Знамения тьмы

*** Небеса поглотила тьма. Чёрные тучи остановились над городом, и ни единого луча света не могло просочиться вниз, на землю. Вот-вот должен начаться грандиозный ливень. Азирафаэль стоит на огромном крыльце небоскрёба, под таким же претенциозным и невыразимо скучным навесом. Навес предполагался в стиле хай-тек, но в итоге получился стиль «сейчас ветер дунет и я упаду тебе прямо на голову». Арматурные канаты, на которых всё висит, угрожающе поскрипывают и издают утробный звук удара металла об металл, источник которого отыскать невозможно. Мутная стена воды, рухнувшая сверху, отделяет Рафаэля от площади и остального мира, обдаёт брызгами и пронизывающим холодом. У него нет зонта. Гавриил никогда не забирал его после работы, и Азирафаэль добирался на метро или на автобусе. Ему ничего не остаётся, кроме как ждать, пока стихия хоть немного успокоится. Он ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы этот момент заканчивался и снова запускал колесо известных ему событий. Пусть этот момент холодный, мокрый и неуютный, но так трусливо не хочется снова видеть людей. Снова возвращаться домой или на работу. Уж лучше стоять под тяжёлым навесом, раскачивающимся у него над головой. Ведь не упало же за столько лет, значит, не упадёт и теперь. Безлюдное крыльцо кажется убежищем вне времени, где он может отдохнуть и скрыться. Буферной зоной между двумя минными полями. К его сожалению, похоже, что дождь редеет. Скоро придётся идти. *** С высоты промежуточной площадки серпантина открывается шикарный вид: две тысячи метров над нулевой отметкой моря. Чёрные тучи кружат над городом, как коршуны. Низкие, дождливые. Затенив отроги гор, пролиться они собирались лишь над людскими головами. Мёртвый чёрный петух с отсечённой головой истекает кровью на придорожном камне в окружении чёрных свечей и пучков сушёной вербены. Дым идёт вертикально вверх, несмотря на жестокие порывы ветра внизу, бьющие в рекламные щиты. Кроули вдыхает и выдыхает влажный воздух, собираясь с мыслями и духом. Очков на нём нет. Он расставляет острые ножки прибора, похожего на тахеометр, упирает их в сухую придорожную глину и мелкие камни отсева. Вдавливает некоторые глубже, наступив сапогом на приступку, и выровняв прибор по болтающемуся посредине отвесу. Подкручивает винты уровней, удовлетворяется точностью, а затем принимается за системы внутренних линз и настройку визира. Он смотрит в глазок и записывает показания в журнал. Сверяется с потёртой картой, испещрённой карандашными пометками (в отличие от чернил, графит не страдает от случайных капель воды). Огромные фокусирующие линзы на стойках за его спиной и по бокам, покрытые осквернённым быстрым серебром, ловят весь разрозненный свет, что не является солнечным. Наконец, начинается дождь. Его далекий звук, похожий на шелест, горным далёким эхом поднимается вверх. Кроули настраивает регистрирующую звук аппаратуру, несколько десятков пишущих микрофонов странной формы. Замирает, выпрямившись. Раскрывает компас: его стрелка блуждает, качается, но в итоге всё равно останавливается на городе. Он уже обработал три точки периметра, эта четвёртая. И практически никакого конкретного результата. Придётся добавлять и пятую, и шестую. — Почему здесь так много искажений? — шипит Кроули, раздражённо прищурившись. — Ты выбрал особое место для своего логова? Или это что-то ещё? Я не видел таких модуляций раньше. По крайней мере… таких защит. Он принимается за расчёты, присев на капот и чиркая в маленьком кожаном блокноте бесчисленные строчки показаний и гексаграммы. Вскакивает, корректирует и дополняет данные по приборам. Очищает звуковой эфир и перебирает все возможные волны, длинные, короткие, звуковые и нет. Всё говорит об одном, но недостаточно. Недостаточно! — Где же ты, сучёныш… — рычит Кроули, до боли сжимая блокнот в кулаке, блуждая взглядом над посеревшим, залитым реактивом чистейшей тьмы городом. — Ты