Знамения тьмы

*** Азирафаэль не знает, опоздал ли на работу и насколько. Не хотелось думать, заметил ли кто-то его отсутствие, подтверждая общественную установку, изо дня в день убеждающую его в том, что он — пустое место. Или же, наоборот, все пристально, тщательно следили за ним, чтобы подметить и запомнить малейшую его ошибку, и тут же раздуть до небес и стыдить его, будто школьника, невероятно возвышаясь в глазах собственных и начальства. Никто не скажет ему правду. У них всех такие лживые глаза. И сонные. Не в плане сна: за этими глазами спал разум. Или отсутствовал. Страшнее были лишь те, чьи глаза не спали: они были исполнены искренней, беспочвенной, неправедной злобы. Сегодня за пределами стеклянного здания была жара, а внутри — морозилка. Персональная морозилка, лишь для него одного. Кондиционер работает на полную мощность, и тугая струя ледяного воздуха направлена прямо на Рафаэля. Уносит со стола распечатки, небрежно не придавленные чем-нибудь, заставляет развеваться даже его довольно короткие волосы. Азирафаэль сидит, накрыв ладонью ухо, которым он развёрнут к потоку, и вынужден работать лишь одной рукой на клавиатуре и мыши, отчего на него очень неприязненно и строго поглядывает начальник подразделения, грейд 3, что и так каждый день обвиняет его в медлительности. Велика вероятность, к концу дня он, в коллаборации с начальницей, сорвётся с цепи. Но и свободной рукой он вынужден кроме работы постоянно подносить к носу бумажный платок, чтобы вытереть обильно вытекающие прозрачные сопли. Нет никакой возможности их остановить. — Господи, какое пекло! — то и дело слышится то из одного угла, то из второго. — Я сейчас сдохну от этой жары. Кондишн вообще пашет? Градусник, всегда находящийся на столе Азирафаэля, показывает семнадцать градусов по Цельсию. С ветром, естественно. А всем остальным жарко. И никто ради него ничего делать не будет, даже если он после этого подхватит воспаление лёгких, оглохнет от отита или сдохнет. Все будут только рады. И, кажется, на это даже рассчитывают. Они выглядят очень довольными, глядя на то, как он вынужден закрывать ухо от ледяного ветра и при этом пытаться работать. — Жарко? Так садись на моё, — предлагает Азирафаэль, когда в очередной раз слышит жалобу. К его изумлению, слова не проигнорировали, как обычно. Человек-менеджер по имени Кэйл неожиданно встаёт и подходит к его столу. Наклоняет голову, критически примеривается. Волосы на его голове тоже раздувает потоком. — Не, у тебя даже не дует, — презрительно выдаёт он. — И даже жарче, чем у меня. Чё ты выдумываешь? Чтобы тебя все пожалели, врун? Смеётся и отходит, при полной солидарности подхихикивающих соседей. Скоро обед, но у Кроули неотложные дела, он не сможет прийти. Всё равно, можно будет хоть немного погреться. Азирафаэль ест на улице около кофейни, сидя на скамейке под прямым солнечными лучами, но ему до сих пор холодно, а из носа течёт. Поев, плохо гнущимися пальцами он крошит налетевшим голубям остатки белой булки. Птицы выглядят счастливыми, и он тоже ловит себя на ответной улыбке. Они залетают на лавочку рядом, разглядывают его, взлетают и садятся на руки, крепко обхватив красными лапами его пальцы, будто те ветки дерева. Проходящие мимо дети раскрывают рты от увиденного и бегут покупать булку, чтобы тоже подержать птиц на руках. Но они не успевают этого сделать. Из кофейни выходят злые взрослые с поджатыми губами и начинают кричать, как обычно: — Мерзкие голуби! Уродливые твари! Хватит разводить заразу! Летучие крысы, серют везде! Всех их поубивать надо! Куда смотрит городское управление? Точно такими же воплями они истребили в городе все деревья и всю траву. Хотя Азирафаэль в упор не мог понять, чем им они не угодили. Бросали листья на их чистые мостовые? Хранили в ветвях насекомых, комаров, клещей? Поэтому в городе нет даже ласточек. А голуби хороши хотя бы тем, что останавливают популяцию крыс от бесконтрольного размножения, быстрее них подъедая днём упавшую еду. Так что грызунам приходится потесниться в своей экологической нише. Без преувеличения Азирафаэль мог бы сказать, что голуби — единственное, что стоит между человечеством и крысиным нашествием с чумой и блохами. Птичьи болезни плохо передаются людям, а вот крысы — млекопитающие. Азирафаэль готов помолиться о том, чтобы дети выполнили своё намерение тогда, когда взрослые не смотрят. И чтобы сами они никогда, никогда не становились взрослыми, даже если их тела вырастут и постареют. Он не слышал ни разу, чтобы мировые войны начинали дети. Зато видел, как останавливали. Время на исходе, а пальцы всё ещё не согрелись, хотя голуби старались своими тёплыми лапками. Азирафаэль проверяет лимфоузлы — они распухли, в них тянет. Он покупает платочков в аптеке и немного парацетамола: он чувствует, как начинает болеть голова, сигнализируя о поднимающейся температуре. Он глядит наверх — с севера идут тучи. Чёрные тучи, пророчащие ливень. Значит, вечером Кроули обязательно приедет забрать его. Сегодня Гавриил ещё в командировке, и у Рафаэля может быть дополнительный потрясающий вечер. Возможно, они даже поедут домой к Кроули. Жаль, что он снимает квартиру, так хотелось увидеть его настоящее жилище… — Как?! Ещё не доделано? — гневному изумлению начальства можно только поаплодировать. — Ты что, глухой, не слышал, как я сказал сделать на прошлой неделе ещё, а ты до конца этой нихрена не делал и лишь сейчас почесался! «Очнулся» начальник ровно за полтора часа до окончания рабочего дня. Его сумка уже собрана, ведь сегодня весь отдел уходит пораньше, чтобы отпраздновать что-то. Или по своим делам? Кто их знает. — Включи уже голову! — наседает его тупая до невозможности рожа. Азирафаэль даже не может смотреть ему в глаза. Противно. И чёрт знает с какой помойки начальник подхватил эту «умную» фразу, но считал её невероятно прозорливой, едкой и оригинальной. — Останешься сегодня, пока всё не доделаешь. Мне всё равно, хоть всю ночь сиди! — орёт начальник, побагровев от чувства превосходства и восстанавливаемой