Знамения тьмы

*** Он едва успевает прийти домой перед Гавриилом и переодеться. И, конечно же, стереть странную улыбку со своего лица. Как и мечтательное выражение. Увидев всё это, Гавриил отлично поймёт, что к чему, уж слишком давно они друг друга знают. Азирафаэль смотрит на их дом, бездумно переходя из одной комнаты в другую. Нагромождение неприбранных вещей, скрадывающих пространства, оставляет тягостное чувство бессилия. Вместо чувства любопытства (что там спрятано внутри этой горы, какие старые воспоминания и истории?) И вместо чувства уюта (это мои вещи, их много, и они так лежат). Нет, ничего подобного. От них исходит резкое ощущение чужеродности, будто не должно быть здесь ни их, ни Рафаэля. Как было бы здорово взять всё и, не глядя ни на стоимость, ни на полезность, просто вынести на помойку в огромных мешках. Но даже если бы Азирафаэль наступил на горло очевидной бережливости и вознамерился это осуществить, то не нашёл бы в себе никаких сил для такого подвига. В первую очередь потому, что это напрасные усилия. Сугубо своими вещами завалить всё здесь ему не дадут. Одному быть не так уж и плохо. Наверное. Не надо было бы прерываться от чтения каждые полчаса, как по будильнику, чтобы встать и оказать хотя бы минимальное внимание Гавриилу, ограничивающееся словом или прикосновением. Будучи не один, Азирафаэль не мог ослабить бдительность и слишком проваливаться в любое своё занятие. Он должен помнить о перерывах, иначе это послужит прямым доказательством того, что книга или фильм ему дороже Гавриила. Замок на входной двери открывается. В дверь звонить не стали, словно не хотели его предупреждать, собираясь застать посредине какого-то предосудительного действия. — Что это такое? — первое, что выплёвывает Гавриил, тыча экраном собственного телефона ему в лицо. Ничего не понимающий Азирафаэль вглядывается в мелкие буковки. Там отображается письмо, присланное ему медицинской организацией, с подробным описанием диагнозов, расшифровкой анализов и манипуляций. — Что это? — повторяет Гавриил, в глазах его гнев, боль и страдание. — Моя почта, — тупо отвечает Рафаэль. Голова его резко прекращает работать, словно все разумные мысли забились в самый темный уголок его сознания, оставив его один на один с Гавриилом. — Почему ты решил её посмотреть? — Мы же сами вместе решили обменяться паролями от своих почт и сетей. Письмо просто высветилось мне, и я его посмотрел, — наседает он. — Просто так! А там — вот это! Азирафаэль стоит посреди коридора и никак не может сообразить, что не так с письмом. Что он на этот-то раз сделал не так? — Что «это»? — переспрашивает он, хлопая глазами. — Почему именно этот специалист? Почему в тайне? — Гавриил начинает заламывать руки, словно испытывая небывалые муки и практически завывая. Но тут же собирается, и в этом вое проявляется праведный гнев: — Ты от кого-то что-то на хвосте притащил? Признавайся, притащил ведь! — Ничего я не тащил! — теряется Азирафаэль, отступая. Гавриил наскоро разувается, чтобы пройти в комнаты. — А как ещё объяснить, что ты мне ничего не сказал об этом? — замечает он. — С кем-то изменил без защиты, вот и решил провериться и пролечиться втайне, если надо будет, чтобы я ничего не заподозрил тем, что подхвачу от тебя сам! Я-то ведь точно ничего не принесу, и ты это знаешь. Если кто-то из нас заболеет, то только от тебя. Азирафаэль, несмотря на то, что знает, что возразить на это, зажимает зубы. Уж кто-кто притащит, так это Гавриил. Вон как тщательно занимается спортом, как выглядит и одевается. На него явно клюёт немало и мужчин, и женщин. И уж у кого есть возможность всё это делать — так это у него. И Азирафаэль никогда не просит у него отчитываться, где он был и чем занимался. Но разве он может кинуть обвинения ему в лицо? В ответ он получит огромные упрёки типа «Ты мне что, не доверяешь? Мои слова для тебя ничего не значат? Выходит, и свои слова ты просто так говоришь мне в