точно засел, как клещ, в этом городе, я чую тебя. Как же ты маскируешься, гад? Но я проберусь через все твои подлые уловки. Я тебя вычислю. Найду и уничтожу. Тебе не сбежать и не победить. Не ты первый, но ты последний. Надо взять по одному замеру в центре каждого района. Это может помочь. Он сворачивает полевую лабораторию, упаковывает оборудование и резко стартует по серпантину вниз. Компас лежит раскрытым на приборной панели, не подпрыгивая на неровностях и не скатываясь на поворотах. Кроули ведёт, не думая ни о чём, рассекая огромные лужи колёсами. Люди, забившись в дома, смотрят на буйство стихии, ожидая молний и раскатов грома. Но их нет. Проезжая по очередной серой улице, он вдруг замечает самым уголком глаза что-то светлое. Ослепительно-светлое. Голова дёргается автоматически, но ему всё равно требуется несколько долей секунд, чтобы интерпретировать то, что он видит. С изумлением он понимает, что на пустой площади под длинным навесом прячется от дождя Азирафаэль. Он резко выкручивает руль и даёт по тормозам, дёргает ручку двери и выходит из машины. Стена воды такая плотная, что ничего не разобрать и в пятнадцати метрах, но он заметил. Шум падающей и бегущей по водосточным трубам воды так громок, что в нём теряются клаксоны, но Кроули зовёт, а Азирафаэль слышит. Тот сначала неуверенно подаётся телом вперёд, словно осторожный пловец, а затем решительно бросается под дождь и бежит к машине по кипящим каплями белым лужам. *** Его песочного цвета пиджак вымок насквозь, в ботинках хлюпает вода и она же стекает по затылку вниз на шею. Просушиться он сможет только дома. — Почему твой парень не забрал тебя? — интересуется Энтони. На нём сегодня вовсе не кожаная куртка, а чёрный пиджак модного покроя. Теперь тоже основательно промоченный ливнем: для такого потока действительно достаточно нескольких секунд воздействия. Зачем он вышел наружу? Тут лужи по щиколотку. И если волосы Азирафаэля совсем мокрые и даже прилипли к вискам, то по волосам Кроули капли, кажется, скатились, будто с крыла гуся, и лишь заставили рыжие пряди завиться и распушиться от влажности ещё сильнее. — Он сегодня работает допоздна, — поясняет Азирафаэль. — А почему ты в чёрных очках? Солнца совсем нет. — Они не такие уж и тёмные. Посмотри. Кроули приближает к нему лицо для наглядного подтверждения. Эти стёкла действительно светлее настолько, что отчётливо можно разглядеть глаза за ними. Когда он отстраняется, Азирафаэль выдавливает вежливую улыбку, не собираясь с ним спорить, однако, вряд ли за этим ему удаётся скрыть беспокойство. В такой дождь и так плохо видно, а если ещё затемнить зрение… Это, мягко говоря, небезопасно. Кроули молча, без всякого конкретного выражения изучает его несколько мгновений, потом берёт очки за мост переносицы и стягивает с себя, укладывая на приборную доску рядом с компасом. — Спасибо, что подобрал меня, — искренне благодарит Азирафаэль. — Мне очень повезло, что ты проезжал мимо и смог меня заметить. — Я сам удивлён, — хмыкает Кроули. — Тебе лучше снять пиджак, а то простудишься. Брось на заднее сидение. — Хороший совет, — с энтузиазмом соглашается он и предпринимает попытки избавиться от этого элемента одежды. И то ли он окончательно потолстел, то ли машина всё-таки тесновата: даётся ему этот трюк с существенным трудом. Впрочем, рубашка тоже оказывается совершенно сырой. Что за напасть! Не сильно-то раздевание и помогло. Кроули бросает на него блуждающий взгляд, и, словно наткнувшись на что-то, поспешно переводит на дорогу. Он мягко трогает вперёд, только когда пиджак падает на положенное ему место. Азирафаэль, начиная что-то подозревать, осторожно оглядывает себя и находит, что ткань рубашки вовсе не натуральный хлопок, как ему обещали. Намокнув, она стала прозрачной чуть ли не как стекло, и, конечно же, облепила тело в самых выдающихся местах. Грудь, её изгибы, и выступающие тёмные соски видны не менее отчётливо, чем