справедливости. — Мне это нужно в семь утра завтра, понял? И мне неважно, как ты это сделаешь. Что за детский сад? Я и так был слишком добр, я и так предельно лоялен как руководитель, но моё терпение лопнуло. И вот это ещё тоже доделай, сегодня тебе был срок выставлен. Другие нормальные люди справляются с этим за полчаса, а тебе потребуется три часа! Эти модели просроченные все сделаешь, и дополнительные два задания. Сиди и делай сейчас, а если не сделаешь, то пожалеешь! Ещё как пожалеешь! Очень-очень-очень сильно пожалеешь, понял меня? Начальник бросает кипящий взгляд на телефон Азирафаэля, лежащий на столе, явно собираясь додавить: «а это я забираю, пока не доделаешь». Даже рука его дёргается, начиная движение. И он бы это сделал, точно сделал, ведь Азирафаэль не нашёл бы в себе духу положить поверх телефона ладонь, чтобы остановить его. Схватить телефон и хотя бы спрятать за спиной? Тогда начальник категоричным бы тоном потребовал телефон себе и стоял бы с нагло протянутой ладонью, пока ему не отдадут. Но, вероятно, человек подумал — а если этому паскуде позвонит его ревнивец-любовник Гавриил? И узнает, что кто-то отобрал у него средство связи с ним самим… Будет рвать и метать. Так что ручонку свою руководитель убирает. Вряд ли он испугался, что такой рохля что-нибудь ему сделает, разозлившись. Азирафаэль не из того сорта людей, что могут взять стакан и плеснуть в лицо доставшему коллеге, обругать матом за наглёж и хлопнуть дверью. Или нет… лучше метнуть стакан, угодить им прямо в лоб, разбить его об этот лоб. Он не из тех, кто может стулом ударить прямо в ненавистное лицо — до мяса и крови, так, чтобы носовая кость воткнулась поглубже в пустой череп; кто может оттаскать за редкие волосёнки на башке, водя окровавленным лицом по пыльному столу, заливая чужими, густыми кровавыми соплями все эти бесценные документы до полной нечитабельности. Не из тех, кто станет вколачивать резкими ударами это лицо в пол, ломая костью керамогранит, пока человек не сдохнет. Тем более, за это сажают в тюрьму, вызывают всю эту полицию, пишут заявления… Жизнь напавшего после этого заканчивается. Издеваться над людьми безнаказанно и неподсудно — это надо уметь. Офис пустеет, кондиционер глохнет. С чёрными тучами приходит фиолетовая тьма, но Азирафаэль не думает, что дождь прольётся в ближайшие пару часов. Могут и пройти мимо. Он снова смотрит в монитор. Что же делать? Он вовсе не хочет сидеть тут всю ночь и заниматься ненавистными, бессмысленными вещами. При этом его не покидает чувство, что начальник просто скинул на него свою собственную работу. А если он не успеет? А если он вообще решится уйти и ничего не сделать намеренно? Он не обязан работать ночью. Как же сильно его наругают за это? Скорее всего, назначат огроменный штраф, типа он отвественнен за сорвавшуюся сделку. Кто же будет проверять, так это или не так. Трудно представить, как он будет его выплачивать. В судебном порядке, наверное, так это обычно делается. Его уволят с работы, он устроится дворником. Заработанного с учётом судебных штрафов вряд ли будет хватать даже на еду. Или они не могут так поступить и суд им откажет? Вот бы спросить Кроули об этом! Он точно знает, как бывает в таких случаях, когда угрожают, и знает, как поступить. Надо подчиниться, потому что угрозы реальны, или сопротивляться, потому что ничего ему эти уроды не сделают? Ведь это будет их последний вечер и ночь вместе с Кроули, и он просто не может провести её, в принудительном порядке занимаясь этим дерьмом. Тренькает телефон, и Мастер Маникюра пишет: «Я приехал. Можешь выходить». Азирафаэль широко улыбается. Единственная хорошая новость за сегодня! В коридорах пусто, больше никого в здании не осталось, лишь дежурные охранники. Рафаэль спускается на лифте, притопывая ногой от нетерпения и беспокойства. На площади перед офисным зданием предливненно сумрачно и тихо, а на привычном месте стоит знакомая чёрная машина. Кроули замечает его и двигается навстречу. Невероятно звонкий щелчок пальцев раздаётся откуда-то справа, но посмотреть Азирафаэль не успевает: в глаза внезапно бьёт яркий свет. Фары какого-то нахального автомобиля? Проморгавшись, он с изумлением видит, что тучи над площадью разошлись. Из-за высоток нельзя понять, насколько далеко расползся просвет, но здесь вполне летнее солнце ударяет с прежней утренней силой по асфальту и стёклам домов. Разве погода меняется так быстро? Такой сильный порыв ветра в атмосфере? Азирафаэль поворачивает голову на знакомый, чёткий стук туфель, тоже доносящийся справа, и видит довольного, радостно улыбающегося Гавриила, что бодрой походкой направляется к нему, сжимая в руках небольшой лиловый букетик. Вся кровь отливает от лица Азирафаэля, он мешкает, в ступоре не зная, что предпринять, кроме того, чтобы застыть на месте и делать вид, что всё в порядке. Гавриил размашисто вышагивает, никого не замечая по сторонам, и Азирафаэль до смерти боится оторвать от него взгляд и перевести на Кроули. Ведь тогда Гавриил повернётся туда же и всё поймёт. Однако если Рафаэль не предупредит, не остановит Кроули взглядом… поймёт ли он, что ему нельзя подходить, что надо срочно бежать, спасаться, пока его не заметили? Звонкий щелчок пальцев, очередной, и этот раз со стороны Кроули. Сразу после этого холодные тучи стремительно накрывают площадь обратно предгрозовой тьмой. Гавриил спотыкается, теряя улыбку. На его лице почти мгновенно сменяются выражения — сначала удивлённое, потом обеспокоенное, а потом на нём окончательно закрепляется почти злое и напряжённое. Он опускает руку с букетом и всем телом медленно поворачивается в сторону Кроули. Конечно же, в сторону Кроули — кроме них троих, на этой площади никого больше нет. Даже голубей. Азирафаэлю не до того, чтобы размышлять о причудах погоды. Он, умоляя себя сохранять лицо и спокойствие, медленно переводит взгляд на Кроули. Тот стоит, словно дикий кот, на любимой тропинке внезапно повстречавший бродячего пса. Кот, напружиненный перед прыжком, вздыбивший мех и выпустивший