Коллекционер

Миша задумчиво рассматривал в зеркале свою разбитую скулу, осторожно смывая с нее запекшуюся кровь мокрым лоскутком и стараясь не давить слишком сильно, чтобы края ранки не разошлись. - Ну что за манеры? - бормотал он себе под нос, шипя от ноющей боли в ушибленном месте. - Он чокнутый. Я актер, а не психолог... Мужчина вдруг выпрямился. Он актер, это точно. Хороший актер. Очень хороший. Харизматичный. Умеет погружаться в роль, становиться своим персонажем, понимать его, думать, как он... Любой актер это умеет. Миша может вытерпеть многое в рамках своей роли и при этом полностью оставаться собой, понимая, что все это лишь игра. Даже если больно, бьют не актера, а персонаж. Ну, в данном случае побили как раз Мишу, хотя это ничего не меняет. Коллинз не психотерапевт. Но кто сказал, что он не может сыграть его? Актер усмехнулся, вновь наклоняясь к зеркалу и продолжая свое занятие. Джамиль был слишком близко, удар получился сильным, хоть и наотмашь. Хорошо бы наложить пару швов, иначе останется шрам, но где здесь? Сам Миша не возьмется. Первое, что узнал мужчина из психологии, будучи еще студентом и мечтая стажироваться в Белом доме, было тем, что поведение человека зависит от выполняемой им в обществе роли — отец, мэр, ученик и остальное в таком же духе. То есть, статус обязывает так или иначе совершать определенные поступки. Значит, сперва нужно четко определить свою роль в этом доме, что значит он для хозяина, и попробовать влезть в шкуру араба, чтобы приблизительно понять его чувства, чем руководствуется его поведение. Самый распространенный и простой прием, имеющий успех и популярность. Миша никогда не любил все усложнять. В людях он разбирается. В соционике тоже. Пора работать, детка! Площадка — твоя жизнь, и на второй дубль рассчитывать не стоит. Стук в дверь заставил Коллинза захлопнуть ноутбук, быстро сунув его под подушку, и укрыться одеялом с головой так, чтобы только черные пряди на макушке торчали, ложась спиной к двери. Стук повторился, а потом дверь немного приоткрыли, заглядывая в комнату. - Миша? - Джамиль раздумывал, заходить или нет. Они не виделись после того случая на дороге уже два дня, и за это время араб не нашел ни одного свидетельства пребывания американца в его доме: никаких шагов за дверью, записок или странных вещей, которые можно было обнаружить раньше. Актер все это время был либо у себя, либо на кухне, отказываясь есть в обеденной комнате. - Миша, можно мне войти? - Коллинз еще больше отвернулся к стене, натягивая одеяло выше, не ответив. Араб тихо закрыл за собой дверь, подошел к постели и, после недолгих раздумий, сел на самый ее край. - Я хочу извиниться, - глухо сказал он, отворачивая голову от вздыбившегося одеяла к окну. - Ты должен простить мне мой вспыльчивый характер. Ты должен попытаться понять меня... - Джамиль тяжело вздохнул. Ему действительно было трудно говорить это, словно он преодолевал в себе что-то, какие-то свои принципы. Либо он раньше никогда в жизни не извинялся. - Я не привык, что ко мне прикасаются и... Когда ты... Меня словно током ударило, - ну точно, Коллинз прикрыл глаза - чувак не умеет говорить о чувствах. От слова «вообще». Странно, что сейчас он решился сделать это. - Я не хотел причинять тебе боль, Миша. Я случайно... - Джамиль положил свою ладонь на бок Коллинза поверх одеяла. Актер не стал ее сбрасывать, что вселило в араба больше уверенности. - Вы, американцы, очень раскрепощенные, - продолжил он, и Миша приготовился слушать. - Когда я учился в Оксфорде, европейцы казались мне непростительно вульгарными. Я вырос среди песков, и меня