ответ?» Неужели придётся признаться об истинной причине посещения врачей? И что вызовет больший вой — известие об импотенции или продолжение мысли о гипотетическом любовнике? Ведь для Гавриила наверняка оба этих сообщения одинаково являются доказательством того, что Азирафаэль его не любит и предаёт на каждом шагу. И ведь частично он прав. Азирафаэль ведь познакомился с Кроули. Гавриил пока ещё не ошибался в своих суждениях, он для него как открытая книга. К сожалению, книга, во многих местах вымаранная пороками. — Врач говорит, у меня ранняя импотенция, — произносит Азирафаэль так, словно это способно будет стать его щитом в постели хотя бы на какое-то время. — Причины пока не знает. Он назначит дополнительные исследования. Ответ действительно оказывает на Гавриила обескураживающее действие. Его тоскливая ярость сменяется лёгким ступором и удивлением, он присаживается на ближайший стул. Зрачки его быстро двигаются, никуда не глядя, словно он спешно обрабатывает какие-то мысли. Вскоре он останавливается, внешне успокоившись, и поднимает на него голову. — Ох. Вот оно как, — говорит он вполне спокойным, рассудительным тоном. — А есть какие-то предварительные результаты, рекомендации? — Пока не пытаться инициировать сексуальный контакт, — тут же находится Азирафаэль. — Чтобы не травмировать неудачей психику, а то потом это усложнит восстановление. У некоторых начинает хуже вставать, когда они думают о неудаче, а не о сексе как таковом. Ну и нельзя пить стимулирующие вещества, пока природа неясна. Это тоже может повредить какую-то там механику и сделать только хуже. Надо немного подождать. На следующей неделе он меня снова примет, и я сдам повторные анализы. Раз эти нейтральные, значит, надо смотреть в динамике. Я тебе сразу расскажу, что там было. — Думаю, я схожу с тобой. — Хорошо. Это оказалось встречено не так плохо, как подозревал Азирафаэль. Теперь его беспокоит, что же в самом деле найдёт доктор. Нарушение сосудистой системы? Неправильная секреция гормонов? Или что похуже, связанное с простатой? Иногда организм представляет собой глухую коробку с загадками. Лучше, если его тело реально отказывается пока «говорить» с врачами, чем если проблема сугубо психологическая. На попытки справиться со своей психикой Азирафаэль давно махнул рукой. Он уже ничего не понимает ни в себе, ни в своей жизни. Всё, что ему хочется — это плюхнуться на кровать с телефоном, болтая в воздухе ногами, как это делают подростки в кино, и написать Кроули первым. Безбоязненно получить ответное сообщение и не удалять его. Вечер проходит, как обычно. Он ложится традиционно поздно, чтобы Гавриилу не пришло в голову долго мучить его сексом и он был вынужден обойтись чем-то коротким. Конечно, Рафаэль предупредил о нежелательности контакта, пока он болеет, однако привычка перестраховываться была сильна. Пожалев его, обняв и погладив, сегодня Гавриил просто подрочил на него, пока он лежал на спине. И это было буквально высшей формой милосердия. Азирафаэль вздыхает с облегчением и закрывает глаза. Можно, наконец, поспать. — Кажется, ты вовсе не худеешь. И даже наоборот, — внезапно произносит Гавриил, как только Рафаэль едва-едва ныряет под зыбкую поверхность сна. — Может, для меня в принципе невозможно похудеть? — лепечет он. — Не говори ерунды. Ты просто мало двигаешься, сидячая работа. И вот, вечерами только лежишь. Уверен, доктор тебе назовёт это одной из причин твоего расстройства. Что же… теперь ко всем бедам прибавилась ещё одна. Как ни странно, ему не кажется, что Гавриил покинет его после этого. Азирафаэль никогда не станет для него достаточно «прокажённым», чтобы тот сам решил расстаться. — Я подожду, пока ты выздоровеешь, любимый, — обещает Гавриил, ласково поглаживая его по волосам. — Я никогда тебя не брошу. Ведь я люблю тебя больше жизни. А ты меня? — Да, — отвечает Азирафаэль максимально сонно. На этот раз ему везёт, и это действительно спасает его от последующих