Знамения тьмы

Машина съезжает с главной трассы на узкую и каменистую грунтовую дорогу. С двух сторон её обступают плотные заросли диких садов, и деревья принимаются гулко стучать ветками по крыше. А потом, когда дорога заканчивается, машина плавно выезжает на высокогорный луг, плато, заросшее цветущими кустами и травой по колено. Кроули останавливает автомобиль, и они выходят наружу. Волосы и одежду тут же подхватывает налетевший мягкий порыв вечернего ветра. Луг резко обрывается метрах в двадцати, и с его края открывается всё тот же головокружительный вид. На перемигивающий огнями, поблёскивающий стёклами город, на озёрные долины, на зелёные пригороды с красными крышами особняков. Солнце опускается всё ниже и ниже, окрашивая всё в жёлто-оранжевые тона. Череда деревьев и плотных кустов прячет их и машину от тех, кто решился бы проехать здесь в поздний час. Однако Кроули отлично знает, что никто не таскается на перевал Дьявола после захода солнца. В ночную пору, без единого лучика света этот серпантин смертельно опасен. Людей не спасают ни фары, ни свет луны. И утро здесь наступает позже всего из-за глубокой тени вершины горы. — Здесь красиво, — признаётся Азирафаэль, глубоко вдыхая и принюхиваясь к запаху новых цветов. — Только не подходи к краю, — Кроули уже открывает багажник, чтобы достать плед и прочее, что могло бы им сегодня пригодиться. — Думаешь, я подойду? — С тобой бывало. Кроули выпрямляется с пледом в одной руке, чуть хмурится, диагностируя в себе нелепый страх, взявшийся неизвестно откуда. Он легко подавляет его. Какой край? Люди просто так с высоты не валятся. — Я расстелю, — Азирафаэль принимает у него оранжевый в клетку плед с фольгированным изолом внутри и отправляется искать самое живописное и ровное место. — У меня с собой есть пирожные и бутерброды. Много, — добавляет Энтони. — Правда?! — резко оборачивается на него Азирафаэль с загоревшимися глазами. — А ещё разные напитки. Хочешь чего-нибудь выпить? — Нет… — Азирафаэль расстилает плед поверх травы, взмахнув им в воздухе, пронизанном солнечными лучами. — От алкоголя я усну, а мне не хочется быть сонным сегодня. — Воду я припас тоже, если что. — Ты всё всегда берёшь с собой на всякий случай? — Это же машина везёт, а не я, — отбрехивается Кроули. В небольшой сумке, что он отыскал, достаточный запас самых различных презервативов, смазок и салфеток. Было бы трудно объяснять, зачем она ему всегда с собой. А если взял только сегодня, то значит, явно на что-то рассчитывал в этой поездке. Азирафаэль ничего из этого не уточняет, и беспокоится совсем о другом: — Скоро здесь будет темно. Под светом включённых фар будет, наверное, неуютно, однако что ещё можно придумать? Кроули замирает на месте. Его осеняет. — У меня есть кое-что. Это не фонари, но они достаточно хорошо светятся. Он достаёт из багажника огромные линзы из осквернённого серебра, больше тарелки для спагетти в диаметре, расправляет железные стойки и устанавливает приборы в четырёх точках вокруг пледа. Ещё никогда в жизни ему в голову не приходило использовать эти приборы таким образом и для такого дела. Кощунственно, разве нет? — Это невероятная идея! — просияв, восклицает Азирафаэль, наблюдая, как Кроули надёжно вдавливает острые ножки в мягкую почву. — Никогда бы не догадался так использовать линзы леди Фурье. — Ты знаешь, что это такое? — закрепляет последнюю из них Кроули. — Конечно! Шторки на них нужно раскрывать только после захода солнца, иначе серебро выпарится. — Можно и днём во время захода солнца за плотные тучи, — поучительно добавляет Кроули. — Ну не знаю, я бы не рисковал, по мне это ярковато. Кроули прикусывает язык. Он забыл добавить про дополнительный фильтр, особую составляющую тёмного света, которую он при этом накладывал на солнце. И эти плотные тучи всегда несли с собою дожди. — …если только не облучить их дополнительно тёмной частью спектра для компенсации, — как ни в чём не бывало продолжает задумчиво рассуждать Азирафаэль. — Не для компенсации, а для фильтрации спектра, попадающего на матрицу. Отсекаем всё вредное для серебра. — Очень умно, — соглашается Азирафаэль. Кто бы говорил об уме… Кроули подчас изумляют внезапные, будто вспышки молнии, проявления его интеллекта, когда они касаются некоторых узких тем. Кроули редко встречает столь умных людей, которые впридачу вовсе не считают себя умными. А на работе, судя по рассказам, его принимают едва ли не за умственно отсталого, говорящего сплошные нелепости. Как гласит народная мудрость, если рыбу судить по умению взбираться на дерево, она проживёт всю жизнь, считая себя дурой. Знакомая история. Когда кто-то из людей выяснил, что земля имеет форму, приближенную к сфере, так его на такой смех подняли! А потом на дыбу подняли. И продолжали весьма долго и упорно насмехаться над прочими его соратниками, кто уже не мог верить в плоскую землю. Потом эти «дебилы по призванию» померли и перестали мешать прогрессу. И вот, потомки распятых на дыбе уже летают в космос, как к себе домой. Только потомки дебилов, не имеющих даже справки от врача в качестве оправдания, по-прежнему коптят это небо и активно мешают жить нормальным людям. Кроули нравилось иногда возвращаться в ад, чтобы издеваться над грешниками, которые были виновны в смертях учёных давным-давно, язвительно показывать им глобус, космические корабли, космонавтов и планеты, вращающиеся вокруг звезды Солнце. Однако Кроули испытывал жалость к тем, кто продолжал называть Плутон планетой, и не тиранил их. Эти люди просто жалели несчастный разжалованный Плутон. Да и как можно было предать «Bishōjo Senshi Sērā Mūn»? Азирафаэль усаживается на плед, почти картинно (и совершенно не специально) согнув ноги в коленях, как девушка, и смотрит на крохотный сегмент красного солнца, пропадающий между двумя вершинами гор на противоположной стороне долины. Кроули проскальзывает, как змея, и пластично усаживается рядом с ним. — Что тебе нравится в сексе? — внезапно очень добродушно спрашивает Азирафаэль, отвлекаясь от созерцания пейзажа. Кроули зависает. Когда пауза затягивается слишком уж сильно, Азирафаэль смягчается и перефразирует вопрос. — Ладно. Тогда… что не нравится? Правда, менее откровенным он от этого не становится. — Эм… Люблю, когда приятно, и не люблю, когда