Знамения тьмы

*** «Не прекратишь читать эту книгу при мне? Я вообще-то здесь», — молча источает в пространство Гавриил. Вслух не говорит, но запоминает как пример чёрной неблагодарности после всего того, что он сегодня сделал для Азирафаэля. Он не мог бы сказать, ведь сегодня наметил день подарков и умасливания, а в такие дни он воздерживался от упрёков любого сорта и не корчил извечную козью морду. Обиды и упущения он бережно хранил, предпочитая выложить их всех скопом при случае, чтобы продемонстрировать, какой серьёзный урон ему был нанесён. В такие краткие моменты свободы Азирафаэль даже при угрозе, отложенной по времени, не мог отказать себе в удовольствии делать то, что хочется. Он лежит и читает книгу, которую ему подарил Кроули. Конечно же, Рафаэль соврал, что купил её себе сам. В вазе на столике рядом стоит шикарный букет цветов, у его подножия — нераспечатанная коробка конфет. С этими подарками его встретил после работы Гавриил, и отвёл в дорогой ресторан. Конечно, Азирафаэль предпочёл бы читать и есть конфеты одновременно, но где-то глубоко в душе его коробила мысль о том, чтобы смешать такие разные подарки. Это произошло совершенно случайно, безо всякого сговора, но одновременно, словно тогда был какой-то праздник. В тот обед Азирафаэль тоже подарил Кроули кое-что. *** Кроули ставит на пол перед французским окном небольшой горшок с растением. Адиантум, который Азирафаэль назвал бытовым «венерины волосы» и правда походил на причёску Энтони. Пусть он далеко не Венера. Один цветок смотрится на фоне огромного панорамного окна таким мелким и одиноким, что отчётливо кажется — он тут не выживет. Кроули ловит эту мысль, и смутное ощущение перерастает в уверенность. Конечно же, это не инстинкт. Он знает точно, ведь раньше, похоже, занимался цветами. Комнатными, не садовыми. Как давно это было? Значит, тот странный, очень стыдный импульс, которому он поддался в цветочном магазине, не так уж нелогичен. Кроули ставит рядом с адиантумом кадку за кадкой, потом высокую полку, которую заполняет горшками поменьше. Закончив возведение зелёной стены, он оглядывает плоды своих трудов. Всё сделано правильно, но чего-то всё равно не хватает… Такое ощущение, что чего-то важного, но как он ни сосредотачивается, не может понять, чего. Он и так знает, что не поймает, так почему продолжает пытаться? Но он всё равно записывает этот момент максимально подробно к тысяче тысяч других, уже даже без надежды, что однажды всё это сложится в картину, на которой он сможет увидеть полное, целое изображение. *** — О чём книга? — не унимается Гавриил, не находя себе места. — Почему было не взять электронную? Эти занимают много места. — Да обычная книга, — равнодушно пожимает плечами Рафаэль, малодушно разрешая себе не беспокоится. Хотя какой у него выбор? — Много таких в последнее время написано. Люди подчас сами себя печатают и выкладывают в частные лавки. — Чего же ты в ней тогда так упорно вычитываешь? Азирафаэль снова равнодушно пожимает плечами. Он не собирается ему рассказывать. ***  — Я видел, как тебя на днях забирал какой-то парень на ретро-колымаге. В дождь. Быстро же ты к нему рванул, как к родному! Интересно, кто он? Неужели Гавриил попросил своего друга тебя забрать? Сомнительно. Не припомню у него таких аляпистых и несуразных друзей. Мартин преградил Рафаэлю путь в коридоре с идиотской радостной ухмылкой и теперь изгаляется, на чём свет стоит. Молодой человек испытывает при этом невероятное, ни с чем не сравнимое удовольствие. Он точно хочет его сдать. Нет лучше плана, чем заставить его страдать, начав с разрушения личной жизни. Ведь когда Гавриил бросит его, из отдела его на следующий день же попросят пинком под зад. А им этого только и надо. Но, судя по личности Мартина, он пока что ничем не поделился с остальными коллегами, чтобы сперва самому насладиться чужой реакцией по полной. Кажется, их разговор действительно больше никто не