уточняющих вопросов. *** Пустой, ярко освещённый лифт долго поднимает его на самый верхний этаж, но Кроули сегодня не чувствует его пустоты. Стоя на этаже и ища ключи в карманах, он улавливает через стены отдельные голоса и смутный шум воды из апартаментов, находящихся рядом. Не менее дорогие, чем его, далеко разнесённые входами, они хорошо звукоизолированы друг от друга, но не от коридора. Или Кроули чрезвычайно хорошо сегодня слышит. На небе не было ни лучика, что не могло не подействовать благотворно на его состояние. Или… да чёрт побери, всё гораздо проще. Он обычно приходит сюда тогда, когда все люди давно спят беспробудным сном, не болтают, не смотрят сериалы, не шевелятся. Сейчас же часы показывают не более десяти вечера, вот и вся загадка. Так рано он никогда не приходил. Дождь за окном утих. Огни города сияют статично, и совсем малое их количество движется. Вечно текущая река замедлила ход, обмелела, превратившись в ручей. Вся втекла в квадратный свет окон. Но и он скоро погаснет. Кроули оглядывает своё временное жилище. Странно подумать, что в некоторых комнатах он даже никогда не был. А чёрный плоский прямоугольник в самой большой, где он коротал ночи… Когда-то он смотрел если не телевизор, то видео, реальные и нарисованные. Почему он перестал это делать? — Не помню… — бормочет Кроули, откупоривая бутылку красного вина и располагаясь на пушистом белом ковре около дивана, а не на нём самом. — И не всё ли равно? Он ведь может включить экран прямо сейчас. И делает это. «Плавучие энергостанции типа «Аштарот», работающие на океанических пластиковых взвесях, выработали в текущем году уже более миллиона мегаватт. Сверхсовременные станции «Орхид» добыли тысячи тонн углеводородов из шельфовых отложений пластика. Даулинг Индастриз, осуществляющие разработку и эксплуатацию этих станций, рассматривают возможность заняться разработкой континентальных отложений. Также в их планах — попытка начать экологизировать и вырабатывать энергию из тысяч хвостохранилищ, раскиданных по всему земному шару и давно отравляющих окружающую среду. Если это им удастся, то энергия атома станет полностью безотходным способом получения энергии». — Это новости или документалка? — интересуется у журнального столика Кроули. — Новости — это так скучно. Не это я хотел услышать. «О таких намерениях и планах заявила на минувшем брифинге нынешняя глава корпорации Агата Даулинг, сменившая своего отца на этом посту три года назад. Несмотря на то, что находится на 8 месяце беременности, 48-летняя предпринимательница хорошо чувствует себя и не собирается использовать декретный отпуск. Сегодняшний наш выпуск посвящён обзору и истории этой компании, а также выдающейся и скандальной семьи, что стоит у её истоков. Будущему компании и автоматически — будущему семьи Даулинг». — Документалка, — одобряюще кивает Кроули, присасывается к горлышку. — Даже не верю, что в одиночку мог воспитать такого сопляка. «Маг Даулинг, основавший компанию, передав бразды правления дочери, вовсе не отошёл от дел. Он по-прежнему остаётся активным участником и разработчиком, но теперь может больше времени уделять своему здоровью и экспериментальным разработкам. Напомним зрителям самые значимые и запоминающиеся элементы его биографии, вроде выступления в ООН, где он постучал ботинком по трибуне и пригрозил промышленникам…» — А нет, верю, — произносит Кроули, слегка поражённо моргая на запущенные архивные записи. Отставляет бутылку в сторону, от греха подальше. Маг грозил чуть ли не карой небесной, если все крупнейшие капиталы не сделают то-то и то-то для спасения экологии. Не для планеты, она-то выживет, а для людей — ибо они уже начали умирать. Это выступление, судя по дате, случилось спустя пару дней после той катастрофы в Южной Евразии и Северной Африке. Пришёлся к шарику горшок, и у Мага появились инвестиции и хорошая поддержка. Его компания, в конечном итоге, приносит солидный доход, особенно