неприятно, — наконец, разражается Кроули. Список его фетишей и пристрастий слишком велик и страшен, чтобы его можно было озвучивать, а также выявить и выдать какую-либо закономерность. «Как точно он подобрал формулировку!» — внутренне одобряет Азирафаэль. Он как никто другой понимает: то, что казалось приятным, в любой момент секса может стать противным или болезненным. Что бы это ни было и как бы не ощущалось раньше. И если бы подобный вопрос Кроули в свою очередь задал ему, Азирафаэль точно так же не смог бы ответить сразу. И явно не от обилия вариантов, а от их полного отсутствия. Подчас казалось, что отныне ему в сексе не нравится абсолютно всё, каждое прикосновение. И всё это приводило в смятение, когда его организм внезапно охватывала страсть. Для неё не существовало того выхода, что был у всех. И он честно не знал, на что рассчитывает сейчас. На то, что Кроули сотворит чудо? И что он будет делать, что он скажет Кроули, если ему станет противно от первого же поцелуя, как это всегда было с возлюбленным Гавриилом? Или же если это превратится в нечто чисто механическое, что придётся перетерпеть только потому, что партнёру нравится целоваться? — Кроули… — немного обеспокоенно и (наверное, отчаянно запоздало) бормочет Азирафаэль. — Ты же не будешь обижаться, если у меня вдруг, ну… случайно не встанет? Я совершенно это не контролирую. — Мы можем ограничиться любым взаимодействием, каким ты захочешь, — абсолютно буднично произносит Кроули, будто не ему только что заявили, что секса, на который так некрасиво его уламывал Азирафаэль всю дорогу, может не произойти вообще. Разве так бывает? Неужели Азирафаэль может встать и сказать «нет, мы сегодня вместо секса будем есть пирожные», и всё так и будет? И почему его сердце арктически спокойно и настойчиво твердит, что Энтони вовсе не обманывает его, когда обещает это? Кроули небрежно скидывает без помощи рук ботинки и отпинывает их подальше. Азирафаэлю кажется, что на его ступнях остаются странные ажурные носки, но, приглядевшись, понимает, что это просто сплошная татуировка. Очень детальная татуировка: змеиная чешуя выглядит как настоящая и даже поблёскивает в косых лучах света. И так же, как на руках, его ухоженные ногти покрашены чёрным лаком. Кроули с хитрой ухмылкой оборачивается на него: — Что, нравится? — Ага. — Хочешь посмотреть, докуда доходит? И остальные татуировки. Азирафаэль с радостью кивает. Он душит тяжёлые мысли и навязчивые предчувствия усилием воли. Не надо печалиться раньше времени — так он не сможет насладиться моментом, если ничего плохого на самом деле не случится. Он хочет иметь хорошие воспоминания об этом дне. Кроули сбрасывает пиджак и принимается расстёгивать манжеты и пуговицы на чёрной рубашке, а потом даёт ей соскользнуть с плеч едва ли не до запястий. За горой на западе исчезает последний луч солнца. Змеиная кожа струится с ключиц вниз по рукам и сходит на нет, вероятно, чуть повыше границы рукава, оставаясь невидимой стороннему наблюдателю-цивилу. — Ты правда любишь змей, — Азирафаэль при всём желании не смог бы оторвать взгляд от его плеч с остро выступающими косточками. — Это моя вторая натура. Следуя своему обещанию показать, где заканчиваются ножные татуировки, он берётся за ремень, но ладонь резко приблизившегося Азирафаэля ложится поверх его рук, останавливая. Повинуясь стремительно возникшему порыву, Рафаэль наклоняет голову и целует выставленное голое плечо, горячее и очень нежное на ощупь. По телу прокатывается нервная дрожь, концентрируясь в паху, хотя целовали вовсе не его, а он. В этот момент, подняв лицо и встретившись с глубокими жёлто-зелёными глазами, он осознаёт, что Рубикон пройден. В вечно смеющихся глазах Кроули на этот раз было что-то противоположное… что-то невыразимо-больное, неизбывно и остро печальное, из-за чего Азирафаэль немедленно тянется к нему, крепко обнимая за талию, прижимаясь носом и сухими губами к шее. Спутанный собственной же рубашкой, Кроули не особо способен шевелиться, он просто коротко выдыхает и расслабляется, почти растёкшись в оберегающих объятиях и бессильно уронив затылок на его плечо. Сумеречная тень быстро скачет по зелёным террасам, поделившим горы на гигантские ступени. Горизонтальные шторки на линзах леди Фурье вздрагивают и медленно раскрываются, обнажая сияющее ночное серебро в глубине своих зеркальных полусфер. — Кроули… — шепчет Азирафаэль. — Это я должен оберегать тебя, — так же тихо отвечает тот, и нотки вины в его голосе иррационально, по-настоящему беспокоят. — И вовсе нет, — и нельзя сказать это ни строго, ни решительно, ни мягко, и он говорит беззвучно. Но знает, что его слышат. Его мягкие руки крепче обнимают твёрдое тело. Шторки на линзах моргают, и лёгкий ультрафиолет рассеивается, почти бесследно смешиваясь с остальной частью звёздного спектра. Азирафаэль вздрагивает и отпускает Кроули. Помогает окончательно снять с него рубашку, собравшуюся и застрявшую на запястьях. — Разве в горах на такой высоте по ночам бывает так тепло? — с прежней жизнерадостностью интересуется он. — Сегодня бывает, — пожимает плечами Кроули. Распущенные красные локоны лежат на лопатках, подчёркивая его ненамеренную, дикую, угловатую сексуальность. — Могу я?.. Он тянет руку, и Азирафаэль послушно наклоняет голову. Тонкие пальцы с явным удовольствием зарываются в его пушистые волосы. — Всегда хотел их потрогать… — с полуулыбкой признаётся Кроули. — А есть что-то ещё, что ты хотел потрогать? — Есть. Это явное приглашение. Кроули внимательно заглядывает в вырез его рубашки, расстёгнутой на три пуговицы. Он не собирается раздевать его сразу. Вместо этого он кладёт руки на его грудь или, скорее, под неё, чтобы ощутить её тяжесть, обхватить как следует всей ладонью и нежно погладить свободным большим пальцем, докуда дотянется. И он этим наслаждается, как знаток — хорошим вином. Он точно знает, чего и как хочет, лицо его выглядит очень сосредоточенным, словно он боится упустить лишнее тактильное ощущение. Азирафаэль думал, что всё будет совсем не так. Что Кроули, такой крутой и раскрепощённый, опытный и бесстрашный, с лихой усмешкой возьмёт его в оборот, как это обычно бывает… Страстно похватает за все выступающие места, и профессионально выебет, возможно, до звона в ушах. Но никогда не стоит судить