когти, не отрывающий взгляда от своего внезапного противника. В его глазах — не только безальтернативная готовность драться, в них — холодная ненависть, уверенность в своих силах и… узнавание? Рафаэль никогда не видел его таким, и не мог понять, отчего он так реагирует. Даже если он всё понял и захотел «отбить» Азирафаэля у Гавриила, это не должно было вызвать таких эмоции. Таких… персональных, застарелых эмоции. Так не смотрят на незнакомцев. Азирафаэль чувствует себя слегка напуганным и сбитым с толку. Эти двое знают друг друга по какому-то другому вопросу? Гавриил разжимает пальцы, позволяя букету упасть на плиты площади. С хищной улыбкой он делает несколько шагов вбок, обходя Кроули по широкой дуге, но не приближаясь. Щёлкает пальцами, и световой фронт проносится по небу, однако на этот раз врезается в тёмную границу из туч, как бык в прочный забор, и не проходит дальше. Площадь делят почти поровну яркий солнечный свет, зависший над Гавриилом, и грозовой сумрак над Кроули. В месте, где погодные фронты сталкиваются друг с другом, перетекая и пытаясь протолкнуться, продавить противника, возникает дифракция света. Вовсе не линиями или крупными кольцами, как обычно, а какими-то странными пузырями и радужными мелкими сферами с кольцевым чернением. — Так странно… — едва слышно шепчет Азирафаэль непослушными губами. Он боится быть громче и привлекать к себе внимание. Сперва он должен понять, что происходит. Ведь всё равно самый страшный его кошмар сбылся: Гавриил и Кроули всё-таки столкнулись друг с другом. И что бы ни было между ними раньше, рано или поздно они вспомнят об Азирафаэле, и тогда начнётся… Может, лучше сбежать? От упрёков и закономерных взглядов. От этого всего, что последует… Но вдруг Гавриил накинется на Кроули, и начнёт его избивать до потери пульса? Конечно, он не в курсе предположительных разрядов Кроули по вольной борьбе, однако логика подсказывает, что даже при их наличии субтильному человеку крайне сложно будет бороться с тренированным Гавриилом. Гавриил драться умеет. Поэтому Азирафаэль останется здесь хотя бы ради того, чтобы встать нерушимой стеной напротив и не дать ему укокошить Кроули. Если Гавриил зайдёт настолько далеко, Рафаэль не станет соблюдать дурацкие правила, и просто ударит его по хребтине камнем или штативом от линзы. По яйцам он ударить тем более не постесняется. Собственная боль не имеет значения, он к ней порядком привык. Нечего её бояться, если сейчас он сам выбирает и знает, зачем. Ведь его Гавриил сломать не сможет, сколько бы ни пытался, а вот Энтони… — О, это же демон Кроули! — громко приветствует Гавриил, радушно-издевательски ухмыляясь. Его обманчиво расслабленная поза тоже выдаёт звериную, хищную готовность к прыжку. — Сколько лет, сколько зим! — Архангел грёбаный Гавриил… — яростно и оглушающе громко, словно открытый газовый баллон, шипит Кроули. — Надо же, сильно вас потрепало, если выпустили на свободный выпас таких преступников, как ты, — с точно рассчитанным высокомерным поддразниванием произносит Гавриил. В отличие от Кроули, он не стоит на месте, всё время немного перемещаясь то вправо, то влево, словно индийский бойцовский петух. — Вдвойне удивительно! — каркающе восклицает Кроули. Ему тоже приходится чуть сдвинуться, чтобы контролировать расстояние между собой и противником. — Вас потрепало не меньше, и вы тоже своих выпустили, не слышал? Такое ощущение, что он едва держит себя в руках, но терпит, чтобы не допустить ошибок. Азирафаэль совершенно не понимает, о чём они говорят. О какой-то тюрьме? Или это всего лишь оскорбление, не имеющее ничего общего с действительностью? — Славная война, — неожиданно спокойным голосом сообщает Гавриил, словно самому себе. — Ах, славная? — ядовито переспрашивает Кроули, скривившись от очередной волны ярости. — Нас всех погибло настолько дохрена, что я, совершивший едва ли не главное преступление, судя по масштабу наказания, стою здесь, официально свободный, потому что работать тупо некому. И вы, Небеса, как обычно именно вы всё это начали! Как в старые добрые времена, да на любимой местности, героически решили вырезать всех богохульников. Но вы должны были убивать лишь банды вооружённых людей, все эти бешеные армии насильников, кровопийц и растлителей детей, убеждённых в своей безнаказанности и священном долге уничтожать всё вокруг себя. И не трогать всех остальных, их жертв, которые не выбирали свои судьбы. Они заблуждались, желали зла не больше и причиняли вреда не больше, чем прочие люди из других мест. Это грехи человеческие, поддающиеся исправлению! Не нужно было убивать всех скопом! Но вы решили сделать именно это. Почему я, демон, должен выговаривать эти прописные истины, тебе, архангелу? Он берёт короткую паузу, чтоб сделать вдох. Гавриил молча ждёт, чуть наклонив голову вниз. Он не впечатлён проповедью, но не делает ничего, чтобы её прервать или возразить в своей привычной высокомерной манере. Азирафаэль понимает, что речь идёт о какой-то войне, но ни один недавний локальный конфликт на ум не приходит, особенно с такими позывными сторон. За последние десятилетия вооружённых столкновений стало гораздо меньше, затихла даже племенная Африка. Всё из-за той катастрофы. На месте цветущих долин, дорог и городов — изрытые, перепаханные бесконечные пустыни да сточенные, взорванные, бесформенные горы камней. А вместо рек и озёр — серые потоки магм. Ни одного цветка. Ни капли воды. — И что нам оставалось делать тогда, а? — продолжает Кроули, жутковато усмехнувшись. — Мы должны мешать любому делу Небес, и мы помешали. Видит Бог, впервые демоны восстали, чтобы остановить ангельские карающие руки! По иронии судьбы встали на защиту людей, на защиту язычников, варваров, глупцов, но это ведь были не преступники. А если и были — разве так можно? В этой безумной схватке, в свалке божественных сил воинство Небесное и воинство Подземное распахали пол-Евразии, пол-Африки, безжалостно сровняли там всё с землёй! Все города, все древние храмы и святыни, все следы человеческого