если вспомнить опреснительные траулеры в Атлантическом океане. Потом передача рассказывает об Агате, демонстрируя записи её выступлений и научных достижений. Она тоже много говорит о катастрофе, о действии и противодействии. О наказании свыше, которое в конечном итоге разит всех — и правых, и виноватых, и что никто не сможет сбежать отсюда на космическом шаттле. — Её я не застал… — печально вздыхает Кроули. — Интересно, какой девочкой она была? Впрочем… она выросла в приюте. Он знал, что много сирот и беженцев с бесплодных земель оказалось после катастрофы. Говорили, что Маг удочерил её, когда ей было десять. Агата от слова "агат", она мавританка, которой чудом удалось избежать обоих девичьих обрядов, ранее процветавших в её стране. Теперь... нет народа - нет обрядов. Кроули вздыхает. Он никогда этого не понимал. Ни действия, ни противодействия. Ни преступления, ни наказания. Массовая гибель никогда не удовлетворяла его в качестве универсального ответа на любой неразрешимый вопрос. Серебристый ноутбук внимательно смотрит на него со стеклянного журнального столика. Кроули только сейчас замечает, как раздражающе мигает его кнопка готовности. — Может, пора взяться за следующую работу? Он поддевает ногтём крышку ноутбука. Его встречает вереница непрочитанных писем на тёмной странице электронной почты. Это не спам, а в большинстве своём заявки на приём к специалисту, детскому психиатру. Крутанув колёсико, Кроули отворачивается и откидывается затылком на диванную подушку. — Нет. Он подходит к окну и смотрит на горный серпантин, что белой струящейся нитью обёртывает зелёную гору, как серебристый змей — извилистое райское дерево. Он смотрит и смотрит, обхватив себя за плечи руками, пока чёрной тенью наступает, а затем отступает ночь. Яркий рассвет сочится из-за гор на востоке, разделяя город на две неравные половины чёткой линией. Вскоре всё внизу перекрашивается в жёлто-оранжевый. Было бы неплохо, если бы сегодня снова зарядил дождь. *** Азирафаэль приходит на работу с хорошим предчувствием. Сегодня он, наконец, чувствует себя собранным и вполне отдохнувшим. В таком виде у него точно получится выполнить порученные ему задачи вовремя и без обычных ошибок по невнимательности или тому, что просто не понял, чего от него хотят. А если он сможет так же сносно работать завтра, то коллеги, видя, что он исправился, перестанут считать его балластом и дармоедом. Он ведь вовсе не ленивый человек. Знали бы они, сколько сил он тратит ежедневно, чтобы совершать вещи, которые остальным даются без каких-либо усилий. Вещи, которые остальные делают играючи, не задумываясь. Ему же всё даётся невероятно тяжело, и никто на всём свете не может вообразить, каково это. Впрочем, сегодня на какое-то мгновение у него самого получается поймать вдохновение и сделать то, что у него просили, за приемлемое время. И в кой-то веки он уверен, что сделал всё правильно. Он сосредоточился и проверил все места, где раньше ошибался. Довольный, он успевает сходить к кулеру выпить воды, а когда возвращается, его уже ждёт разозлённая руководительница подразделения, грейд 3. Она постукивает по столу документами в нетерпении. Когда Азирафаэль подходит, она кидает бумаги на стол. Те самые бумаги, что он недавно распечатал и отдал на проверку. Они все сплошь красные от замечаний и найденных ошибок. Азирафаэль замирает, не зная, что сказать и как оправдываться. Этот результат ещё хуже, чем когда он вообще не старается. — Как ты мог перепутать, с этим пятилетний ребёнок справится! — говорит грейд три, а соседи по офису со злорадными, довольными ухмылками прислушиваются к тому, как его отчитывают. — Из одной колонки в другую, из одной таблицы в другую! Неужели это так сложно? Для этого нужно высшее образование? Ну сравни ты название перед тем, как на проверку отдавать! Они же разные все! Здесь всё переделывать надо. Рафаэль, ты уже сколько лет здесь работаешь, почему молодые сотрудники