слышит. — Ну? Чего молчишь? — с издевательской улыбкой переспрашивает сопроводитель тендерного отдела по производству ничего, грейд 4. Азирафаэль делает один шаг назад. Когда Мартин поймал его, они остановились прямо напротив двери в один из отделов. И Мартин, всей душой всматривающийся в его лицо, жаждущий увидеть страх, испуг, все оттенки отчаяния слабого, жалкого человека, ни за что не услышит поистине кавалерийского топота по ту сторону двери. Кто-то резким пинком распахивает, почти выбивает дверь из петель, и крепкое дерево на дикой скорости врезается прямо в лицо злорадно ощерившегося Мартина, который уже собирается повторить свой вопрос. Необычайно, почти нечеловечески мощный удар начисто расплющивает ему нос, разбивает губы, затрагивает даже передние зубы и лоб. Кровь практически мгновенно брызгает из разорванных тканей на метр вокруг, заливает его лицо чудовищной маской. От инерции он рушится прямо на спину с высоты своего роста, не в силах даже закричать от чудовищной боли. Он корчится, почти захлёбываясь кровью, выплёвывая её вместе со слюною, соплями и слезами, орошая этим всего себя и пол. Из открытого, теперь немного щербатого рта его падают какие-то мясистые сгустки. Кажется, когда ему прилетело, наблюдательный болтун как раз заговорил. Он неведомым образом откусил себе язык. Человек, так резко открывший дверь, радостно вылетает в коридор и тут же обмирает от ужаса. Белеет, словно полотно. Он тут же начинает скулить, извиняться и причитать, вертеться вокруг пострадавшего. Нет, он за него не переживает и ему вовсе не стыдно. Он опасается уголовного преследования. Из офиса выбегают ещё люди, начинают тоже вертеться. Кто-то пытается прижать что-то к его разломанному носу, чтобы остановить кровь, и коридор оглашает новый вопль животной боли. — Это было такси, Мартин, — хладнокровно, леденяще ровно отвечает Азирафаэль, а затем не торопясь разворачивается и уходит. Лишь спустя минуты четыре, осознав бесплодность своих усилий, кто-то догадывается вызвать врачей. Теперь у блюстителя морали есть проблемы поважнее, чем устройство неприятностей другим. *** — Сегодня тебя отвезти прямо домой? — осведомляется Кроули. Любой посторонний бы решил, что это сказано весьма легкомысленным тоном, но Азирафаэля такое уже не способно ввести в заблуждение. Он определённо замечает, как будто на Кроули нет никаких очков. — Нет, конечно же нет, — с успокаивающей полуулыбкой Рафаэль неловко залезает на пассажирское место впереди. Машина не настолько тесная, чтобы он застревал, однако, ему, кажется, забыли об этом сообщить. — Если я вернусь так рано, Гавриил поймёт, что меня подвезли. — Судя по данным навигатора, сегодня весь центр города обложен пробками, — деловито сообщает Кроули, садясь на место водителя и сверяясь со смартфоном. Облегчённо выдыхать при этом было бы совсем необоснованно и глупо. — Как раз твой обычный путь. И то, что раньше занимало, скажем, полчаса, теперь займёт два. — И мы поедем как-нибудь вокруг? — уточняет тот, подыгрывая его серьёзности и стараясь не показывать, как на это надеется. — Полагаю, у нас нет выбора, — на этот раз Кроули всё же не удерживается и зубасто, открыто улыбается. Азирафаэль дарит ему благодарный взгляд, и не задаётся вопросом, зачем ему нужна эта игра с маскировкой истинных эмоций, если они оба без труда узнают правду, скрытую под поверхностью. Да, чужой взгляд ничего не обнаружит, но где теперь чужой взгляд? Эта привычка, въевшаяся в плоть и кровь… Кроули снимает очки, кладёт их на приборную доску слева от компаса и нажимает на газ. Они минуют деловые районы и сворачивают на полупустую кольцевую автостраду вокруг города, утопающую в зелени. Здесь их не настигнут выхлопные газы и мелкая пыль, и встречных машин, о чудо, почти нет. Кроули опускает окошко, и сладкий ветер врывается в кабину. — Этот запах…? — тут же оживившись, принюхивается Азирафаэль. — Забыл сказать, за городом зацвели сады. В