воспитывала мать. Она хотела видеть во мне великого человека, дала мне высокие ориентиры... и почитала моего отца, словно тот был пророком. В первый год учебы общежитие казалось мне скопищем всех человеческих пороков. Вечеринки, алкоголь, драки... Словно студенты были одержимы бесами. Это казалось странным, было непривычно. Девушки ради забавы заставляли парней выполнять унизительные вещи. Я презирал их всех, погрязших в своих низменных заботах, забывших о достоинстве и душе. - Джамиль сделал паузу, его рука чуть сместилась с нагретого места. - И то, какими вольными они были в своем выборе. Пойми, Миша, у нас так не принято. Аллах создал для мужчины женщину. Они хрупки и прекрасны, они дают нам детей... - Араб вновь умолк, запнувшись. Коллинз почти не дышал, ожидая признаний. - Я никогда не говорил об этом, но... иногда Лукавый искушает нас так сильно, что ни одна молитва не может помочь. Я не могу вспомнить, когда успел запутаться в его силках, но понял это уже слишком поздно. Наверное, этот человек слишком сильно отличался от всех, кого мне приходилось видеть ежедневно вокруг себя. Или, может, я тосковал по отцовской ласке... Преподаватель истории. И он говорил почти как моя мать, внушая разнузданным подросткам то, как должны вести себя настоящие люди. О совести и благородстве... Его высмеивали, а он предлагал им выбор в вопросах философии, тонко намекая на их умственную несостоятельность. Однажды я понял, что мое отношение к преподавателю... несколько неожиданно, неправильно. Как бы я не старался, это чувство всюду преследовало меня. Отвратительная пытка... - Ну вот, Мише даже полегчало, давно пора было признаться. - Это пугает меня до сих пор, искушая тело, отравляя мысли... Я отрекся от семьи, считая себя проклятым, недостойным материнской любви и уважения отца. Я разочарован в вере — я думал, Аллах не внимал моим молитвам. Но Он всемилостив. Позволил мне искупить свое проклятие физическими страданиями. И я благодарен ему за этот шанс быть достойным Его Царства, - Джамиль потер переносицу, собираясь с мыслями. Признание действительно утомило его. - Я обманул тебя, Миша, когда сказал, что наводил справки на торгах. Все это время я боролся с собой. Я увидел тебя там, на экране, и во мне словно что-то сломалось. И я так испугался, что Патрик заберет тебя... Ты был прав, этот человек очень жесток. Он бы обрек тебя на долгую мучительную смерть через пытки и насилие. Полгода, может чуть больше... Я не смог бы жить дальше после этого. - Араб убрал руку с одеяла, переплетая пальцы у себя на коленях. - Теперь, когда ты все знаешь, ты простишь меня? Коллинз был не так уж сильно удивлен рассказом, но его уже немного укачивало от британского высокопарного диалекта. На Мишу вдруг снизошло озарение. Актер не обижался на Джамиля, но стратегия изображать из себя оскорбленную невинность принесла свои плоды, заставляя араба мучиться совестью. Тот ожидал какой-нибудь неприятности, которую бы простил и считал свой выпад отмщенным. Но Миша не предпринимал ничего, не лез с расспросами, и вообще ушел в себя и затворничество, выглядя весьма подавленно. А араб был сторонником справедливости. Миша поднялся, стянув с себя одеяло и разворачиваясь к хозяину. - Нет, - заявил актер, складывая руки на груди. Он насмешливо смотрел на Джамиля, разве что не ухмылялся. - Чего же ты хочешь? - устало спросил тот, искоса глядя на Мишу и признавая свое поражение. - Я хочу, чтобы ты прекратил самоедство, - серьезно произнес мужчина. - Я хочу, чтобы ты прекратил лгать хотя бы себе. Хочешь, говори остальным что угодно, можешь бить меня за предположения — пожалуйста! Делай что хочешь, я ведь твоя собственность, к чему церемонии? Но не ври себе, Джамиль. Будь тем, кто ты есть. Мать-природа не программа, сбои случаются чаще, чем ты думаешь. Даже цветы, и те переопыляются, и из семян уже вырастают с другим цветом. Да, женщины — это прекрасно! Но все мы люди, Джамиль. И все мы достойны любви. Ты никогда не сможешь быть полноценным, пока не перестанешь отрицать часть себя. Просто поверь мне на слово, хорошо? Ты правильный. Не хуже других. Просто тебе нравится не то, что большинству. И это нормально. Мы все разные. Смирись. И ты осознаешь, что можно быть гораздо счастливее. - Коллинз держал хозяина взглядом, чтобы тот даже не думал сбежать. Сейчас важно было быть убедительным. И он верил в то, что говорил арабу. - На самом деле, Джамиль, нет никакого Ада, никакого Рая. Лишь бесконечные миры, которые мы сами себе создаем. Я знаю, о чем говорю. Я был ангелом четыре года, - видя недоверие в глазах араба, Миша продолжил. - Я тебе не навязывался, Джамиль, ты сам меня купил. А теперь подумай о том, что совпадений, на самом деле, не бывает. Я верю в высшую силу, которую ты зовешь Аллахом, и что ей было зачем-то нужно свести нас вместе. Ты представляешь, как сложно украсть человека моего уровня по популярности и положению? Это все неспроста. Сперва я думал, что в чем-то провинился. Но теперь понимаю, что кто-то очень хотел, чтобы я сейчас сидел здесь и говорил тебе все эти вещи. Просто позволь себе жить, Джамиль. Прекрати упорствовать. - Это условие? - выдавил из себя араб с несчастным видом. Он выглядел растерянным, впервые слыша подобные рассуждения. - Это ультиматум. Хозяин глубоко задумался, опустив голову на сцепленные руки и прикрывая глаза густыми ресницами. - И тогда ты простишь меня? - тихо спросил он, поражая Мишу фактом, насколько этот пункт был для араба важен. Неужели он думает, что этого мало за какую-то там жалкую пощечину? - Нет, - протянул актер, решаясь на последний пассаж. - Что ты хочешь, чтобы я еще сделал? - Джамиль моргнул, обреченно посмотрев на Коллинза. - Ты немедленно отправляешься на кухню и готовишь там вкусный ужин. Так и быть, можно без мясных рулетиков. Красное вино, сладости, цветы и свечи обязательная часть программы. Потом наряжаешься в свой лучший халат со стразами и падаешь на колени, умоляя меня выйти... из комнаты и сходить с тобой на свидание. Ну? Чего ты на меня так уставился? А.. точно! Совсем забыл. - Миша живо наклонился вперед, мягко целуя араба в краешек губ, и тут же отстранился. - Теперь точно всё, - он сузил глаза. - Чего сидишь?! Дуй в подвал за продуктами! Лицо Джамиля удивленно вытянулось, глядя на актера большими глазами. Он думал, что это только что было? - У меня нет со стразами... - на большее охреневшего араба не хватило. - Ну так одень какой есть! - Коллинз выбрался из одеяла, спрыгивая с постели на пол. Он заставил араба встать и теперь подталкивал его к двери. - Давай, сделай это, и можешь считаться прощенным. Джамиль, не тормози, у тебя всего два часа и тьма работы! - Я не умею готовить, Миша... - Ты хоть проконтролируй тогда. Всё, удачи! - мужчина вытолкал хозяина за дверь и обернулся к зеркалу, отирая лицо. - Господи, о чем это я? Какое, нахрен, свидание? Вот так рояль в кустах... Нарочно не придумаешь, - пробормотал он, закапываясь в шкаф в поисках чистой одежды. Через пару минут Коллинз выглянул в коридор, воровато осмотрелся по сторонам и упорхнул в сторону купальни. Джамиль стоял возле белого розового куста и выбирал бутоны, срезая их садовыми ножницами и складывая на медный поднос. Он спрашивал себя, почему