лучше и быстрее тебя справляются в разы? Два, три раза проверь, прежде чем отдавать. Зачем делать на скорую руку, чтобы потом всё переделывать заново? Мне проще отдать эту работу стажёру, чем тебе! Его всё время, бесконечно просят «поторопиться». А когда он торопится, то нагромождает ошибки. Никто больше при таком темпе не ошибается. Но сегодня он никуда не торопился, и как же так вышло… Азирафаэль садится за свой стол, обескураженный и не менее красный, чем документ. Господи, как это могло произойти? — Давайте попьём чаю, — самым мерзким из всех возможных способов произносит кто-то фразу, которая доводит Азирафаэля до белого каления. Ему каждый раз хотелось встать и завопить: «Да не пить чай вы идёте! Вы идёте жрать еду! Чаем вы запиваете её!» У него не получалось проанализировать, почему это вызывало у него такую бурную реакцию. Разве что эта ложь была столь откровенна и легко доказуема, что игнорировать её не выходило. Как в том эксперименте с горящей лампой, десятком подсадных людей и одной жертвой. Азирафаэль на её месте всё равно бы встал и сказал: «Побойтесь Бога, вы все здесь врёте! Лампа — горит». Обычно, несмотря на отвращение и внутреннюю дрожь, и даже страх, который Азирафаэль испытывал, сидя с коллегами за одним столом, он шёл на перерыв вместе со всеми. Ему почти физически требовалось сделать паузу в упорном и бесплодном заставлении себя работать, но сегодня он не мог на это рассчитывать. Осуждающее молчание кушающих и сёрбающих кипяток рядом было бы слишком тяжёлым. «Как ты смеешь идти отдыхать, когда так накосячил? Сиди исправляй, пока не исправишь. У нас-то всё хорошо. Мы можем уйти в отпуск, когда захотим, и всё будет прекрасно, а тебе его не дают уже полтора года». Сегодня коллеги не уходят в «уголок приёма пищи», а для пущего психилогического эффекта располагаются на столике в самом офисе. Видимо, «уголок» уже занят кем-то вроде беседующего начальства. Все сотрудники были молодыми. И что мужчины, что женщины (или вернее сказать, парни и девушки), были едины в своём интеллектуальном порыве и темах для разговора. Всё, о чём они говорили, было ложью от первого до единого слова, будто не существовало повсеместного интернета для проверки любых утверждений. Один раз Азирафаэль рискнул распечатать им нормальную научную статью на одну из обсуждаемых тем, но ему никто не поверил, да ещё и подняли на смех. Впрочем, относительно некоторых вещей он и сам иногда точно не знал истину, но его не покидало ощущение, что он один тут имеет мозги. И никак не способен доказать, что они у него есть. Ведь единственный критерий для этого — работа… И кто выше стоит, видимо, умнее. А президент каждой страны всегда Эйнштейн современности… Азирафаэль рад бы не слышать и не видеть их, но это всё равно что пытаться игнорировать воняющего падалью зомби, скрежещущего зубами у тебя за спиной. Один наливает себе почти стоградусный кипяток и сёрбает его с оглушительными звуками, практически уничтожая свои передние зубы вместо того, чтобы сделать жидкость той температуры, которую способен выдержать его организм. Азирафаэль теряется в догадках, обжигает ли этот человек себе язык и губы каждый раз или там уже отмерли все нервные окончания и он действительно ничего не чувствует, будто шпагоглотатель. Бог не создавал людей, как саламандр, он учил их ткани отдёргиваться от огня и получать предупредительные поверхностные ожоги. Как можно так не уважать его труд? Это ведь не то же самое, чтобы, претерпевая боль, вытащить человека из огня. Бог знает, что такое искренняя жертва, а что глупость. Плоская девушка, хлопая притворно-счастливыми глазами, ест сырую цветную капусту, словно голову бабушки. В кружке с чаем плавает мороженая морошка. На дне её якобы наивных глаз — видит это только Азирафаэль — таится жестокость и беспринципность серийного убийцы. Иногда ему кажется, что ей удалось всех обмануть своей вопиющей правильностью и неукоснительным соблюдением