частности, это липы. — Липы, — он со счастливой улыбкой кивает, тоже узнавая. — И каштаны. А вон барбарис, смотри! Жаль, что мы пропустили, когда цветут магнолии и форзиции… — при этой фразе его улыбка в значительной степени гаснет. Это цветение должно было происходить в марте–апреле, с первыми признаками тепла. — Что толку сожалеть о прошлом? — отвечает Энтони, встретившись с ним взглядом. — Пока стоит мир, мы способны всё повторить. Настанет новый март, и мы пройдём под куполом из гроздей фиолетовой глицинии. По одиночке или вместе, но это произойдёт. — Кроули… — шепчет Азирафаэль. Так, будто ему отчаянно хочется в это верить, но у него не получается. При такой размеренной жизни он совершенно не представляет, что с ним будет через месяц. Через год. Или словно он не верит, что глициния когда-нибудь зацветёт. Для него и для кого-либо ещё… Кроули живёт только для того, чтобы это случалось. Возможно, когда-то всё было по-другому, но теперь ткань времён разорвали пополам, разделив всё на «до» и «после». Под колёса стелется ровная, без единого выступа и ямки, трасса, извивающая по холмам всё выше и выше к горам. И где-то там, у очередного поворота, она внезапно переходит в крутой серпантин, стремящийся к перевалу-седловине между двумя вершинами. Кроули хорошо знает эту местность. Он давно изъездил здесь всё вдоль и поперёк, едва ли не превратив во второе место своего обитания. Был такой соблазн. — Ты когда-нибудь посещал эти горы? — интересуется Кроули. — Нет, как-то не сложилось, — вздыхает Азирафаэль, разглядывая пейзаж. — То одно, то другое. В основном работа: меня упорно не пускают в отпуск, хотя все уже сходили. Так они мне мстят, я полагаю. Кроули красноречиво приподнимает бровь. И не задаёт тупейший вопрос, который задал бы в такой ситуации любой: «почему не уволишься?» — Не боишься, что я отвезу тебя в незнакомые безлюдные места? — вместо этого спрашивает он. — При всём моём уважении, не думаю, что физически ты со мной справишься, — деликатно, но очень уверенно произносит Азирафаэль. — И то верно. Уж он-то способен распознать под мягким и нежным слоем жира крепкий природный мышечный корсет. Но даже если оставить в стороне его комплекцию и ширину плеч… Кроули замечает два крохотных пятнышка крови на манжете его белоснежной рубашки, и это не его собственная кровь. Кроули подтверждает свою догадку, скользнув языком по губам и попробовав воздух на вкус. Он знает таких людей. Они очень добры. И их чрезвычайно трудно довести, но они, не испытывая сомнений, с размаху воткнут вилку в руку злодея, если всё же этого добиться. Воткнут с большим удовольствием, и будь это хоть президент мира, им будет уже всё равно. Кроули сворачивает, направляя машину вверх, на серпантин. — Хочешь, я поставлю музыку? — предлагает он. — Негромко, мы будем продолжать слышать птиц и ветер. Когда-то Кроули было очень непривычно не слышать громкого рокотания мотора в салоне, но планета сказала — электромобиль, значит, электромобиль. Зато можно слышать многое из того, что происходит снаружи. — Конечно. Они мчатся и наблюдают, как за противоположную гору на той стороне городской долины вскоре соберётся садиться солнце, пронзая насквозь редкие чёрные тучи. И никто не заговаривает о том, что их время вышло. Что им, наверное, давно пора вернуться, чтобы избежать последствий. Они оба помнят об этом, об этом невозможно забыть. Но это так в природе человека — оттягивать неприятные события на максимально долгий срок, зная, что с каждой отложенной минутой неизбежная расплата будет всё серьёзнее. Приторный запах луговых цветов, вцепившихся корнями в скалистые склоны, и цветущих до самой макушки старых деревьев. Кажется, что они сами собой распускаются вдоль дороги, будто по волшебству, отмечая их стремительный и извилистый путь вдоль горы. Всё выше и выше. Кроули знает, на заднем сиденье бессмысленно и безнадёжно сигналит телефон. У него выключен звук, он погребён под сумкой