книгу по обложке. Пожалуй, Азирафаэль никогда не встречал человека более одинокого, чем Кроули. Самостоятельного, харизматичного, уверенного, но по непонятным, непреодолимым обстоятельствам одинокого. Иначе он не вернулся бы к нему в кафе. Ни в первый, ни во второй раз. Ни в третий… Его никто не ждал из этого путешествия обратно, где бы ни был его дом. И его неспешная ласка не несёт в себе никакой угрозы. Целенаправленные, почти неуловимые поглаживания поверх сосков через ткань бросают Азирафаэля в жар, и заставляют вставший член призывно, голодно дёрнуться в штанах. Он рвано выдыхает, и Кроули тут же поднимает на него взгляд. Подушечки его пальцев отлично чувствуют, как быстро затвердели под ними соски. Кроули приподнимает одну бровь: — Это приятно? — Очень… как ты видишь. И это не преувеличение. Через несколько минут Рафаэль понимает, что больше не в состоянии терпеть эти поддразнивания. До предела возбуждающие и до предела недостаточные. Сердце колотится в груди, он дышит шумно и глубоко, и непристойно часто. Ему невыносимо хочется схватиться рукой за собственный исстрадавшийся член и сжать головку почти до боли. Но, кажется, что если он себя сейчас коснётся, то просто взорвётся, разлетится на тысячу кусков. Он цепляет пальцем края чужих джинсов, и губы Кроули вздрагивают в улыбке. Однозначно пошлое сосредоточение в его взгляде сменяется весельем. Ему не требуются дополнительные слова, чтобы понять. Он перестаёт «мучить» Рафаэля и экзотически-акробатическим способом стягивает с себя удивительно узкие джинсы. Становится видно, как филигранно выписанная змеиная чешуя поднимается от ступней до середины икры и растворяется, не доходя до коленей. Конечно же, Азирафаэль тут же опускает руку на его щиколотку и проводит выше, до самого бедра, словно пытается удостовериться и обнаружить там настоящий змеиный рельеф. Но, естественно, там лишь человеческая кожа. Рука замирает на бедре и Рафаэль смотрит чуть выше. У Кроули «там» нет волос, отчего в линзовом свете он немного смахивает на те мраморные статуи, что прежде украшали тенистые парки. Но, в отличие от них, он возбуждён. — Дай я помогу? — внезапно просит Кроули. Азирафаэль не сразу понимает, чего от него хотят. Он замирает, когда тот со спокойным любопытством тянется вниз. Он понуждает его сесть попрямее и принимается за ремень на брюках. Обычно, когда Азирафаэль делает это сам, ему приходится существенно втягивать живот. Видеть ремень он от этого не начинает, но сам процесс идёт всё равно проще. В его затуманенном разуме остаётся очень мало посторонних мыслей. Он слишком окутан страстью, чтобы отчётливо испытывать стеснение. Ему хочется только одного, и всё остальное не так уж существенно. Только Кроули не стал ничего игнорировать. Пока его пальцы ослабляют ремень, ищут пуговицы и молнию, он плюхается лицом прямо в его голый, мягкий и круглый живот, будто в подушку. Азирафаэль озадаченно разглядывает прижавшуюся к нему рыжую голову. Разобравшись с застёжками, Кроули проводит ладонями по его бёдрам, заодно пройдясь чётко вдоль его члена, крепко стиснутого штаниной. И лишь затем отстраняется с очень довольной ухмылкой. — Прости, мне просто нравится, что ты такой мягкий. Для меня это очень сексуально. — Ох, — лишь выдаёт Азирафаэль. — Ты плохо знаешь людей. А рекламщики никогда не расскажут, сколько людей на самом деле предпочитают попухлее. А их много, Азирафаэль. — Даже если это не так, мне будет достаточно одного тебя. Кроули, непроизвольно улыбнувшись (всё-таки Азирафаэлю удалось его смутить), даёт ему место, чтобы он мог извернуться и снять «эти чёртовы штаны, которые впиваются куда не надо». Теперь, наконец, они оба абсолютно голые, и бледно-серебристый, лунный свет линз освещает всё в достаточной степени. Его хватает, чтобы заметить, насколько сильно у Кроули краснеют уши и кожа вокруг переносицы, когда он с повышенным вниманием впивается взглядом в отчаянно стоящий член Азирафаэля. Блестящий от обильной смазки, багровый. От возбуждения головка распухла так, что натянула крайнюю плоть до предела и вот-вот должна было уже сама из неё выскользнуть. Его член толще и больше, чем у Энтони, но неужели этого достаточно, чтобы его впечатлить? — Ты покраснел, — констатирует Азирафаэль. — Это не от смущения, а от жадности, — с хладнокровным откровением отвечает Кроули, не поднимая на него глаз. — Ты не будешь против, если первый раз я буду сверху? Сверху в смысле… принимающим. Если в начале фразы Азирафаэль испытывает краткий испуг, омрачённый дежавю, то к концу его охватывает удивление. Впервые он слышит, чтобы кто-либо формулировал подобным образом. И он не ожидал, что Кроули выберет себе такую роль добровольно. — А, вот что ты имеешь в виду, — с деревянным смешком отвечает он. — А что не так? — Разве обычно активом не становится тот, у кого меньше член, чтобы было не так больно? — Э… нет, — чуть недоумённо нахмурившись, отвечает Кроули, но лицо его тут же разглаживается: — Если ты переживаешь за меня, то в этом нет нужды. Я не буду делать то, что мне не нравится или запихивать в себя то, что там не поместится. Кроули поудобнее устраивается между его разведёнными ногами и приближает своё лицо к его лицу почти вплотную. Намерения совершено ясны, он смотрит на его губы, а потом в глаза. Он даёт ему время подумать и отступить, или сделать что-то своё в ответ, но Азирафаэль решает попробовать. Получив безмолвное разрешение, Кроули, чуть усмехнувшись, прижимается губами к губам, одновременно чувственно и мощно приникая к нему всем телом, обвивая руками за шею, а ногами за талию. И когда он только успел влезть к нему на колени? Азирафаэль прижимает его к себе также крепко и сильно, гладит по спине, по талии, по лопаткам и пояснице, и ниже, с упоением зарывшись пальцами другой руки в густые, прохладные медные волосы. Совсем не то же самое, как когда трогаешь ворсистую стриженную черепушку, например, Гавриила. Кто бы мог подумать, что это важно! Кроули целует его тихо и мило, едва прикасаясь влажными губами. Зато притискивается страстно и сильно, притирается почти отчаянно и действительно жадно, как и предупреждал, словно вот-вот кто-то собирается его оторвать, а он сопротивляется заранее. Он трётся мокрым и твёрдым членом об его живот, перетекая в объятиях, как змея, и