всех трендов жизни. А иногда он серьёзно подозревает, что все видят, какая она на самом деле, и довольны этим, ведь одной с ней крови. И не только по части правильности и следованию трендам — в самом этом нет ничего угрожающего, но когда это превращается в самостоятельную индульгенцию… Не имеет права человек сам про себя сказать — я свят. До салатов, похожих на уже вытошненное повторно, поедаемых из стеклянных банок с характерным скрипом ложек, сегодня не доходит, и Рафаэль возносит хвалу Господу. Стало быть, это они дружно приберегли до обеда. Право слово, больше всего на свете Азирафаэль ненавидит это «экономное, здоровое питание»! Впрочем, несмотря на помешанность, коллеги по неизвестной причине были солидарны друг с другом в единой нетерпимости к простой картошке. Они считали этот корнеплод самой калорийной и вредной едой на свете. Если же им привести аргумент в виде таблицы калорийности, из которой явственно следует, что в бедной картошке даже жира-то нет, а калорийность её составляет 76 единиц, что в целых семь раз меньше калорийности шоколадки… То ответ будет всегда один: в картошке крахмал, в нём много калорий, от крахмала толстеют. И больше ничего. Бесполезно было доказывать, что человеческое тело не умеет извлекать калории еды из воздуха. Они говорили о том, что нельзя кипятить воду повторно — она становится «тяжёлой». И её больше нельзя пить такую. Вот если бы это было так, как обрадовались бы химики и физики! На обычном чайнике да получить чистый оксид дейтерия! Впрочем, Азирафаэль знает, что на Земле нет воды, которая не была бы хоть раз да прокипячена. Когда-то все океаны и подземные, скрытые в магме полости — кипели. Затем они вспомнили о том, что каждому человеку (что двадцатикилограммовому ребёнку, что дядьке под сто пятьдесят, вне зависимости от климата и профессии) надо в день набуздыкиваться не менее четырьмя-пяти литрами чистой воды. Суп, чай, лимонады за воду не считались. То есть… не считалось, что из этой субстанции организм способен выделить воду. И вообще водный обмен в здоровом теле никак не регулируется, а показатель жажды — фикция и в принципе неправильно работает. Может, они хотят ещё попробовать начать самостоятельно регулировать биение сердца, оно ведь тоже тупое и не умеет делать всё правильно автоматически? Так что многие коллеги Азирафаэля просто-напросто бесполезно давились водой каждый день. Он пытался их разубедить, но потом подумал, что так им и надо. Эти люди убеждены, что Бог настолько глуп, что не научил свои творения определять, хотят они пить или нет, и сколько они этой воды хотят. Он так старался и прорабатывал этот механизм, увязывая его с солёностью крови, с температурой тела, с сухостью окружающего воздуха… Но нет! Эти люди уверены, что их организм не умеет пить! Хуже последних язычников. Впрочем, чему удивляться? Бог просил не использовать схематичное изображение казни его «сына» в качестве символа поклонения, но разве его кто-то послушал? И это явление стало настолько массовым, что уже нельзя было просто всех убить по принудительному эволюционному отбору и оставить только праведников. Да уж, на этой земле всё перевернулось: ныне ты праведника найдёшь скорее среди тех, кто чурается креста. Азирафаэль не мог понять, что в головах этих людей, а в итоге пришёл к выводу, что и понимать-то тут нечего. Ветхозаветные жители междуречья Тигра и Евфрата были в своём репертуаре. Такими же они растили своих многочисленных детей. Жестокими, глупыми, лживыми, исполненными ненависти ко всему живому, ко всякому многообразию природы и истине науки. Он всё больше понимает Бога, который в те далёкие времена слышал все людские мысли и видел их души. Почему тот был таким жестоким, а потом и вовсе бросил всех. Чтобы просто не убить в приступе неконтролируемого гнева. Может, если так, то и Бог понимает Азирафаэля? Рафаэль встаёт и выходит в коридор, чтобы выдохнуть. Есть одно место, где он на несколько