если бы он был голым. Что же, Кроули оказался достаточно тактичным, чтобы ничего не сказать по этому поводу. — Ты любишь старые машины? — оглядывает салон Азирафаэль, стараясь подавить смущение. Соски, как назло, начинают чесаться. Он разрывается между тем, чтобы стоически терпеть и тем, чтобы пробовать незаметно их почесать. Ха! В машине и незаметно? — Да. Это моя вторая. С первой произошла, хм, авария. Она сгорела. — О боже! Надеюсь, ты не пострадал? — Пожалуй, чудом. Азирафаэль замолкает. Они встретились так резко, что у него не получается перестроиться и сходу придумать тему для разговора. Хотя после его традиционного рабочего дня вообще поразительно, что он не сбрендил, не сбросился с крыши и никого не зарезал. Он принимается разглядывать Кроули, пользуясь тем, что тот отвлечён. В прерывистом полумраке дождя всё равно отлично видна светлая зелень его глаз, почти жёлтая, разделённая надвое зауженным зрачком. И Азирафаэль с лёгким изумлением обнаруживает морщины, которых никогда прежде не видел у него. Оказывается, Кроули старше, чем он думал. Алые волосы от влаги растрепались и завились, точно живые змеи, вызывая странные ассоциации и воспоминания о древних картинах, написанных маслом. Обе руки небрежно лежат на руле. Странные, будто нездешние. Костистые. Слишком сильно, почти болезненно выступающие вены, слишком широкие суставы, слишком тонкие фаланги между ними. Вытянутые ногти, обработанные, как у леди. Но — вот свежие прямые царапины (не от когтей животного) и характерная мозоль сбоку среднего пальца, говорящая о том, что человек много пишет ручкой или рисует. Редкость в наши времена. Нет, он вовсе не красивый. Но внутри что-то страшно и сладко сжимается, когда Рафаэль на него смотрит. Сегодня Кроули не так жизнерадостен и лёгок, как обычно, и его вполне можно понять. Наверное, за день психологу приходится выслушивать всякое, и иногда абстрагироваться от негатива не получается. Особенно в мрачную погоду. — Тяжёлый день? — спрашивает Энтони, опередив его. — Вижу, у тебя тоже, — отвечает он с согласным вздохом. Взгляд Кроули на мгновение дёргается от полотна дороги к Азирафаэлю. Вероятно, это инстинктивное действие, но их взгляды сталкиваются и какое-то время ищуще не могут оторваться друг от друга, будто пытаясь передать безмолвное неоформленное послание. Или получить его. И вместо того, чтобы почувствовать себя неуютно под его вниманием, вместо того, чтобы пожелать прикрыть свои крупные соски, слишком круглую и полную для мужчины грудь, вместо того, чтобы съёжиться от сырого холода… Азирафаэль внезапно ощущает тепло, наполняющее его вены. Он ощущает неестественное возбуждение от того, что Кроули несомненно увидел пикантную, ненамеренно открытую часть его тела и не смутился. Не был оскорблён или растерян. Пульс резко подскакивает от вспышки адреналина, и Азирафаэль не знает, как положено останавливать своё тело от последнего закономерного шага, особенно учитывая, как много удовольствия он в себе несёт. Для организма всё очевидно и просто. Он хочет и берёт… или предлагает. Не то, не тому и невпопад. Непрошенная эрекция, пульсируя, мгновенно натягивает штанину, в паху становится горячо. Как прежде он не мог её вызвать, теперь он не может остановить! У него ведь встаёт самым неудачным (то есть заметным) способом. Окончательно налившийся член проступает через летнюю ткань, которая с радостью очерчивает все его изгибы и выпуклости, чтобы пенис не дай бог не спутали с фонариком или столбиком монет. И прикрыться-то нечем. В машине не закинуть ногу на ногу, сумка и пиджак на заднем сиденье. Почему, Господи, почему? Почему здесь, в железной машине, побывав под струями холодного дождя, на целиком одетого человека, у которого он голыми видел разве что шею и запястья? Почему кубики пресса и бицепсы Гавриила посреди тёплой, удобной спальни не пробуждают в нём абсолютно ничего? Это значит, что он плохой, аморальный, развращённый