каким-то чудом никуда не соскальзывая. — А у нас есть…? Кроули утвердительно мычит. — Я бы… — лепечет Азирафаэль. — Держи меня, — приказывает Энтони и в тот же момент резко отклоняется назад. Ничего не понимающий Азирафаэль едва успевает обхватить его покрепче за талию. Впрочем, Кроули сам хватается за него ногами и мостом изгибается назад, как настоящая балерина, подцепляет пальцами сумочку, стоящую на отшибе пледа, и легко выпрямляется обратно. Азирафаэль чувствует, как под его ладонями напрягаются и расслабляются мышцы пресса и те, что по бокам талии. Как они там называются? Его собственный позвоночник скорее сломался бы, чем так согнулся. — Впечатляюще, — искренне хвалит он. Кроули с торжественной ухмылкой ставит сумочку рядом и принимается копаться в ней. Первым делом он вручает ему антисептик. Если они намерены касаться самых беззащитных частей тела, то не стоит делать это грязными руками. — Какие предпочитаешь? — осведомляется Кроули, шурша цветными квадратиками в уже чистых пальцах. — А, что? — засмотревшись на его плечи в движении, реагирует Азирафаэль. — Любые. Ему хотелось начать всё быстрее, хотелось узнать — как оно будет? Принесёт ли такое же удовольствие, как его лихорадочное предвкушение? — Ммм, может, выпустишь меня, чтобы я?.. — намекает Кроули, чуть поёрзав и потёршись об него. — Очень не хотелось бы тебя отпускать. Азирафаэль и не знал раньше, как это бывает, когда одновременно всё возбуждающе и уютно. Он вполне может просто наслаждаться тем, что у него стоит, как каменный, и сам он пылает от желания, а на его коленях сидит тот, к которому так приятно прикасаться… От того ли, что он давно не встречал людей, не представляющих для него какую-либо угрозу, прямую или косвенную? Ему хочется верить, что Кроули именно такой, каким он себе представляет, и никогда не обидит его намеренно или ненамеренно. Между тем Кроули надрывает упаковку, собираясь надеть на его член презерватив, и Азирафаэль мгновенно, шестым чувством понимает, что тот собирается сделать дальше. Смазать и сесть на него сходу. Боже, это видно! — Нет, нельзя так сразу, — категорически и, возможно, излишне строго произносит Азирафаэль. Но даже сам он различает в своём голосе проскользнувшие нотки страха. Замерев на полудвижении, Кроули поднимает на него взгляд: — Я так могу. — А я не могу, — упрямо качает головой Азирафаэль, печально сдвинув брови. — Надо подготовить, и здесь некуда спешить. Тебе ведь будет больно, как ни крути, а чужая боль — очень неэротичная вещь. Кроули и правда откладывает презерватив в сторону. — Многие с тобой бы поспорили, — отмечает он. — Они ненормальные. Азирафаэль говорит так, потому что не понаслышке знает, какова эта боль, когда с размаху и пытаешься расслабиться уже в процессе. И когда никому нет дела, как ты с этим справишься. — Как психиатр смею намекнуть на растяжимость понятия «норма». Однако как человек скорее соглашусь с твоим определением. Азирафаэль облегчённо вздыхает. Кроули сползает с колен, и принимается выбирать подходящую смазку из десятка баночек и флакончиков. — Позволь мне, — Азирафаэль перехватывает тюбик поверх его пальцев. — Ляжешь на живот? В жёлтых глазах промелькивает удивление, но он быстро возвращается обратно к своей хитрой и беззаботной усмешке. И хотя всё равно кажется, что эта улыбка — всего лишь игра или маска, призванная скрыть что-то, будь то неуверенность или печаль, Азирафаэль чувствует, что Кроули сейчас гораздо лучше, чем раньше. Что он действительно рад и получает удовольствие от происходящего. Ведь даже если человеку хорошо, это редко бывает чистая, ни с чем не смешанная, обдуманная радость. Кроули спокойно в глубине своей души, и это главное. Возможно, сейчас они ощущают одну безграничную свободу на двоих. Кроули разворачивается и плюхается на живот, сложив на руки повёрнутую голову так, чтобы краем глаза наблюдать за тылами. Азирафаэль никогда не смотрел порно, максимум — натыкался на какие-то мерзкие зацикленные обрывки по бокам сайтов. В основном ему известны письменные описания и немного практики, однако откуда-то он отлично понимает, что нужно сделать. Он испытывает лёгкую неуверенность из–за того, как беззащитен сейчас перед ним Энтони. Неужели он сейчас коснётся его таких потаённых, интимных мест? Ему точно можно? Он бережным движением раздвигает его ноги в стороны, втаскивает за бёдра себе на колени. Ягодицы оказываются задраны вверх, удобно приподнятые и раскрытые. Профиль Кроули выглядит чрезвычайно любопытствующим тем, что с ним собираются сделать. Его позвоночник явно не испытывает никаких проблем с таким положением тела. Медные завитки длинных волос темнеют на лопатках, раскрытые ягодицы и раскинутые в стороны ноги бесстыдно и по-художественному эстетично обнажают всё, что только можно. В общем, с такого ракурса Кроули выглядит… выглядит таким невозможно красивым, хотя люди редко могут выглядеть естественно в таких позах. Его хочется трогать, целовать, ласкать и… Азирафаэль не смог бы подобрать точных слов, но его член дёрнулся вверх и почти заныл вместе с мошонкой от приступа слишком уж сильного вожделения. «Боже, как не стыдно, Рафаэль», — мысленно вздыхает он. Он проводит вдоль желобка посередине спины, спускаясь ниже, до едва заметной впадине в той точке, где позвоночник оканчивается. Кроули чуть ёрзает, и его горячий член проезжается по бедру Азирафаэля. Он опускает ладони на упругие, небольшие ягодицы, казалось, целиком состоящие из мышц. Чуть сжимает, вдавливая пальцы, разводит в стороны и сводит обратно. — Ха, а я думал, что это я буду играться с твоей задницей, — со смешком сообщает Кроули. — Причём преимущественно меня интересует то, что снаружи, а не то, что внутри, если ты понимаешь, о чём я. — Я не против, — чуть улыбнувшись, отвечает Азирафаэль, ведь Энтони вовсе не имеет в виду грубую пенетрацию. Он выдавливает на палец заготовленную анальную смазку. Она не ощущается холодной, но он всё равно растирает её, прежде чем провести по ложбинке между ягодицами и начать осторожно, легко кружить, водить вокруг пока ещё тугого, запечатанного сфинктера. Кроули чуть вздрагивает от прикосновения. — Всё в порядке, просто очень чувствительное место, — поясняет он. — Нужно привыкнуть. Но это было приятно, если что. — А ты собирался, эээ… сразу. — Иногда