и пиджаком. Азирафаэль не возьмёт его в руки до последнего. И, возможно, не испытывай он благодарности к исправно работающей технике, он бы с радостью ухнул телефон с самой высокой сопки. Или всё же нет? Если бы Кроули знал наверняка. — Почему ты прибыл в этот город? — внезапно спрашивает Азирафаэль. — Не самый лучший и далеко не самый интересный городок на свете. Вечный смог среди гор. Кроули удаётся удержать выражение лица в рамках естественного, не подпустив слишком явное изумление. И, чего скрывать, укол страха: неужели всё настолько очевидно, что даже человек чувствует злой рок, приведший его сюда, окутывающий каждый его шаг по этой земле последние… пятьдесят? Шестьдесят лет? Сколько? Но, кинув взгляд на него, в его ясные, напряжённые глаза, он расслабляется и смиряется. Азирафаэль повидал достаточно дерьма, и последнее, что его шокирует — это правда. Тем более, единственное, чего не хотел бы делать Кроули — это напрямую врать ему. Почему-то это действие вызывает в нём больший протест, чем настойчивая привычка благоразумного молчания по поводу своих болезненных тайн. Он уже ничего не потеряет, сказав всё человеку. Он знает даже, что не потеряет при этом этого человека. Рафаэль не задал бы этот вопрос, если бы примерно не представлял, что услышит. — Я приехал, чтобы найти и убить одно существо, — ровным тоном произносит Кроули. — Это животное? — уточняет Азирафаэль. — Нет. Но по сути — да… — он морщится. — Я бы сказал, что это редкостная скотина. В лице Азирафаэля ничего не меняется, как он и предполагал. — А что он сделал? Тебе. Или с тобой, — так же внимательно сверля его взглядом, спрашивает он. — По сути это военный преступник. Азирафаэль кивает, чуть призадумавшись. Он совсем не испугался. Эти вопросы с его стороны были проявлением участия или всё же заботой о своей безопасности? Подчас трудно понять, о чём он думает, и думает ли вообще. Помолчав, Рафаэль произносит: — Ты никогда не задавался вопросом, почему говорят «не убий», но при этом «око за око, зуб за зуб»? И всё в одной и той же книге. Кроули хмыкает, оценив его мысль. Он не собирается его судить, ведь даже Библия по одной и той же теме даёт прямо противоположные рекомендации. А ещё Рафаэль осознаёт, что за этим стоит гнев и каков этот гнев. Он понимает всю необходимость его поступка, долга святого непрощения, даже не будучи в курсе настоящих причин, и не сомневается в их весомости. Словно он видел воочию войну, пытки и мучительные смерти невинных, за жизни которых Бог отказался карать нечестивцев, разверзая небесную и земную твердь, как прежде. Он мог бы обрушить на злодеев столетия неурожая, наслать на них болезни, но… Всё пришло к тому, что за злодеяния он не наказал даже собственных слуг. — С тобой случилось что-то на редкость плохое, — констатирует Азирафаэль. — Не то слово. Дорога вьётся по самому краю, состоя из одних лишь крутых поворотов. Машина входит в них невероятно гладко, ни разу не скрипнув ни покрышками, ни тормозами. За низким железным ограждением — отвесный обрыв. И там, внизу, в чаше долины, расколовшей горный массив миллионами лет текущей воды, в плотной зелени блестят озёра и узкие лучи проливов, их соединяющих. Город остался где-то позади, накрытый серым куполом пыли и газа, лишённый ветра. А они — на высоте минимум две тысячи метров над уровнем моря, и сырой ветер треплет их волосы. Не холодный, а тёплый, как закатные лучи. — Хотел бы я ничего не чувствовать, Азирафаэль, — нарушает молчание Энтони. — Или наоборот, чувствовать? Как показывает практика, одинаково болезненно жить и так, и противоположным образом. Ничего не чувствовать и понимать, что не можешь, будто деревяшка — это правда больно. Я просто не знаю, как нужно дальше. Я не живу охотой, не горю, как факел, но это то, что нужно сделать. Это последний долг, понимаешь? — Да, — негромко отвечает Азирафаэль. И понимает он явно больше, чем Кроули сказал, что не может не тревожить. Но