человек? Предатель? Он давно позабыл, что такое настоящее сексуальное возбуждение. Так, что даже не помнил, испытывал ли он когда-либо что-то подобное. За исключением этих двух последних, совершенно неуместных раз, сбивших его, уверенного в своей полной импотенции, с толку. Шокировавших его и не на шутку испугавших. Проклятый стояк, кажется, живёт своей жизнью, и лишь напрягается ещё сильнее, когда Азирафаэль неосторожно бросает взгляд на колени Кроули. Как эта-то часть воспринимается сексуальной? Хотя… Азирафаэль одёргивает себя и пытается сосредоточиться на чём-то другом. Может, Кроули просто ничего не заметит? Зачем ему смотреть именно на ту область его тела? Но Азирафаэлю никогда не везёт ни в чём. Кроули смотрит. Сначала на дорогу с размытыми силуэтами светофоров и редких автомобилей. Потом — определённо точно! — на прозрачную рубашку на его груди. И ниже. А потом снова в глаза. И не собирается делать вид, будто это ничего не значит. — Это на меня? — аккуратно уточняет Кроули, вновь переключая внимание на управление машиной. Совершенно спокойным тоном. Господи, угадал. Вот теперь Азирафаэля настигает запоздалый стыд. Но у него есть хотя бы одно хлипкое оправдание. — Извини, не знаю, что на меня нашло… — бормочет он. — Ты же знаешь, у меня, эээ… проблемы с этим делом, и вот… — В физиологии такого рода я действительно не разбираюсь. Однако если твоё тело решило так среагировать на меня, не вижу в этом ничего предосудительного. — А ты… без пары? — зачем-то уточняет Азирафаэль. Чтоб хотя бы один из них был морально свободен? — Да. Помолчав, Кроули добавляет с лёгкой ухмылкой: — Наверное, мне стоит расценить это как комплимент. Хочешь как-нибудь вместе поужинать? — Да. «Боже, почему я ответил «да»?! — сразу же набрасывается на себя Азирафаэль. — Как я объясню потом Гавриилу, где я пропадал? Если сейчас моё молчание можно списать на то, что я не хотел мешать ему на работе, то не значит, что это будет прокатывать каждый раз. А вдруг в какой-то вечер он освободится раньше, а я с другим человеком в ресторане радуюсь жизни?» Но в глубине души он знал, что найдёт способ отвертеться и что-то придумать. Он может сказать, что записался на тренировки в зал около работы, а вместо некоторых из них встречаться с Кроули. Но так же нельзя? С другой стороны, Кроули ведь никаких намёков не делал. Они просто друзья, а что плохого в друзьях? Он не имеет права с ними видеться? У него же никаких нет, так пусть будет хоть кто-то, с кем он сможет поговорить! Азирафаэль не знал, почему от этого предложения ему захотелось расплакаться. Его «да» вышло невозможно жалким. И, кажется, чрезмерно радостным. — Стоит обменяться телефонами, чтобы выбрать подходящее время или отменить, если сорвётся, — предлагает Кроули. — И на случай таких дождей. — Да, конечно. Когда Азирафаэль подносит телефон, чтобы Кроули проверил правильность своего номера, нельзя не заметить, что записан он оказывается как «мастер маникюра». — Парень может увидеть, — тихо поясняет Рафаэль. — Понятно. Если что, буду держать в голове, что я мастер по ноготочкам, — с коротким смешком отвечает тот. Разговор помогает немного успокоиться. Член всё ещё стоит, но хотя бы не грозится прорвать штаны. Есть шанс, что если продолжать игнорировать, то всё пройдёт. — У тебя старая приборная доска, — Азирафаэлю циферблаты и кнопки в машинах всегда казались не особо отличными по сложности от самолётных панелей. — Не в смысле что она вся потрёпанная, вовсе нет, на ней ни царапинки. Но такие теперь только в фильмах показывают. — Это только визуал. Начинка новая. Напрягши свои жалкие когнитивные способности, Азирафаэль с облегчение признаёт хотя бы букву «F» с характерным рисуночком рядом. — Значит, это датчик не топлива, а заряд аккумулятора? Он у тебя, кстати, закончился. Как мы ещё движемся? — А, ты об этом… — Кроули коротким движением языка облизывает губы. — Ничего страшного, стрелка