бытия. Боже, даже Иерусалим! Все звери, птицы, растения, плодородные почвы — исчезли. Безвозвратно. И что, — Кроули адресует Гавриилу печальную, злорадную усмешку. — Понравился тебе результат? Он вообще был какой-то, кроме всемирной катастрофы, от которой человечество, пожалуй, никогда не оправится? Ты, может, и не в курсе, но оказалось, что наверху итог никому не понравился. Ни одной из сторон. Те бесплодные земли испещрены могилами. Испещрены застывшими мёртвыми силуэтами ангелов и демонов, будто статуями. Второе Вавилонское падение! У всех людей такое чувство, что проще заселить Марс, чем культивировать эти проклятые, потерянные места. «Он говорит о той самой природной и человеческой катастрофе, именно о ней!» — ужасается Азирафаэль. Не о какой-то войне — никогда не было войны, что уничтожила бы полконтинента. — Что происходит… — в замешательстве шепчет он так тихо, что не слышит своего голоса сам. Сердце его колотится в груди, отдаваясь пульсацией в шее и ногах. — Тебе-то откуда знать, что там было? Ты прозябал в вечной тьме, — холодно произносит Гавриил. Он почему-то выслушал всё, что сказал Кроули. В руках Гавриила внезапно появляются какие-то предметы, но они слишком крупные, чтобы храниться в карманах его костюма. — Зачем ты пришёл? Убирайся отсюда. Он предлагает равнодушно, почти без злобы, хоть её отсутствие редко говорит о его намерениях. Кажется, он правда просто хочет, чтобы Кроули ушёл и оставил его в покое. «Вот бы когда-нибудь он захотел оставить в покое кого-то сам», — внутренне вздыхает Рафаэль. Иногда легче быть презрительно брошенным. Иногда легче быть безработным, уволенным с позором, чем… — Антихрист умер, и больше никто не мог помешать и остановить это безумие, — уже почти спокойно заканчивает Кроули. — При всём при этом примечательно, что ни единая душа не запротестовала тому, что я выслеживаю и убиваю вас. Лицензия, мать его. Они оба стоят достаточно далеко от Азирафаэля, и зрение может его обманывать, но, боже, не до такой же степени. Он замечает какое-то странное шевеление вокруг головы Кроули, а когда приглядывается, то понимает, что алые кудри Кроули превратились в груду медных шипящих змей. Живых, настоящий змей. Они извиваются, скользят по его плечам, всматриваются и внюхиваются во все стороны. А когда поражённый Рафаэль опускает взгляд, то осознаёт, что всё-таки видит очень реалистичный сон. В руке Кроули откуда ни возьмись появился меч. Не просто какая-то бутафорская игрушка и даже не обыкновенный меч, потому что он горит густым оранжево-красным пламенем, словно кто-то искупал его в бензине и поджёг. Горит, не переставая, без запаха и дыма. А за спиной Кроули постепенно расцветает непроницаемая чернота. — «Вас»? — вежливо уточняет Гавриил. В левой руке он сжимает каменную рукоятку овального зеркала, тяжёлого старого зеркала из зелёного, пятнистого ясписа. А за его спиной в свою очередь формируется что-то шестикратно белое, симметрично торчащее во все стороны. — Что происходит? О чём вы говорите? Объясните мне! — отчаянно просит Рафаэль, наконец, прорезавшимся голосом, но всё ещё слишком тихо. Он чувствует, что Кроули услышал (как синхронно дёрнулись змеи в его сторону!), но переборол порыв развернуться и заговорить с ним. Отвлекаться от Гавриила и его действий было непозволительной роскошью. — Ты — последний в моём списке, и я никуда не уйду. Неужели ты думал, что так легко избежишь возмездия? — твёрдо, с самоуверенным нажимом выговаривает Кроули. — Вы отняли у меня память в надежде, что я отряхнусь и пойду дальше, не держа ни на кого зла, как безропотный болванчик. Ваша паранойя дошла до того, что я понятия не имею, за что был заточён в вечном забвении! Да что такого важного могло быть в моей памяти? Секретные коды? Доказательство божественного отсутствия? Но вы просчитались. Я и не пытался удержать этот песок в горсти, знал, что бесполезно, и направил силы в более эффективное русло. Вовсе не обязательно помнить, за что я должен отомстить. Важнее знать — кому. Сидя в вечности, я бесконечно, до потери смысла, повторял лишь одно — список лиц, подлежащих уничтожению во что бы то ни стало. Я не знаю почему, действительно не знаю, — Он пожимает плечами. — Тот, прежний я, постарался донести до меня не эмоции и сожаления, а чёткую мысль, свою предсмертную волю: нет ничего важнее этой священной мести. Она важнее всего на свете, важнее моей жалкой, бесполезной жизни в тысячу раз. И я чертовски верю самому себе. Неожиданно Кроули переводит свой змеиный взгляд на Азирафаэля и говорит совсем другим, более мягким голосом: — И оставь уже этого человека в покое, зачем ты его мучаешь? Разве пытки — не прерогатива Ада? Гавриил в остолбенелом изумлении вытаращивает на него глаза, а потом пару раз громко булькает. Бульканье переходит в оглушительный, заливистый смех. Он смеётся, не в силах остановиться, согнувшись в приступе и упёршись руками в коленки. — Так ты пришёл за мной, а не за ним? Господи, а я-то, старый дурак, подумал! — чуть отдышавшись, выдаёт он, и снова загибается от непродолжительной вспышки хохота. — Забвение — такая прелестная штука! Кроули смотрит на него с досадливым недоумением, держа меч наизготовку в случае, если это всего лишь отвлекающий манёвр. Гавриил справляется со смехом, вытирает глаза, весело выдыхает: — Что же, мне всё ясно. — Но не мне! — в очередной раз тщетно кричит Азирафаэль. На этот раз на него никто не реагирует. Гавриил воздевает свободную руку к небу, и в ней появляется горящая свеча. Свеча становится древним свечными фонарём, через мгновение — керосиновой лампой, ещё через миг — фонариком с лампой накаливания внутри, потом фонарём с ослепительными светодиодами… И, наконец, она становится толстой железной трубкой с регуляторами и кнопками, заканчивающейся тупым конусом. Она походит на очень толстый карандаш, но, конечно же, им не является. От карандаша никогда не исходит такой ауры скрытой опасности и смерти, как от этой детали чего-то большего. — Лучший способ борьбы с Горгоной — показать ей собственное