прежде чем он начинает накручивать себя, Рафаэль тянется к нему и несмело кладёт свою пухлую ладонь поверх его руки, лежащей на рукоятке старомодной коробки передач. — Я могу что-нибудь сделать для тебя? В нём не какое-то оголтелое сострадание и тупая готовность жертвовать собой, а самая нормальная реакция из всех возможных. Дружеская. Кроули внезапно оказывается поглощён острым чувством: будто ему внезапно стало легче, а он и не знал, что было тяжело. Он не привык чувствовать настоящее спокойствие вместо апатии. Ему только сейчас пришло в голову, что это ведь, наверное, была апатия, а вовсе не стоическое равнодушие. Инерция давно запущенного снаряда, который знал лишь, что ему необходимо сделать, а не почему. Но он потратил вечность, чтобы накрепко вколотить в свою голову, что нет ничего важнее этого. И он верит себе. — Мне ничего не нужно, — с улыбкой отказывается Энтони. — И даже если нужно, то я об этом не осведомлён. — Хорошо, — покладисто отзывается Рафаэль. Он пару раз похлопывает его по руке и возвращает обратно на своё колено. — А я подчас удивляюсь, как много нужно мне, начиная от работоспособности и заканчивая подтяжками для носков. — Подтяжками для носков? — прыскает Кроули от незапланированной вспышки смеха. Он отрывает взгляд от серпантина, чтобы найти ладонь Азирафаэля, дотянуться до неё и перехватить. Возможно, он даже решится её сжать, хоть и не замечал за собой подобных сомнений прежде. — Именно так… — подтверждает Азирафаэль, уставившись на его руку, и неожиданно хватает её обеими ладонями, точно кот, поймавший вёрткую птицу. Отпускать её он явно не собирается. Кроули замирает на секунду в замешательстве, пытаясь сообразить, а точнее вспомнить, что делают в таких ситуациях. Если бы на месте Азирафаэля был кто-то другой, всё было бы предельно ясно. Но в его компании он почему-то не всегда твёрдо убеждён в том, что стоит сделать и сказать. Точнее, это «стоит» иногда не совпадало с его собственными желаниями. — Мы не должны этого делать? — спрашивает Рафаэль со странным выражением, словно не уверен в том, хочет он услышать подтверждение или отрицание. — Не должны, — с едва заметным вздохом отвечает Кроули. И вопреки сказанному лишь крепче берёт за его руку, не давая расцепиться. И что-то внутри настойчиво побуждает в свою очередь уточнить: — Ты точно этого хочешь? — А ты? — Я — да, — максимально серьёзно произносит он. И для него, и для себя. Он не стал бы уточнять ни у кого. И никому с «действующим» парнем не сказал бы, что это неправильный поступок. Он точно поступил бы наоборот, ему никогда не было дело до всяких мужей. Подумаешь! Но Азирафаэля, очевидно, это волнует. И всё равно Кроули не смог ему так явно соврать. Это казалось чем-то важным. Азирафаэль сейчас с ним не потому, что ищет замены или развлечения, или собирается досадить мужу. Нет… Его действительно интересует именно Энтони Кроули, без предисловий и эгоистичных обезличенных мотивов. И даже не потому, что он в чьём-то там вкусе. Но Азирафаэль не способен на такой поступок без сопутствующих моральных терзаний и сомнений. И он лишь титаническим усилием воли оттесняет все лишние пудовые мысли и предчувствия, заставляет себя не думать о последствиях. Решаясь на преступление в ясном уме и твёрдой памяти. Считая это преступлением. Лишь бог или чёрт знает, какое мужество ему потребовалось, чтобы выключить звук и бросить телефон подальше и даже не смотреть в его сторону. Не глядеть на часы. Кроули, замерев, ощущает в нём жизнь — как сильно сейчас Азирафаэль хочет жить. Это биение настолько сильно, что он чувствует эту жизнь в самом себе, точно падающие с небес на кожу фотоны. Это лишь отголоски, отсветы чужого тепла? А может, эта жизнь всё-таки родом из него самого. Греет, теплится где-то внутри, неуверенно и жарко. Это отступающее одиночество? Отчего же оно не исчезало раньше, с другими людьми, в других городах, с бешеным сексом и танцами? Он знал