так бывает — грубость не замечаем, а вот такие воздействия… Азирафаэль кивает сам себе и пробует снова, ещё бережнее и аккуратнее. Он водит вокруг сфинктера, периодически слегка надавливая пальцами, поглаживает нежные края, ласкает их снаружи, заставляя расслабиться и пропустить внутрь. Кроули больше не дёргается, лишь дышит шумно. Через пару минут этого массажа его плечи расслабляются, и голову он окончательно роняет на руки. Азирафаэль видит по быстрому движению рёбер, насколько глубоко его дыхание. Он добавляет ещё смазки, снова обводит дырочку по кругу, требовательно надавливает на неё, и сфинктер неожиданно раскрывается ему навстречу. Пальцы проскальзывают внутрь и крепко обхватываются горячими, втягивающими его глубже стенками. И тут Рафаэль вспоминает, что никогда не делал чего-то подобного с кем-либо. На секунду он теряется и ему становится страшно. Чужое тело — не своё, и… — Пошевели ими из стороны в сторону, — просит Кроули с плохо скрываемым придыханием. И инстинктивно двигает тазом, пытаясь насадиться на пальцы поосновательнее. Азирафаэль выполняет, и Кроули очень непристойно выдыхает, и весь мгновенно покрывается «гусиной кожей». Кроме мест, где кожа змеиная, конечно же. — Вставь ещё один… Я обожаю, когда меня так растягивают, и ты почему-то первоклассно это делаешь. Рафаэль тщательно смазывает и присоединяет ещё один палец. А ведь Кроули даже не в курсе, что он ни за что бы не понял сам, что делать дальше. Как хорошо, что Кроули говорит сразу, а не ждёт! Азирафаэль и не знал, что так можно. Он неторопливо водит пальцами внутрь и наружу, зачарованно глядя, как вокруг них натягивается розовая кожица. Иногда он чуть раздвигает их в стороны, словно ножницы, и края натягиваются вокруг них плотнее, а Кроули приглушённо стонет в плед. Рафаэль вставляет скользкие пальцы максимально глубоко и чуть сгибает их — так, как его научили — и поглаживает его изнутри. Полузадушенные стоны срываются всё чаще, становятся громче. От его стараний спина Кроули очень быстро покрывается капельками пота. Без всякого сопротивления он принимает уже не три пальца, а все четыре. Он уже так хорошо подготовлен, и не находит себе места от страсти. Не хочется ли ему заменить пальцы на кое-что потвёрже и потолще? — Мне продолжать? — на всякий случай уточняет Рафаэль. — Чёрт, да… не останавливайся, мне так… дико хорошо. Будто я сейчас сдохну… Что же, он вставит тогда, когда Кроули решит, что готов. — Твою мать, я… — едва выговаривает Энтони, сглатывая слюну. — Быстрее… Раскрасневшиеся края раскрытого сфинктера, упругого и податливого, жадно вбирают в себя пальцы, как будто требуют больше и больше, но Кроули не в состоянии остановиться или просто не хочет. Его таз уже не может удерживаться на месте — он двигает им, самостоятельно насаживаясь на пухлые пальцы, проезжаясь по коленям истекающим влагой, горячим членом. Приходится придерживать его, чтобы он не соскользнул вниз. Азирафаэль ощущает, что у него кружится голова от сладких стонов и возгласов. Они заглушают даже грохот собственного сердцебиения. Вдруг Кроули конвульсивно вздрагивает, закусывает кулак, пытаясь сдержать неожиданный вскрик. На Азирафаэля брызгает горячая жидкость. Он чувствует, как, прижатый к его коленями, пульсирует, изливаясь, чужой член. Оргазм прокатывается по изогнувшемуся телу неравномерными судорогами, и Азирафаэль чувствует его изнутри замершими пальцами. Повинуясь сокращениями, они медленно покидают раскалённое, мокрое нутро. Приливы удовольствия постепенно затихают, отпуская Кроули, что окончательно распластывается по пледу. Азирафаэль тянется и чистой от смазки ладонью гладит его по спине — по самому крутому, умопомрачительному её изгибу в талии, и по выпуклости ягодиц. — Не ожидал, что этим закончится, — сипло оправдывается Энтони, пытаясь собрать себя в кулак. Получается пока не очень. Его руки так дрожат, что подгибаются, когда он пытается приподняться, и он рушится обратно, тяжело дыша. Тогда Кроули, изгибаясь из стороны в сторону, сползает с его коленей, окончательно размазав по ним сперму. Соскользнув целиком, у него получается перевернуться на спину, чтобы быть лицом к Азирафаэлю. Он раскрасневшийся и растрёпанный, и взгляд у него порядком поплывший. Ну ещё бы. Азирафаэль вполне его понимает. На его месте он выглядел бы точно так же. — Ох, это было настолько сильно, что после… — пытается внятно сформулировать Кроули в перерывах между вдохами. — То есть такая основательная подготовка… После неё одного раза кончить мне просто не хватит. Но встать я не могу. Давай ты положишь меня на себя? — Хорошая идея, — отвечает Азирафаэль, ощущая, что и он уже не вполне в себе. В ушах шумит, будто он пьяный, но язык слушается. — Одну секунду. Он разрывает упаковку и, задержав дыхание, чтобы сыгнорировать собственные прикосновения, быстрым движением раскатывает презерватив по члену. Латекс оказывается розового цвета, а слабый сейчас ульрафиолет из линз леди Фурье высвечивает на нём неоновые гладкие точки-выпуклости. Азирафаэль немного озадачено находит взгляд Кроули. Тот, чуть кривовато ухмыльнувшись, показывает ему большой палец. — Как тентакля, — невразумительно сообщает он. Рафаэль не понимает, в чём здесь сходство, но решает не заострять внимание и поскорее нанести на розовую поверхность максимально возможное количество смазки. Он нависает над Кроули, примериваясь. Берёт его подмышки и ловко переворачивает вместе с собой, опрокидываясь на спину. Кроули оказывается распластан на нём сверху, словно колбаса на мягкой булочке. Съедобное сходство усиливается, когда постепенно оживающий Энтони начинает самозабвенно нюхать его волосы. Зачем? Хлопают шторки на линзах, приборы чуть проворачиваются на штативах, ловя изменившие угол падения небесные лучи. Ультрафиолет проносится по алым прядям, придавая им чёрный оттенок. — Ты сильный, — бормочет Кроули. — Сомневаюсь… А вот ты, в отличие от меня, всегда был. Твоё сильное сердце. Скрипят механизмы, и свет выравнивается. Четыре крохотные луны смотрят на две фигуры посреди моря травы. Кроули спускается губами по его лбу, через нос, до губ. Потом целует под нижнюю челюсть, сбоку, повернув голову, как кот, трётся головой. Его руки блуждают по мягкому телу, по плечам и бокам, насколько позволяет