мерзкое лицо, — угрожающе хладнокровно изрекает Гавриил, перекрещивая руки с предметами на груди, до забавного становясь похож на египетского фараона, но улыбнуться этому Рафаэль бы не смог, даже если бы захотел. — Как прекрасно, что инструменты у меня всегда с собой. — Да что ты говоришь! — рычит Кроули, а его волосы-змеи приподнимаются и рыскают в воздухе, громко шипя и бесконечно трепеща языками. Отчётливо видимые теперь, два огромных чёрных крыла раскрыты за его спиной. А за Гавриилом различается целых четыре серовато-белых, и ещё одна пара поменьше прячется за головой, маховыми перьями и концами вверх, словно диковинная языческая корона валькирий. — Что происходит? Господи, крылья?.. — бормочет Азирафаэль, делая шаг назад. Сколько бы он ни всматривался, картина не меняется, становится лишь чётче и фантастичнее. — Я брежу от температуры, я точно простыл. Упал лицом в стол и заснул, верно? Я сплю, не может быть такой чуши, я сплю! Но как теперь проснуться? Крылья мощно хлопают по воздуху, оглушая сухим выстрелом, две фигуры резко отталкиваются от земли, бросаясь в атаку. Натуральным громом звучит столкновение их оружия. Азирафаэль жмурится, сжимаясь и пригибаясь, но поднявшаяся ударная волна опрокидывает его наземь, протаскивает пару метров, поднимает в воздух и бросает обратно. Он катится ещё пару метров и ударяется о стену офисного здания. Расцарапанная кожа цепляет мелкой болью, но настоящей болью, заставившей слёзы брызнуть из глаз, взрывается спина, в особенности лопатки. Такое ощущение, что в неё что-то впилось. Грохот, скрежет и визг металла, звук разбивающегося стекла и подпрыгнувшая прямо под ним земля заставляет его распахнуть глаза, чтобы хотя бы попытать отползти в сторону от чего бы то ни было. Он смотрит и обмирает от запоздалого ужаса. В паре метров от него покачивает штырями тот самый длинный, неуклюжий навес над входом, оторвавшийся от креплений с мясом и обрушившийся вниз. Если бы траектория, по которой откинуло Азирафаэля, была чуть другой, его бы раздавило насмерть. Он смотрит на свои руки, горящие от царапин, из которых постепенно выступает кровью. Нет. Всё по-настоящему. Но этого никак не может быть! Разве это не просто очередной кошмар? Во снах бывает настолько физически больно? Во снах потеют до состояния мокрой мыши? Прижавшись к стене, он поднимает потерянный взгляд на бой, разворачивающийся перед ним. Нормальный человек встал бы на ноги и убежал отсюда, куда глаза глядят, но эта мысль даже не пришла к нему в голову. На небесах всё смешалось: тучи разметало суетливо клубящимися иссиня-чёрными клочками; а солнечные лучи бьют совсем не так, как положено, словно запутавшись, откуда они шли и куда должны падать. Отбрасываемые тени совершенно не соответствуют положению и форме предметов. Обе фигуры уже не стоят на ногах, а взлетели в воздух, кружа друг напротив друга на почтительном расстоянии. Так странно, что Гавриил по-прежнему в деловом костюме, а не в какой-нибудь тоге. Его белые крылья вовсе не двигаются, как птичьи, чтобы поднять его выше, он лишь меняет их расположение друг относительно друга. И ему не нужен хвост, чтобы выбрать угол атаки, затормозить или ускориться. Древнее зеркало уже не кажется нелепым, и эта коническая трубка… Да, Азирафаэль видел такие. Это та фокусирующая деталь современного промышленного лазера для горных разработок. Далеко же ушёл он от предопределённой свечи! И что он собрался со всем этим хламом делать? Кроули такими вопросами явно не задаётся, либо знает на них ответ. Он поднимается вверх, и в наивысшей точке полёта складывает крылья в атакующий порядок, сгибами вперёд. И остриё меча жалом торчит между ними, как гладиус между двумя чёрными щитами. Рафаэль хочет сказать, что от прямой атаки в лоб очень легко увернуться, свидетелем чему всегда были и есть тореадоры, но Кроули и не летит по прямой. А Гавриил не стоит на месте. Да, у этих существ, полулюдей-полуптиц, нет хвостов, но, видимо, есть более эффективный способ менять направление едва ли не перпендикулярно линии движения. Кроули летит, резко и непредсказуемо смещаясь с линии атаки, как злая стрекоза. Может, потому что это первая атака, Гавриил допускает сближение. Или думает, что такое расстояние ещё приемлемо. Между ними с десяток метров, и Кроули резко дёргает рукой с мечом, делая широкий горизонтальный замах, и огненная секущая плоскость продирает по воздуху совсем близко от прыснувшего в сторону Гавриила, для защиты обнявшего себя четырьмя крыльями. И когда он разворачивается обратно, лицо его выглядит недовольным, даже оскорблённым. Он поднимает лазерную трубку и зеркало, да только остриё лазера направлено вовсе не на противника. Гавриил нажимает на кнопку, и смертельно-алый луч ударяет в зеркало. В ту же секунду он разворачивает яшмовую рукоять, чтобы настигнуть отражённым столбом священного света вёрткого чёрного демона, не хуже него умеющего ловко перемещаться в пространстве. До Азирафаэля слабо доносится странный сухой смех Кроули, маневрирующего в воздухе и уворачивающегося от яркой красной линии. Радости в этом смехе нет, так что же он означает? Что именно такого Кроули от архангела и ожидал? «Господи! У него же оружие дальнего боя, — нервно потея, осознаёт Азирафаэль. — Как Кроули собирается его одолеть с одним мечом? Он не сможет подлететь на дистанцию удара, его не подпустят». Луч жадно мечется по площади с дикой скоростью, и Гавриилу даже не нужно активно двигаться — лишь чуть-чуть менять угол поворота зеркала в зависимости от положения врага. Ничего не происходит с предметами окружающий среды, по которым он пробегает солнечным зайчиком, но не возникает сомнений, что случится с телом демона, если его заденет. Так, наверное, могли бы драться норвежские валькирии. Зависая в одной точке, медленно поводя точёными крыльями, а затем яростно бросаясь в атаку, по ходу движения меняя траекторию и скорость, рывками отклоняясь назад, на взмах крыла, и так же внезапным рывком приближая себя к цели, на произвольное расстояние. Очень сложно