньгами, кутит на широкую ногу. Одни девки и пьянки на уме. Пару лет назад прогорела его затея с казино на Ямайке. Я тогда после Катанги торчал в Лондоне, и он меня позвал оторваться. Когда есть деньги, но нет мозгов, ничего путного не выйдет. — Уж я не знаю, у кого из двоих мозгов больше, у твоего брата или у тебя, «Мистер шестьдесят четыре», — произнёс Готфрид. — Что ещё за «Мистер шестьдесят четыре»? — спросил у бура Шапу. — Это моё прозвище, — ответил Вэлиант. — Я в армии шестьдесят четыре раза прыгал с парашютом, один боевой, прямо на египетский аэродром. У Готфрида семьдесят прыжков. — И потому «Мистер шестьдесят четыре» кличет меня «Семидесятником». — Вы все парашютисты? — Нет. Я служил в полку арденнских егерей, — сказал Леон. — Хоть какое-то разнообразие. У нас господин майор обходит вас обоих по числу прыжков вместе взятых. — Но боевого десантирования с парашютом нет ни у кого из нас. Тут Уинстон и Монти нас обошли, — скромно признал чужие заслуги Шарпантье. — Ребячество какое-то. Монти с Готфридом так и не повзрослели, — заметил Уинстон. — Не всё ли равно, сколько кто прыгнул раз? — Ты гордился отцом и хотел по его стопам, Монти. Как и я, — вернулся к изначальной теме Анри. — Есть у нас что-то общее. Я тоже восхищался отцом. Он бежал из плена, боролся с бошами в подполье, а после для него началась новая война в Тонкине. У нас в семье давно сложилась офицерская династия. Отец от моего желания пойти по его стопам в восторг не пришёл, но мешать не стал. Верность семейной традиции всё-таки. — У нас и правда есть что-то общее, — согласился с Шарпантье Вэлиант. — Но твою упёртость и веру мне не понять. Для меня тут все черномазые одинаковы. Ты же умудряешься верить в Чомбе и его черномазых дружков, думая, что между ними и «симба» есть разница. — Вы видели, что вытворяют «симба», господин майор. Если они победят, то превратят Конго в кладбище без могил, мстя за обиды прошлого. Чомбе же думает больше о будущем, чем о сведении счетов. — Я скажу проще, — вклинился в разговор Шарпантье и Вэлианта Бернье. — Победим мы — имение моей семьи останется за нами. Победят они — имение разграбят. Тут убьют всех белых и образованных чёрных. У власти встанут пустоголовые каннибалы. Вот и вся разница. — А у вас, как я понимаю, причины воевать здесь более прозаические, чем у нас? — спросил у Леона Анри, обратившись к нему на «вы» как к более старшему по возрасту. — Да. Я тут воюю за наше имение. Всё просто. Я хотел приехать сюда к родственникам и помогать им. Но война началась. Мне много не надо. — Самая здравая мотивация, — отметил Ван Бек. — А ты тут из-за чего, бурский фашист? — задал вопрос Шапу. — Сын за отца не отвечает. Я тут по своему призванию. Трёп за идею меня не волнует. У меня натура воинственная. А ещё склонная к авантюрам. После армии работать руками мне было совсем не в дугу. В Катанге началась война, и я махнул туда, чтобы проверить себя. — У нас Жак тоже после Алжира в доки обратно не захотел. Душа просила серьёзного дела. — Знакомая песенка. — Я же пытался устроиться на гражданке после Алжира. Но всё было не то. А потом господин майор собрался в Конго. Я долго не думал, поехал вместе с ним.       По дороге между рядами домов прошёл патруль наёмников. — Отбой! Всем спать! Эй, Монти, вашим друзьям пора уходить! Разговоры мешают сну! — окрикнул из темноты Вэлианта и Элдриджа рослый боец, шедший во главе патруля. — Ладно, без проблем, — ответил Вэлиант. Далее он обратился к Анри: — Увы, господин майор, нам пора расходиться. — Я думаю, мы с вами ещё встретимся, — дал ответ Анри. — Неплохо мы посидели. Повезёт — свидимся, — прощался со всеми Шапу. — Ну, бывайте, — сказал Ван Бек.       Попрощавшись с новыми знакомыми, французы ушли к себе.