минут получит хоть какую-то законную передышку. Какая ирония. Его лучшим убежищем становится туалет. Там обычно безлюдно и всегда чисто, и даже висит зеркало. И если он случайно проваливается в минутную полудрёму в кабинке, то никто не задаёт ему вопросов, отчего он так долго заседает. Они знают, что его откровенный (и полностью выдуманный) ответ им не понравится. Он смотрит на себя в зеркало, пытаясь представить, как он сегодня выглядит — хорошо или плохо? И вообще — как он выглядит? Каким его видит Кроули? К сожалению, Азирафаэль не способен оценить свою внешность как нечто привлекательное, однако некоторые люди ведь в нём что-то находят? — А, это вы, — внезапно слышится за спиной холодно и строго. Азирафаэль растерянно оборачивается. Это мужчина из клининговой компании, что прибирает и моет этаж. Они никогда не разговаривали прежде. — Хватит тут чесать свои волосы, вся швабра потом в них, — выговаривает мужчина. — Но другие тоже расчёсываются… — оправдывается Рафаэль, не ожидавший такой внезапной атаки. — И женщины у себя тоже. — Других волос я не нахожу! — отрезает мужчина. — Только твои белые. — Может, это я так лысею? — безрезультатно пытается пошутить Рафаэль. — Жду не дождусь, когда ты уже будешь лысый, как коленка! — заявляет тот и уходит, гремя своим ведёрным устройством на колёсах. — Что это было такое? — шепчет Азирафаэль, проводя рукой по волосам. И вовсе он не лысеет. У Гавриила на расчёске остаётся ровно столько же. Одна из кабинок открывается, и из неё выплывает всегда радостный руководитель подразделения, грейд 2. Едва ли не насвистывая, он оттесняет Азирафаэля от зеркала, одёргивает костюм. Естественно, он слышал весь диалог. — Может, тебе лучше перекраситься в человеческий, нормальный цвет? — с лихой, покровительственной усмешкой предлагает он Азирафаэлю, прищуриваясь и глядя ему в глаза. — Это выглядит как седина старика. Дружеский совет, не первый раз тебе повторяю, прислушайся. Особь с ужимками обезьяны. Впрочем, у этих животных не в пример больше достоинства. — Нет, — прохладно отвечает Азирафаэль. — Мне и так хорошо. «Да уж, вот тебе и «убежище», — думает он, угрюмо возвращаясь на своё место. Скоро он уйдёт на обед, но это лишь временное облегчение. Это как вынырнуть из болота, чтобы сделать глоток воздуха, и снова погрузиться туда с головой, до самого дна. Он единственный, кто хочет отсюда сбежать к другой жизни. Кто хочет отдыхать. Остальные после работы сидят и работают бесплатно часами только потому, что хотят «доделать задание», хотя оно даже не срочное. И если бы это хоть как-то на них сказывалось… Как и Гавриил, у них получалось вечером ехать тягать тяжести, кататься на великах в парке или отправлять на пробежку, сидеть в кино или выпивать с друзьями; в конце концов — ишачить по дому, готовить сложные блюда и прибираться до зеркального блеска… Если бы все они действительно уставали, то им пришлось бы развлекаться через силу и заставлять себя. Если бы они уставали, то от такого темпа жизни заболевали бы. Но они не болели. Никогда и ничем. Абсолютно. Единственный, кто простывал с завидной регулярностью — это Рафаэль. Наверное, все были уверены, что он, лентяй, просто симулирует. Ведь они-то не болеют. Он не собирается рассказывать Кроули о своей жизни. Обо всех этих мелочах, в которых есть только один виноватый — он сам. Даже Кроули такого не поймёт, и обязательно встанет на сторону противника. Скажет, что надо просто аккуратнее чесать волосы или что-нибудь в этом роде. Никто в здравом уме не найдёт, как ещё можно расценивать всё, что с ним происходит. И всё равно, Азирафаэль ощущает настойчивое желание сделать Кроули какой-нибудь небольшой подарок. Что-то такое, что напоминало бы ему о нём, когда их встречи прекратятся. Он уверен, что этот момент неизбежно наступит, и он не за горизонтом. Тренькает телефон. Это Гавриил. «Дожди зачастили. Заберу тебя вечером». Уж что-что, а к плохим новостям он привык.