с земли оценить взаимное расположение двух фигур в шестимерном пространстве свободы. Понять, насколько близко или далеко они друг от друга, и как разнесены по горизонтали их пути, попадёт ли удар в цель или они увернутся. Ведь они редко отражали атаки, им больше нравилось совершить стремительный оборот вокруг своей оси, свернув защитным коконом крылья. Но как тогда в своё время их сородичи разнесли в труху столько человеческих поселений и экосистем? Азирафаэль, сидя на чуть вздыбленных плитах, оглядывается, и с каждой секундой ему открывается всё больше деталей и подробностей. Нет, ему лишь померещилось, что урона обычной среде никакого. Просто он не мгновенный. Что это за крохотные проплавленные точки, внезапно в изобилии появившиеся на прочных каменных плитах под ним? На железных профилях упавшего навеса, проступающих сквозь серую краску? На прежде прозрачном тонированном стекле — мириады кратеров неизвестного происхождения? На каждом осколке и обломке, где больше, где меньше. Азирафаэль, чуть вздрогнув, краем глаза замечает движение, не принадлежащее живому существу. Обернувшись, он видит, как плафон уличного фонаря, хранящий в себе десятки трупиков насекомых, чудовищно раздувается воздушным шариком, идёт пятнами и практически рвётся треугольными лепестками наружу, будто цветок из расплавленного стекла. Взгляд Рафаэля мечется по площади. Крохотные кратеры множатся и укрупняются, и теперь он видит узор их распределения. В большей или меньше степени они повторяют невидимые тропинки, самые вероятные траектории, по которым люди чаще всего спешили на работу в офис. Следы присутствия живого, следы обитания, места соприкосновения настоящих душ с материей… Когда по этим следам проходит луч оружия архангела или пламя меча, они активизируются и вступают в реакцию неумолимого разрушения. Превращают камень в песок, а песок — в пыль. Сами молекулы распадаются до простейших первородных атомов. Азирафаэль проводит рукой по пыли, выступившей на поверхности изъеденного разрушением искусственного камня. Теперь он видит. Мелкодисперсная, уже почти неосязаемая, растёртая между пальцами, пыль сама собой медленно начинает плыть вверх. Даже души насекомых крошат бетон и сталь, плавят стекло. А следы каблуков, упавшие волосы, частички кожи и слюны, эхо слов — отпечатки прошедших здесь человеческих душ с заключёнными внутри них страстями… Этого с лихвой хватает, чтобы после каждой атаки крылатых существ материя расползалась всё сильнее, теряла свою форму, облик и предназначение. Если бы луч попал в человека, его душа бы взорвалась. Тяжесть греха человеческой души… даже душа ребёнка лопнула бы при наведении на неё луча архангела, разнеся всё на километры вокруг. Господи, на что же тогда было похоже место сражения Небесных и Адских воинств? Где было взорвано столько настоящих душ, словно миллионы бомб, что куда разрушительнее и опаснее атомных. Всё, к чему они прикасались, превращалось в первородную пыль, в бесплодный и бессмысленный прах. Вот почему заново адаптировать, рекультивировать те земли было попросту нельзя. Почва Марса была более гостеприимна! Удивительно, что ни одна атака, кроме первой (вероятно, физической), до сих пор не задела Азирафаэля. Сражающиеся настолько хорошо контролируют ситуацию и оба взаимно не хотят ему навредить? И, словно возражая его мыслям, в небе над ним снова звучит рокот. Меч и зеркало соударяются между собой, высекая во все стороны тьму и искры. Резкие вспышки света и непроницаемой тени раскрашивают и превращают крылатые фигуры в чёрно-белые схематичные силуэты, в замершие пугающие кадры, наполненные стремительными движениями и настойчивым желанием уничтожить. Крупно дрожит земля, воздушная ударная волна врезается в небоскрёб, разбивая несчётные окна по всему фасаду. Стеклянный водопад, остро звеня, рушится вниз. И только за счёт аэродинамических законов они падают не вплотную к стенам здания, а на расстоянии полутора-двух метров от них. Азирафаэль лишь инстинктивно прикрывает руками голову, отлично отдавая себе отчёт, что это его не спасёт, если на него упадёт шальной осколок. Но тот не падает. Тем не менее, рано или поздно сверхъестественный луч и пламя угодят по нему, по прохожему или по сотрудникам прибывшей полиции, и человеческая душа сдетонирует. Он не может предсказать, какого размера будет кратер и последствия, но пострадает очень много людей. Нельзя этого допустить. Азирафаэль, напрягая остатки сил в дрожащих ногах, поднимается, и пыльные струйки взвиваются вверх от его ботинок, будто он стоит на луне. — Остановитесь! — кричит он как можно громче, пытаясь перебить свист ветра в их крыльях. — Вы же разрушите город! Но кто его когда-либо слушал? Всё, что он говорит, никогда не имеет значения. Всё, что он видит. Всё, что он слышит. — Какой идиот выдал тебе Пылающий меч? — насмешливо грохочет Гавриил, наблюдая за кружащим над ним Кроули. — Ты его держать-то толком не умеешь! Говоришь, прикончил им немало других ангелов? Мстя за то, чего не помнишь и не вспомнишь никогда? А я всё-таки уведомлю: ты мстишь за смерть, которой на самом деле никогда не было! Так что убирай свой меч и проваливай отсюда, покуда цел. Тебе больше незачем мстить. Кроули делает разворот, зависая в воздухе, но Гавриил не посылает немедленно луч в его сторону. Видно, как тяжело дышит Энтони от этого «забега», и пытается наскоро перевести дыхание во время остановки. Но он не менее бодро и насмешливо отвечает архангелу: — Кстати, чтобы быть максимально честными — я оказался здесь вовсе не потому, что так прекрасно выследил тебя. Я пришёл забрать Азирафаэля. И тут так кстати появился ты со своим веником. Не заметно, чтобы Гавриил подавал признаки усталости, ведь он, кажется, не дышал вообще. Но то, что он и себе даёт некую передышку, очевидно. Почему с врагами он более благороден и не бьёт исподтишка, как всегда поступал с Рафаэлем? Гавриил задумчиво прищуривается: — Азирафаэль? Ты называешь его так? Хах! Не могу понять, ты слепой или всё же вопреки всему видишь то, чего