согласился с нелепыми требованиями американца и теперь хлопочет тут, готовясь, кажется, к первому в своей жизни романтическому вечеру. Нет, конечно араб хотел, чтобы Миша простил его за грубость. Актер не желал оскорблять его чувства, Джамиль понимал это, но все равно боялся негативной реакции. Ведь одно дело сцена, и совсем другое — понять, что... это происходит на самом деле. Почему он просто не извинился и не ушел, проигнорировав мнение Коллинза? Зачем поддался непонятному душевному порыву и рассказал все? Джамиль мог бы им любоваться, живи актер рядом с ним в доме. Араб этого хотел. Он бы это предпочел всему остальному. Но нет же! Бес дернул его за язык растрепаться. Да, Миша сам спрашивал. Без страха. Открыто. И это подкупало. Почему-то впервые в жизни Джамилю захотелось довериться, рассказать и получить понимание. Глядя в эти колдовские синие глаза, араб не мог не верить каждому убедительному слову актера, впитывал их, как росток утреннюю росу в пустыне. Осознание того, как долго он хотел быть услышанным, понятым и прощеным, обрушилось внезапно, вместе с легкостью сброшенного с плеч непосильного груза одиночества. Теперь он помирился с Мишей. Тот опять начнет разгуливать где попало, выдумывая себе развлечения. На сердце араба потеплело. Может быть, Коллинз даже захочет проводить больше времени с Джамилем. Хозяин срезал очередную розу, отдернул от стебля руку, уколовшись, и посмотрел на наливающуюся каплю крови. Он надеялся, что Миша поймет его. И если не примет, то хотя бы не станет унижать и отталкивать. Но разве мог он ожидать того, что случилось? Воспоминание о сухих теплых губах, так смело и нежно коснувшихся его собственных, заставляло кожу покрываться мурашками, испытывая тонкий и тихий восторг, как от глотка хорошего шампанского... Решив, что цветов достаточно, Джамиль вернулся в дом, до сих пор не понимая, зачем он это делает, зачем ведется на глупые требования Коллинза. Он был уверен, что ничем хорошим эта история закончиться не может. Однако, араб ничего не теряет. Одно свидание ничего не может изменить. Эта уступка со стороны хозяина лишь широкий жест укрепления дружбы между ним и этим американцем. Придя к такому выводу, он спустился в подвал, чтобы выбрать вино получше. Миша обмотал голову черной тряпкой и прикрыл лицо лоскутом ткани, взглянув на себя в зеркало. Как выразительно получилось, такие глаза... Коллинз признал, насколько это впечатляюще может выглядеть для человека, привыкшего к смуглолицему черноглазому окружению. Но, пожалуй, его скуластое лицо лучше не закрывать. Актер перевязал тряпку на манер бонданы, и, когда он завязывал второй узел, в дверь постучали. Чертыхнувшись, мужчина все же запахнул лицо тканевым хвостом, подтыкая кромку за ухо, поправил его на носу и подошел к двери. Он дождался очередного стука и распахнул створку, сверкнув на араба глазами. У Джамиля на мгновение перехватило дыхание, а сердце пропустило удар. Он медленно, утопая в бесконечной глубокой синеве, опустился на одно колено. - Миша... - Коллинз похвалил себя за то, что догадался закрыть лицо, иначе хозяин мог бы не понять и обидеться на его ухмылку, невольно расползшуюся от вида такого одухотворенного лица перед собой. - Я все сделал, как ты просил, - пробормотал араб, глядя на мужчину. Актер деловито кивнул, убрал ткань от лица, одаривая Джамиля самой милой из своих улыбок. - Пойдем тогда, - ответил он, делая шажок вперед и кладя руки арабу на плечи. - Поднимайся давай, эта поза не для разговоров. Джамиль встал с колен, пытаясь уловить в словах Миши торчащий боком скрытый смысл и пропуская Коллинза вперед.