барахлит и показывает что попало. Энергии ещё достаточно, я недавно подзаряжал. — А это похоже на радио. — Верно, — подтверждает Кроули. Чуть улыбнувшись ему, он нажимает на кнопку включения. Словив несколько трескучих помех, радио улавливает волну и превращает её в женский голос диктора: «Через несколько дней наступает годовщина крупнейшей экологической катастрофы за всю известную историю человечества. Планета будет скорбеть, вспоминая тот день, когда многие страны и народы были практически уничтожены безликой стихией огня и воды, прокатившейся от Северной Африки до Южной Азии через Аравийский полуостров. Многочисленные памятники истории, уникальные биосферы, утерянные навсегда, бледнеют перед лицом человеческих потерь. Учёные всё ещё расходятся во мнении относительно…» — В последнее время, если мне доводится слышать новости, я всегда натыкаюсь на какие-то грустные, — жалуется Азирафаэль. — О смертях и потерях. Как будто в мире персонально для меня вообще перестало происходить что-то хорошее. У тебя есть в машине своя музыка? — Не помню, когда слушал что-то в последний раз, — признаётся Кроули, чуть поведя плечами. — Ты это не любишь? — Люблю. Но музыка вызывает слишком много эмоций. Подчас с ними сложно справится, так что проще не вызывать. — Может быть, на другой радиостанции есть что-то, что подойдёт? — Поищи. Крути самый большой бегунок. — Хорошо, я попробую. Азирафаэль не думал, что он согласится, тем более так легко. Ведь то, что он сказал, как раз и есть прямое указание на то, что ему не нравится находиться в музыке. Может быть, ему не нравится быть в ней одному? По крайней мере, он согласился попробовать снова вместе с ним. Или же Рафаэль, как обычно, придаёт слишком много значения всяким мелочам. Он старательно крутит бегунок, вслушиваясь в шумы и выныривающие из них голоса. Не так уж трудно наслаждаться мрачными дождливыми днями, когда не осталось сил, чтобы даже поговорить нормально. Главное, правильно выбрать, с кем и где, и под какую музыку это время проводить. Дождь приемлет не всякую, и для каждого нужно её подбирать индивидуально. Конкретно для этого вечера — никаких танцевальных хитов и бодрящих ритмов. — Вот, я что-то нашёл, — сообщает Азирафаэль, откидываясь на сидение и прислушиваясь, как первые спокойные звуки фортепьяно и мужской голос, вплетённый в них, раздвигают шелест воды и шин. Tried to walk together Мы старались идти вместе, But the night was growing dark Но вокруг сгустилась ночь. Thought you were beside me Думал, что ты рядом, But I reached and you were gone Но протянул руку, а тебя уже не было*. — Это слишком? — беспокоится он, рассматривая профиль Энтони. — Нет… — змеиные глаза медленно моргают, словно задумавшись на мгновение. — Красивая мелодия, и я её знаю. Пусть поёт. Не только красивая, но и печальная. Однако в ней нет ни предсмертной боли, ни отчаяния, ни безнадёжности, ни закономерного гнева на судьбу. Хотя для таких слов Азирафаэль выбрал бы именно эти чувства. За окном мелькают силуэты качающихся мокрых деревьев. Машина плавно и ровно едет через бушующий, неостановимый ливень, будто примагниченная к асфальту. Sometimes I hear you calling Иногда я слышу, как ты зовёшь меня From some lost and distant shore С затерянных дальних берегов. I hear you crying softly Я слышу твой тихий плач, For the way it was before. Призывающий повернуть время вспять. Where are you now? Are you lost? Где ты сейчас? Ты потерян? Will I find you again? Найду ли я тебя вновь? Are you alone? Are you afraid? Ты один? Ты напуган? Are you searching for me? Ищешь ли ты меня? Азирафаэль скорее не слушает песню сам, а наблюдает за тем, как её слушает Кроули. Для того, кто слышит её не в первый раз, она значит гораздо больше. Профиль Кроули посерьёзнел, а пальцы плотнее обхватили руль. И, несмотря на это всё, глядя на него, Азирафаэль не может найти признаков того, что тот размышляет о ком-то конкретном. Остались