не должен? Ты пытаешься разрушить его тюрьму, даже не понимая, кто в ней и что это за тюрьма, и за какие грехи он обречён на неё. Гавриил посылает короткий статичный луч в Кроули, но как будто лениво. Демон, конечно же, играючи уворачивается от столь несерьёзной атаки. Усмехается дерзко, со злым смешком: — Ты просто полюбил насиловать, чёрт побери, людей, архангел грёбаный Гавриил. Ты создал себе маленький, личный грешный Рай. И чёрт знает, чего ещё ты в нём накрутил для собственного садистского удовольствия. — Демоны охраняют демонов, ангелы — ангелов! — припечатывает Гавриил почти строго. Кроули хмыкает с любопытством, но вдруг лицо его застывает, теряя всякое выражение. Гавриил меняет своё местоположение на пару взмахов крыльев и останавливается, озадаченно наблюдая за его реакцией. — Каких ангелов? — глухо переспрашивает Кроули, перехватывая меч поудобнее и выравнивая чуть сбившийся огонь на нём. — Ты ещё не понял? — снисходительно улыбается Гавриил. Делая вид, что это никогда никакой тайной не было. — Азирафаэля! Я — его тюремщик. Кроули недоверчиво склоняет голову к плечу. Его настороженные змеи чуть менее интенсивно извиваются и пробуют воздух на вкус. — Разве вы, Небеса, не должны были освободить всех своих осуждённых? Что же такого сделал он, что ты не выпускаешь его вопреки приказу? — Хо-хо! — Гавриил снова меняет положение, сделав кульбит и сложив инструменты на груди. Перезаряжает? — Не выпускаю я его потому, что не хочу выпускать. А сделал он всего лишь то, в чём виноват и ты. Он остановил Апокалипсис. Лицо Кроули кривится в гримасе величайшего на всём белом свете недоверия и даже отвращения к такой откровенной брехне. — Что? — выплёвывает он напополам со змеиным шипением. — Ты врёшь, тебе нельзя говорить такое мне! — Почему нет? — удивляется Гавриил, распрямляя и опуская руки с зажатым в них оружием. — Через час ты всё забудешь, самонадеянный демон. Но ты не проживёшь этот час, чтобы удостовериться. — Какой ещё ангел? Я не ангел! Вы о чём? — возмущается ничего не понимающий Рафаэль, смотря то на одного, то на другого в поисках внятных объяснений. Но они смотрят друг на друга. Пятна глубокого мрака и световые контуры беспорядочно скользят по площади, словно тени огромных рыб по океаническому дну, существенно замедлившись. Азирафаэль внезапно замечает, что одно из тёмных пятен не движется — то, что начинается от его ног. Он машинально опускает взгляд вниз и видит уродливую, несоразмерную тень на припорошенной серым мягким пеплом земле. Из неё торчат в разные стороны шесть острых лопастей, будто у пропеллера старого самолёта, а верх венчают три огромных выступа неопределённых форм, смутно напоминающих что-то живое. Выступы внезапно синхронно шевелятся, изменяя свою тень, и Азирафаэль испуганно вскрикивает. Какой-то монстр стоит за его спиной? Он быстро разворачивается, морально готовясь увидеть чудовище с окровавленной разинутой пастью, но там никого нет. Просто стена небоскрёба, вся в неглубоких выбоинах, как от французской картечи. — Мне просто снится сон, — выносит он единственно возможный вердикт, пытаясь успокоиться от вспышки смертельного, иррационального страха. — У меня поднялась температура, и я потерял сознание. Заболел на этой идиотской работе, ещё и сверхурочные! Гавриил, пожалуй, впервые обратив на него взгляд, фыркает презрительно и прохладно, как на редкостную глупость: — Это не сон, тупой ты кусок сала. Будь на твоём месте Кроули, он давно понял бы, в чём дело. Глаза Кроули расширяются, когда он обращает беспокойный взгляд на Азирафаэля внизу. Теперь он смотрит по-другому. В какой-то мере с острым сожалением и сочувствием, но к этому дополнительно примешивается капля страха, природы которого Рафаэль определить не может. А если это не сон, то чем тогда было всё, что происходило раньше? — Чёртов тетраморф… — с долей уравновешенного высокомерия вздыхает Гавриил, обратив всё внимание на проверку бегунков и индикаторов своей лазерной трубки. — Наскоро сляпанное Господом существо из частей тел других животных, чтобы охранять его карманную модель заповедника. Хуже только те колёса с крыльями… Бесполезный охранник, который и не собирался никого оберегать. Что-то я не припомню, ты должен был изгнать ту парочку Эдемских изменников или всё же не дать им уйти?  — А спасти мир от погибели — это не охрана всего живого по-твоему? Нашли преступление, тоже мне, — не очень убедительно возражает Кроули, нервно и крепко стискивая рукоять меча. — Но я нашёл этому недоразумению достойное применение, — Гавриил с удовлетворением отрывается от разглядывания лазерной трубки. — Он вполне годится в качестве насадки для члена. Кроули резко меняется в лице, бледнея. В лице меняется даже Азирафаэль. Что? Он не ослышался? Так не говорят про возлюбленных… Но разве могли все эти ухаживания, букеты цветов и рестораны быть обманом? Надувательством, враньём от начала до конца, ловкой игрой, подтасовкой чистой воды с одной лишь жестокой целью? Все эти подарки, ласковые слова, козьи морды и слезливые извинения, разговоры о доме у моря? Хладнокровное притворство? Только для того, чтобы… что? Эффективнее и дольше мучить его так, чтобы он не рассердился и не… проснулся? Только чтобы наслаждаться тем, как он изо дня в день едва существует, плетётся, как преданная, доверчивая, влюблённая крыса в бесконечном лабиринте без единого кусочка сыра. Кроули взрёвывает от нестерпимого гнева и ненависти, его змеи щерятся, широко распахивая ядовитые пасти. Он молниеносно бросается в атаку. Слишком, слишком решительно. Пылает огненный меч, роняя с себя вниз бахромчатые гирлянды пламени. Гавриил располагает инструменты в боевое положение — лицом друг к другу. Он совершенно спокоен. Затылочные крылья опускаются ниже, подобно гоночному шлему закрывая верх его головы. Впервые за весь бой архангел тоже стартует навстречу своему врагу. И он не бьёт лучом издалека — знает уже, что не попадёт. Чем ближе противники друг к другу, тем меньше разброс. И что может быть эффективнее, чем выстрел, наконец, в