положение, ведь Кроули располагается на нём с комфортом и с удовольствием, словно на большой подушке. Прикосновения совсем легки и невесомы, но почему от них больше наслаждения и чувственной реакции, чем от более интенсивного воздействия когда-либо прежде? Всё, как и говорит Кроули. Азирафаэль в свою очередь стискивает его ягодицы, гладит по волосам, зарывается в них, пытается поймать его губы в поцелуй и растянуть его как можно подольше. А Кроули подтягивается повыше и принимается ёрзать с очевидной целью вслепую насадиться на член. И, что удивительно, у него это в итоге получается. Азирафаэль опрокидывает голову на траву и зажмуривается, закусив губу. Дыхание перехватывает. То самое место, нежное и упруго-своенравное, что он растягивал и ласкал, пока не довёл до оргазма, теперь жарко обхватывает самый кончик головки его члена, а он уже готов сойти с ума. У Кроули появляются силы приподняться на руках, и Азирафаэль смотрит на него, чтобы не пропустить ни мгновения. Веки Энтони прикрыты от наплыва ощущений, брови сдвинуты к переносице, рот приоткрыт, а алый язык то и дело проходится по пересохшим от частого дыхания губам. И Рафаэль никогда не спутает это выражение слишком сильного удовольствия с чем-то иным. Кроули тщательно контролирует угол вхождения, скорость и то, как именно член войдёт в него. Толстая головка медленно и неотвратимо погружается внутрь, со всех сторон охватываемая растянутыми почти до предела горячими стенками. — Ох, дьявол… — выстанывает Кроули, останавливаясь, когда она целиком оказывается в нём. — Ты бы знал, куда она давит… Ммм, твою же… Он, шумно дыша через нос, продолжает опускаться на него, скользя эластичными, чувствительными краями по всем искусственным и естественным выступам. Постепенно Кроули всё больше распрямляет руки и выравнивает спину. Пенис постепенно заходит на всю длину, самой широкой частью в основании заставив сфинктер раскрыться на пределе своих возможностей. Ягодицы Кроули, наконец, соприкасаются с бёдрами Азирафаэля, и он расслабляется, окончательно садясь на него верхом и уперевшись раскрытыми ладонями ему в грудь и живот. Его собственный член снова стоит, и по головке одна за одной катятся вниз вязкие капли смазки. Азирафаэль обещает себе, что поласкает его, когда почувствует, что они оба близки к финалу. Всё настолько нереально — и это место, и Кроули на нём, и эти чувства. Так странно… Почему удовольствие и нега в его душе гораздо сильнее тех, что испытывает его тело? Они сталкиваются взглядами. — Тебе точно не больно? — беспокоится Азирафаэль. — Не насаживайся до конца. Кроули презрительно оскаливается, задрав верхнюю губу, однако отвечает: — Возможно, так стоит поступить. Хотя бы поначалу. Четырёх пальцев явно не было достаточно. — Поэтому я почти никогда не бывал в такой роли. — Шутишь, — выплёвывает Кроули, потому что фраза длиннее и осмысленнее у него уже не получается. С высокой точностью это можно расшифровать как «ну, тем хуже тем дуракам, что этим не воспользовались. Я лично собираюсь устроить себе самый лучший в жизни секс». И он двигается на нём — вверх и вниз, прикрыв веки. Азирафаэль подкладывает руки под напряжённые ягодицы, чтобы помочь и немного снять нагрузку, хотя, наверное, совсем ничем не помогает. И пора ему сконцентрироваться на собственных ощущениях, наконец, и перестать думать только о других. Руки сжимаются на его груди, впиваются когтями, и Азирафаэль осознаёт, что почти не ощущает закономерной боли. Всё перекрывает неосязаемое, но неотвратимо-мощное физическое удовольствие, заполнившее его тело целиком. Он ожидал, что всё будет по-другому: так, как происходит с едой. Локальное блаженство лишь во рту, а здесь… Это вовсе не локальный источник. Он весь, полностью, до последней вены и мышцы, захвачен этим, и нет в нём системы, которая не участвовала бы во всеобщем безумии, в удивительно приятном, сладко-предельном напряжении. Как хорошо, они на плато, и свежий ветер непрестанно овевает их, высушивая пот сразу же, как только тот появляется. В обычном месте волосы Кроули давно бы увлажнились и спутались от влаги, выступавшей на лбу и висках, на шее. И Азирафаэль чувствует себя гораздо лучше без этой текучей липкости, ведь кровь его кипит. Энтони позволяет себе чуть прогнуться в спине и ускориться, насаживаясь гораздо глубже, чем в начале. Азирафаэль вынужден задышать ещё чаще, и лёгкое головокружение заставляет звёздный небосвод над ним плыть и колебаться. Но ему хватает ощущения реальности, чтобы следить за тем, чтобы смазка на презервативе не высыхала от жара их тел, и добавлять новую. Что с ним не делай, он не мог перестать заботиться и сосредоточиться лишь на себе. — Ты наверняка устал, — замечает он. Кроули не прыгал на нём, но всё равно двигался достаточно активно. Вместо ответа тот приостанавливается и откидывает волосы назад, давая прохладному ветру омыть шею. Азирафаэль не собирается пускать дело на самотёк. Нельзя, чтобы всё делал Энтони, но менять позу не стоит. Он был бы полным дураком, если бы решил отказаться от зрелища такого Кроули. От его удовлетворённого взгляда, от явного наслаждения, читающегося в нём. От этого почему-то становилось очень тепло на душе. — Пожалуйста, ляг на меня. Кроули тут же укладывается на него гибко и довольно, словно кот. Он прикрывает глаза, удобно устроившись у него на груди. Ему и правда нужно было расслабиться и передохнуть, а Азирафаэль знает, как нужно двигаться в таком положении.  — Эй! — почти изумлённо вскрикивает Энтони от первого движения и поднимает голову. — Больно? — Аккуратнее. — Прости. Он и сам понял, что, скорее всего, вошёл слишком глубоко под таким углом. И быстро? Что же, придётся немного поэкспериментировать. Он пробует медленно и не до конца, почти одной головкой. Когда с губ снова улёгшегося на него Кроули срывается лёгкий стон, он понимает, что угадал верно, и фиксирует движение в памяти. Повторяет раз, и ещё, и ещё… — А вот это уже… хорошо, — сообщает Энтони с едва слышным шипением в голосе. — Ммм, — радостно отвечает Азирафаэль, приподняв голову и уткнувшись носом в его разметавшиеся волосы. Очень быстро шея устаёт в таком положении, и он падает затылком обратно. Кроули фыркает от смеха. — А тебе приятно? — внезапно спрашивает он, нависнув над его лицом и пристально заглянув в глаза. — Я не уверен, но уже… мог один раз кончить и не заметить, — приходится делать паузы для вдохов. — У меня так иногда бывает, когда ощущения… слишком интенсивные. Кроули широко ухмыляется. — Я понял. И внезапно соскакивает с его члена. Азирафаэль в растерянности и даже почти панике хватает руками один воздух. — Сменить резину, — грубовато сообщает Энтони, но действует с такой скоростью, что Азирафаэль не успевает испытать разочарование от такой неудачно остановки. Розовое сменяется солнечно-жёлтым, и Кроули с довольным видом плюхается на него обратно со всего размаха. Чисто машинально Азирафаэль совершает движение бёдрами, которое запомнил, и Кроули снова впивается в его плечи ногтями, и вовсе не от боли. Азирафаэль не может, как все эти мужчины, просто вколачиваться внутрь, не думая ни о чём, они даже покупали людей, которые не испытывали к ним никаких чувств. А ему казалось, это так важно… Секс давно стал вопросом власти, но он не хотел ничем владеть. Он хотел… он хотел… донести что? И никому не навредить своими нелепыми движениями. Он был нежным, потому что Кроули не заслуживал иного, плохого обращения. И словно… он должен был это понять? И Азирафаэль не останавливается. Он откуда-то вспоминает, что чем приятнее партнёру, то тем приятнее ему, и, кажется, это оказывается правдой. Ему нравится, когда головка проскальзывает внутрь с такой скоростью, чтобы в полной мере ощущать, как кольцо сфинктера спускается ниже, плотно сдавливая вокруг. Кроули тихо постанывает и шипит, распластавшись на нём всем телом. Кажется, даже пускает слюну, и это по-своему мило. Только очень скоро этого становится недостаточно. Чужое желание ощущается покалыванием под кожей, и сопротивляться этому не имеет смысла. Он начинает двигаться быстрее и пробует заходить поглубже, чем раньше. — Боже… — первым потрясённо выдыхает Азирафаэль, широко распахнув глаза. Кроули собирается тоже высказаться, но вместо этого просто облизывает мочку его уха, и этого вполне достаточно. Азирафаэль крепко прижимает его к себе за талию, рассеянно поглаживает по лопаткам, чтобы от активных толчков он не сполз в какую-либо сторону: между ними было невероятно скользко от пота. Или уже, наверное, не только пота. Глядя в небо через завесу алых волос, он загадывает желание: хоть бы это не заканчивалось. Поэтому и держит так крепко, а когда губы касаются губ, целует порывисто, а каждое движение внутрь и наружу — как бесконечное падение на огромных качелях, оборот за оборотом. То, что началось слишком поздно, чего было ничтожно мало. Он знает, что никогда не сможет наверстать, но здесь и сейчас он будет стараться изо всех сил, и пусть ночь сгорит и закончится у них на глазах. — Ох, дьявол… Да, давай, ммм… чёрт! — выстанывает Кроули прямо ему в ухо, не в силах молчать. — Ты всегда такой выносливый? Как секс-машина… Азирафаэль знает, что на это нужно не отвечать, а продолжать действовать, и он молча двигается в нём, сберегая и так сбитое дыхание. — Ты действительно не устаёшь… — Кроули прижимается лбом ко лбу, и их частые дыхания смешивается. А потом Кроули целует его, и это ощущается так потрясающе остро, будто он делает это первый раз в жизни. Губы Энтони и его узкий, нежный язык — прохладные для Азирафаэля, и в груди что-то ёкает окончательно и бесповоротно. Как можно было бежать от этого так долго и какой ужас должно было пережить, чтобы это, наконец, случилось? Кроули неожиданно для самого себя вскрикивает прямо в поцелуй и сжимается на нём, оставляя следы когтей на коже. И член он стискивает внутри себя не менее сильно. Перед глазами Азирафаэля всё белеет, и прежде вполне управляемые волны удовольствия взбрыкивают диким зверем и рвут поводья, становясь почти невыносимым испытанием, и единственный способ справиться с ними — это кончить. Остановить это уже нельзя, да и не нужно. Оргазм мощными толчками выплёскивается из него, и это не похоже ни на что, прежде испытанное им. Как будто раскалённый, блаженный, смертельный свет солнца проносится по всему его телу, выжигая и возрождая заново; как будто он срывается в пропасть, но вместо падения возносится ввысь, потеряв всякое ощущение гравитации. Он не слышит ничего от шума в ушах и мало что контролирует, и, кажется, всё-таки радует Кроули экспрессивным возгласом. Или даже несколькими. Несмотря на то, как тепло и мокро становится между их приклеенными друг к другу, затихшими телами, он различает горячую сперму на своём животе. Кроули переводит глубокое, облегчённое дыхание прямо у него над ухом. Неисчислимое, никому неизвестное количество времени они проводят так, не расцепляясь и не имея никакого желания пошевелиться или говорить что-либо. Они бы с радостью и заснули так, если бы Азирафаэль с волнением не подумал, что Энтони, наверное, простудится, если уснёт так, голый и влажный, ничем не накрытый. Самому-то ему будет тепло под ним, а вот… И он шевелится. Кроули нехотя, тяжело приподнимает голову с его плеча. Азирафаэль чуть вздыхает и садится, поддерживая его за талию. Без его помощи в вертикальное положение тот бы не вернулся. Кроули вытягивает обе руки вверх, переплетая их между собой, и тянется прямо в его объятиях, подрагивая, как струна. Азирафаэль наблюдает за этим так, словно перед ним не человек только что потянулся, а по меньшей мере случился звездопад или ангел с неба спустился. — Я ожил, — уведомляет Энтони. В этот момент Азирафаэль осознаёт, что всё ещё каким-то чудом находится внутри него, густо краснеет и медленно выскальзывает наружу. Кроули неловко сползает с него — очевидно, мышцы пока плохо его слушаются. — Салфетки? — смущённо спрашивает Рафаэль, глядя на них обоих. Многочисленные блестящие дорожки сомнительного происхождения похожи на слюдяные следы ахатин. — Нет. Есть на примете кое-что получше! Кроули встаёт и идёт по высокой траве, как есть босой, к машине. Копается в бездонном багажнике, отыскивает большие бутылки с водой и одну из них тут же выливает на себя сверху, не затронув волосы. В неземном, инопланетном свете на фоне таинственного горного сада, его бледная тонкая фигура выглядит призраком, навкой, сиреной, Афродитой, сошедшей с полотен языческих ночей. Вода достаётся и Азирафаэлю. Он отходит подальше от пледа и выливает её на себя. Точнее, пытается. Струйки как назло