других не дольше. И уж относительно Азирафаэля последнее, о чём он думал — это что между ними что-то будет. Что такой мнительный и осторожный человек, как Азирафаэль, заинтересован в нём именно в таком плане, да ещё и сделает первый шаг. Такой быстрый и однозначный первый шаг. Ведь Кроули вовсе не собирался портить всё соблазнением… Может, в этом и было всё дело? Он не хотел навредить. Ему было не наплевать на его дальнейшую судьбу. Что с ним станет, когда Кроули в своё время покинет этот город? Навсегда. — У меня есть плед. Водонепроницаемый, — решаясь, отрывисто бросает Кроули. — И я знаю одну удобную площадку выше по склону, где сроду никого не бывает. Азирафаэль без всякого предупреждения резко бросается вперёд, чтобы ткнуться в его губы своими, ловко и точно, и тут же отстранится на почтительное расстояние. Словно ему была нужна некая подзарядка, материально-чувственное доказательство, что это не фантазия. Подтверждение того, что они оба понимают друг друга правильно. — Вези, — решительно выдыхает он. Волосы, похожие на белые кучевые облака, или на сладкий белоснежный крем на вершине мусса. На взбитые сливки поверх кофе. Почти съедобные. Лёгкие, как перья. Брюки и пиджак цвета песка. И эта злополучная рубашка… То ли размером меньше, то ли наоборот, слишком хорошо подогнанная по фигуре. Редкий мужчина — обладатель такой массивной и округлой груди, повторяющей контур мышцы. В этом есть особая, острая красота, и как жаль, что мало кто её ценит. Впрочем, брюки тоже чересчур откровенны, если знать, на что смотреть. Азирафаэль об этой особенности своей одежды, вероятно, имеет весьма смутное представление. Или полагает, что привлекательным, а тем более сексуальным, это выглядеть никак не может. Ведь никому по-настоящему не нравятся люди, не отвечающие канонам стройности и подтянутости, не так ли? Когда Кроули смотрит ему чуть пониже спины, то его голову посещают очень сильные и возбуждающие образы того, что бы он проделал с этой сочной задницей (желательно в позе сзади). Но эти обезличенные мысли блекнут, стоит ему взглянуть в чувственные голубые глаза Азирафаэля, смотрящие на него так внимательно и тепло. Умные глаза. И в ответ слишком часто хочется улыбаться и самому говорить что-то ужасно умное вместо того, чтобы прагматично тащить его в постель. Нет, он слишком дорог, чтобы… — Мне потребуется эта рука, — не может сдержать усмешки Кроули. — Разве машина не должна менять скорости автоматически? — грустно сетует тот, выпуская его руку из своих. — Это для руля, — улыбается он ещё шире и вдавливает педаль газа в пол. Они несутся по пустому тихому серпантину, под последними лучами солнца к отличному местечку, где Кроули несколько раз пытался отыскать дополнительную точку опоры для определения локуса. Скорость далека от безопасной, и Азирафаэль чуть напугано, но всё-таки ободряюще улыбается ему, вцепляясь в потолочную петлю мёртвой хваткой. Всё время, а не только на головокружительно резких поворотах. И он не говорит ему притормозить, хотя знает, что Кроули, естественно, послушается. В его жизни есть вещи пострашнее, чем смерть в автокатастрофе, и Рафаэль может позволить себе наслаждаться ездой и скоростью, и свистящим в салоне ароматным ветром. Он начинает ощущать, что в таком риске есть своя прелесть. Тем более, теперь для него он не такой уж большой по сравнению с неотвеченным сообщением, с тем, что садится солнце, а он здесь, в его машине, наслаждается запретной жизнью. И ведь Кроули не делал совершенно ничего, чтобы сбить его с «праведного пути» или соблазнить. А пирожные… ну, это не считается. Они же просто приятно проводили время вместе. И хоть бы это могло длиться вечно. «Вечно?» — словно от внезапной боли, внутренне дёргается Кроули. Люди всегда умирают. В любом случае, обязательно. И, к сожалению, от этого исхода не застрахован и никто другой. Тогда… пусть Азирафаэль будет счастлив. А счастлив — это делать то, что хочется.