упор? От которого уже не сбежишь, который пронзит демона насквозь, пробурив в нём дырку величиной с грудную клетку. Азирафаэль отчётливо видит их сходящиеся траектории и ту точку, в которой они неизбежно сойдутся. И он знает, знает, что случится в ней. — Нет, нет, нет, НЕТ! — он воет, он рычит, он клекочет, он исходит таким криком, что отказывает его собственный слух. Кроули как будто спотыкается на полпути. Что-то лопается в пространстве подобно тысяче натянутых до предела стальных тросов. Наверное, это всё-таки рушатся небоскрёбы. Кроули опускает глаза вниз и видит то, чего просто не может быть. Четырёхглавый зверь, усеянный открытыми, бешено вращающимися золотыми глазами, упирается сгибами двух крыльев в прах земной, а четырьмя остальными натягивает опутавший его кокон из светящихся канатов. Три подвижные огромные головы грызут, тянут, рвут эти толстенные путы, захлёбываясь нечленораздельными звуками. Он бьётся, до предела напрягая мышцы, пытаясь раскрыть белые крылья за спиной. Нити трещат. Кроули, инстинктивно замедлившись, успевает отстранённо отметить, что первый звук — это, должно быть, лопнула маскировка, какая-нибудь внешняя скорлупа. А потом Азирафаэль поднимает вверх человеческое лицо. И все прочие глаза его тоже останавливаются, фокусируясь на одном объекте. Время закончилось, у него больше нет времени. И он прыгает прямо в клетке. Вместе с ней. В месте толчка раскалываются плиты и грунтовые горизонты, словно мягкий хлеб, обнажая фундаментные серые кости небоскрёба. Пылающий болид, огромный комок ярости на страшной скорости впечатывается в бок архангела, сбивая его с траектории прямой и неизбежно смертельной атаки на Кроули. Гавриил будто врезается в стену. Вернее, это будто сама стена врезается в него. Он отлетает от Азирафаэля, будто им выстреливают из пушки, и спиной ломает асфальт дороги. По касательной его протаскивает метров двадцать, вдавливая всё глубже, он вспахивает крыльями и загривком многолетние слои асфальта до самого щебня и желтоватого грунта. Азирафаэль рушится вниз, заставив вздрогнуть дома — запутанные крылья его не держат. Стиснув оскаленные зубы, он вытягивает в сторону требовательно раскрытую ладонь. Кроули не нужны слова — он тут же разжимает руки, держащие Огненный меч. Но он, к его удивлению, не падает вниз. Он свистит по пологой дуге, поворачиваясь, и на полной скорости врезается рукояткой в ладонь Азирафаэля. Замирает, как влитой, словно всегда там был. Валькирии могли бы ему только позавидовать. На металле лисьим хвостом заново вспыхивает огонь, становясь всё выше и выше, всё шире и жарче, превращаясь едва ли не в огненный смерч. Азирафаэль выпрямляет спину и тяжеловесно прыгает. Прямо на Гавриила, выстроив крылья в боевой, таранный порядок, не давая тому шанса подняться. Обескураженный Гавриил смотрит на летящего серафима дикими, безумными глазами. Он судорожно, с упрямым упорством натягивает сияющие нити, обернув их вокруг запястий, но Огненный меч резким чётким взмахом перерубает их. Белесые, лишившиеся сил, они повисают на Азирафаэле, точно лохмотья призрака. В мощных руках четырёхглавого существа — меч Всадника Апокалипсиса. Но именно он его хозяин с начала времён и до их конца. Меч войны, единственный ангельский артефакт–оружие. На плечах серафима вздуваются мышцы. Он вкладывает в выпад всю силу, и меч в ярости пришпиливает архангела к земле прямо за шею. Но он не просто всаживает туда лезвие — он надавливает на рукоять обеими руками, всем весом, пропихивая его глубже вниз. Лицо серафима опускается всё ниже, всё ближе к побледневшему, шокированному болью и происходящим лицу Гавриила. Он должен видеть, как умирает его тюремщик. А умирая, тот должен видеть лицо своего убийцы и понимать, что проиграл. Просчитался, продул и теперь поплатится за всё. Кристально ясно понимать, что сейчас он умрёт навсегда и надежды на спасение нет. Никакой жалости к нему, ни следа сомнения, и ни единого шанса обмануть, одурачить, облестить. И Азирафаэль постарается сполна насладиться этими последними эмоциями. Меч проходит через шею и заходит дальше в щебень, так, что гарда касается в конечном итоге забрызганного алым кадыка. Крылья архангела беспорядочно бьются в исступленной попытке освободиться, но крылья серафима и головы орла, буйвола и льва вбивают его тело в и так распаханный асфальт, будто игрушку. Ломают его конечности, перекусывают его кисти и щиколотки, словно сухие веточки, в праведном безумии берсерка. Гавриил всё ещё жив, не в силах пропихнуть воздух через раздавленное горло, но его глаза моргают, а губы беззвучно двигаются, изрыгая порциями кровь. Это уже не изумление, не страх и не паника, это уже нечто животное и бессловесное. Азирафаэль ничего ему не говорит. Развоплощённый ангел вернётся на небо. Он не может этого допустить. Он держит его огромную душу пришпиленной мечом, будто насекомое иглой, а его головы рвут материальное тело на части, отщипывая по мелким кусочкам. Огонь на мече — того адского рода, в каком когда-то собирались его сжечь безвозвратно. Оружие для убийства бессмертных. Азирафаэль терпеливо, сурово смотрит на то, как жизнь и осознанное выражение медленно покидает глаза Гавриила. С него станется притвориться. Свет в этом отвратительном, лживом взгляде окончательно гаснет слишком быстро, зрачки стекленеют одновременно с тем, как бесследно развеивается уничтоженная пламенем сверхъестественная душа. От тела не остаётся ничего целого, кроме ключиц и головы. Азирафаэль поднимается на ноги над ним и звериными головами до конца уничтожает всё, что осталось. Он выдёргивает меч из земли, прячет туда, где он всегда и должен был храниться — на его спине между крыльями, надёжно скрытый ими. Смотрит на то место, куда только недавно упало тело архангела Гавриила. Там словно только что забили и разделали несколько коров или свиней. И он сам весь покрыт, перемазан кровью с ног до головы. На кровь налипает приподнятый ветром серый прах. Он отворачивается, делает парочку бессмысленных шагов и садится в пыль.