скатывается по животу и мало что затекает как раз в самое липкое место. Кроули фыркает, рассеянной подходкой подкрадывается к нему и со смехом внезапно окатывает оставшейся водой. В любом случае, она оказывается не особо холодной и попадает, куда надо. Азирафаэль даже не дёргается от неожиданности, лишь смотрит на Кроули удивлённо. — Мы как ведьмы! — веселясь, восклицает тот. — Посмотри на нас! Настоящий шабаш. Ночь на Лысой горе! Треск насекомых на тёмном лугу, пропитанном запахами незримой жизни, капли воды на коже и жёлтая пыльца на голых щиколотках. — У тебя гусиная кожа, — замечает Азирафаэль. — Я дам тебе мой пиджак. — Ты в своём репертуаре. Азирафаэль открывает дверь машины и берёт вещь с заднего сидения, как вдруг застывает. Кроули осознаёт запоздало — под пиджаком всё это время лежал его телефон. — Боже, — коротко выдаёт Рафаэль, опуская плечи. Он сразу сдувается, как воздушный шарик. Мигает индикатор. Есть сообщения и звонки. Естественно. Время — далеко за полночь, а то и позже. Кроули пытается представить, насколько Азирафаэля сейчас приводит в ужас мысль о том, как он будет возвращаться домой. Он ведь всего лишь человек. — Не хочу его брать, — резко, странным тоном произносит Азирафаэль. Другой на его месте выразил бы голосом все оттенки неприятия. Сказал бы зло, упрямо и даже отчаянно. Напуганно. Возможно, Азирафаэль просто не умеет говорить зло и грубо, но от Кроули эти чувства нельзя укрыть. — Хочешь, я посмотрю за тебя? — осторожно предлагает он. — И перескажу. Азирафаэль раздумывает, ниже опустив голову. — Пожалуй, никаких тайн там нет. И я слишком не хочу — боюсь — это видеть сам. Он протягивает Кроули телефон, совсем забыв, что держит пиджак в другой руке. Кроули включает и изучает содержимое уведомлений. Затем поднимает лицо на напряжённо ожидающего Азирафаэля. — Человек, записанный под именем «Любимый», пишет, что уехал по срочным делам производства в другой город. Соседний. И вернётся послезавтра вечером. Далее следуют сообщения типа «не скучай, привезу торт», «ты чего, обиделся, что я не предупредил заранее?», «ладно, привезу два торта». Всё в таком духе. Так он трактует твоё молчание. На лице Азирафаэля почему-то не появляется внезапного облегчения или радости. А ведь такое совпадение тянет на настоящее чудо, хотя, может, этот «любимый» имеет свойство периодически уезжать по делам? Азирафаэль ничего не говорит. Он скрывает свои чувства, но лицо его всё равно искажается сложной гримасой какого-то неопознанного страдания или досады. Или это чувство безысходности? Или гнева? Чего он хотел услышать и чем был недоволен? И недоволен ли? Кроули никогда не видел у него раньше столько серьёзного, глубокого выражения. Оно смотрелось почти неестественно. — Рафаэль, — тихо окликает его Кроули. — Ты хочешь поехать домой? Тот обращает на него угрюмый взгляд. — Из царства фей? — и отрицательно качает головой. Он не думает даже о том, как будет встречать утро. Как он вернётся на работу? Может, не явится? Вообще. Никогда. Азирафаэль подходит и накидывает на его плечи свой пиджак на три размера больше, пахнущий почему-то свежей выпечкой и ещё чем-то очень сладким, вроде ванили. Пока было недостаточно холодно, чтобы спрятаться в машине. — Хочешь есть? — с воодушевлённым (и порядком наигранным) напором спрашивает Кроули, чтобы отвлечь его. — Да, — растерявшись от натиска, отвечает Азирафаэль, мигом утратив свою вычурную серьёзность. Кроули мигом отыскивает термосумку с бутербродами и две коробки с разноцветными, разнокалиберными пирожными. Рафаэль приносит заодно его пиджак. В кармане болтается что-то тяжелое, будто металлическое, но он не копается в чужом. Это не телефон Кроули — он-то надёжно забыт на приборной панели. В лучших европейских традициях они устраивают себе пикник, расставив коробки вокруг себя. Кроули пьёт горячий кофе из термоса, а Рафаэлю достаётся чай. Кусающиеся насекомые их не тревожат. Кажется, они плохо переносят свет осквернённого серебра. Азирафаэль, снова наслаждаясь происходящим и задумчиво глядя на завораживающий пейзаж внизу, уминает четыре бутерброда, съедает пирожное, второе, и лишь на третьем, обмирая, вспоминает об одном обстоятельстве. — Боже! Я же на диете! — со священным ужасом восклицает он. — Как я мог забыть?! — Кхм, я думал, ты решил сегодня сделать перерыв, вот я ничего и не сказал, — оправдывается Кроули. — Ну, — вздыхает тот, разглядывая остатки пирожного в руке. — Что тут уж поделаешь… Кроули усмехается, в глазах его бегают смешинки. Линзы Фурье снова дёргают шторками и подвигаются, перенастраиваясь под угол падения лучей, словно подсолнухи, следующие за солнцем. — Отсюда такой красивый вид… — негромко замечает Азирафаэль. — Не какая-нибудь пустыня. — Всё-таки это не было ошибкой. — Я тоже так думаю. Свет снова выравнивается до нормального. Кроули знает точно: для того, чтобы заснуть, простыни должны быть тёмно-серебристыми и свежими, кровать — широкой, подушка — низкой и умеренно мягкой. В комнате должно быть тихо, очень темно и больше никого, кроме него. Воздух должен быть охлаждён до температуры в двадцать градусов, тщательно увлажнён до нужного парциального давления, не должен иметь никакого запаха или примесей пыли… Светят лунные подсолнухи на длинных штативах, в долину под горой ползёт густой туман. Тонкий, колючий плед лежит поверх сырой, голой травы, на её бесконечных корневых кочках, примятых жёстких стеблях, посреди ползающих и летающих мохнатых насекомых. Вместо подушки голова его лежит на коленях Азирафаэля, плечи накрыты одним пиджаком, ноги — вторым. Пронзительно стрекочут сверчки и кобылки на вершинах деревьев, ветер шелестит низко склонившимися кронами, распространяя по воздуху запах ночного цветения. Будто все заброшенные сады столпились вокруг, чтобы посмотреть на них. Вместе с туманом на площадку спускается роса. Становится холодно. Кроули спит. А Азирафаэль смотрит на причудливые преломления вторичных лучей линз в пространстве над ними, на лежащий внизу спящий город, на горизонт слева, куда уходит междугородняя трасса. И на компас Кроули в своей руке, со множеством концентрических шкал, стрелок и фосфорных индикаторов — больше и сложнее, чем у иной логарифмической линейки. Другую руку он держит в тёплых, медных, кроваво-красных волосах.