только чувства, подвешенные в невесомости, без верха и низа. Why did you go? I had to stay. Почему ты исчез? Я был вынужден остаться. Now I'm reaching for you Но сейчас я тянусь к тебе. Will you wait? Will you wait? Будешь ли ты ждать? Сможешь ли дождаться? Will I see you again? Увижу ли я тебя вновь? Азирафаэль аккуратно кладёт ладонь на плечо в чёрном бархатном пиджаке, всё-таки впитавшем секундные, но мощные удары дождя, и ответный взволнованный взгляд проскальзывает по его лицу. Не так, будто Кроули испуган или хочет отстраниться. По этим зрачкам очень сложно читать, но Рафаэль видит в них короткую и сильную благодарность, а потом рука Кроули накрывает его собственную. Are you alone? Are you afraid? Ты один? Ты напуган? Are you searching for me? Ищешь ли ты меня? Впервые они прикоснулись друг другу, и как же удивительно, что это было в итоге вовсе не случайное столкновение. Азирафаэль не так себе это представлял. Если вообще представлял. Will you wait? Will you wait? Будешь ли ты ждать? Сможешь ли дождаться? Will I see you again? Увижу ли я тебя вновь? Песня всё ещё течёт, уже практически без слов. От неё вовсе не тяжело на сердце. Кажется, в ней никто так и не смирился, несмотря ни на что. Вскоре Энтони вновь вынужден повернуться на дорогу впереди и положить обе руки на руль. В ливень нельзя иначе. — Почему она такая? — тихо спрашивает Азирафаэль. — Это тоска, а не горе. — Потому что он уверен, что потерянный жив, — поясняет Кроули. — А если он жив… Очень похоже на то. Если только не предположить, что Кроули имеет в виду не только жизнь земную, но и вечную. — Ты веришь в жизнь после смерти? — Да, — без колебаний заявляет Кроули. — А что делать, если один попадёт в рай, а другой в ад? — Ждать судного дня, — Он глубоко вздыхает, понимая, что своими ответами лишь обескураживает собеседника. — Поверь, он всегда наступает. Радио, доиграв песню, разражается таинственным молчанием. И только сейчас Азирафаэля осеняет. — Боже, Кроули, я же не сказал, где живу! — громко выпаливает он, почти подпрыгнув на месте. — Чёрт побери, да! — не менее громко предаётся осознанию тот, изумлённо округлив глаза. — А куда ты ехал? — Не знаю. Просто… ехал. Кроули шокирован этим не меньше его. Как он-то мог забыть? Он ведь водитель. — Твой парень тебе пишет? — мрачновато осведомляется Энтони. — Обыскался? — Наверное, — легкомысленно или даже малодушно произносит Рафаэль. — Я поставил на беззвучный и не смотрел. Да, можно было бы обвинить его в беспечности, но он не мог припомнить, когда так рисковал последний раз. Возможно что и никогда. Своё молчание он сможет объяснить тем, что не хотел беспокоить Гавриила или тем, что пришёл домой и сразу уснул. Но если Гавриил прибудет домой раньше, его уже ничего не спасёт. Он попробует соврать про то, что долго ждал такси, но велика вероятность, что ему не поверят. Страшный хищник под горой… старый хищник… Он не хочет возвращаться. Вот бы эта поездка длилась вечность! — Скажи, что ездил выбирать подарок, — предлагает Кроули. Азирафаэль перестаёт морщить лоб. А ведь это идея! Гавриил нечасто задерживается после работы. В крайнем случае, ему проще доработать с домашнего ноутбука. И когда сегодня Гавриил будет его донимать, он будет вынужден испортить ему «сюрприз». — Кроули, ты не мог бы ехать помедленнее? — негромко просит Рафаэль, позволив себе расслабиться в мягком кресле. Тот плавно снижает скорость, поворачивает к нему лицо вполоборота. — Я слишком быстро еду? — Не совсем… Это не потому, что мне страшно, ты прекрасно водишь. Лучше всех, кого я знаю. — Понимаю, — мягко отвечает Энтони. — Хочешь поискать ещё песен? — Я попробую. Белая стена воды становится прозрачной. Становится видно, что поздний летний закат только занимается. Азирафаэль не разбирается в хитросплетении улиц, но ему кажется, будто машина идёт самыми длинными и обходными путями к неизбежной точке назначения. Он почти не боится.