Отец, Вы грешник?

      Джерард стоял перед зеркалом в лёгкой пижаме из шифона, такой мягкой и комфортной телу. Глаза его были закрыты, потому что в отражении ждал сюрприз — новая причёска. Уже полчаса он не раскрывал век по приказу Фрэнка, который только что отложил в сторону ножницы и уселся позади него на край кровати. Пальцами он провёл по ноге Джерарда в знак того, что он наконец может взглянуть на себя.       Стрижка не была слишком короткой, но значительная часть его густых волос осталась на полу. Слегка мокрые пряди доходили до подбородка, а некоторые оставались на уровне ушей, вместе образуя хаос, созданный руками, кажется, бывшего парикмахера. Джерард неуверенно улыбнулся самому себе и поправил волосы, перекладывая их на одну сторону. Ещё немного он покрутился, разглядывая стрижку со всех сторон, а Фрэнк не сводил с него глаз, жестом приглашая присесть себе на колени.       — Нравится?       — Да, Отец, спасибо. Я так рад видеть Вас сегодня ночью, это очень неожиданно.       С момента последней встречи прошло две недели, но они виделись редко и только в формальной обстановке, где Фрэнк не позволял себе лишнего. Но теперь он был полностью во власти своего Ангела: Джерард нежно уложил руки на шее, чуть ёрзая на расставленных коленях. Фрэнк прижимал его за талию ближе, гладя тело сквозь полупрозрачную ткань. Эта пижама была куплена им не так давно в Греции. Страшно было упоминать, сколько она стоила, но ещё страшнее то, откуда взялись эти деньги.       — Я соскучился и приехал так быстро, как только смог. Прости, что разбудил тебя.       — Отец, когда Вы уже поцелуете меня?       Джерард сам не знал, как решился прошептать этот вопрос прямо сейчас, сразу же стыдливо отводя взгляд. Кажется, слова нашептал ему на ухо сам Дьявол. Фрэнк едва заметно ухмыльнулся и потянул острый подбородок обратно на себя, заставляя встретиться взглядами. Он прищурился, ища в них шутку, но Джерард был абсолютно серьёзен и даже немного обижен. Тогда мужчина заставил его усесться поудобнее, ещё ближе притягивая к себе — он уже говорил, что сделает всё что угодно, лишь бы Джерард был доволен.       Лёгкое касание губ перерастало в более глубокий и страстный поцелуй, хоть Джерард и не умел этого, он лишь поддавался ловкому языку Фрэнка, пока тот забирался холодными руками под майку, вызывая у парня легкие подергивания. Он не знал, что целовать другого человека может быть так приятно, и всё-таки остановился, выгибая спину и за ней же шею, позволяя Фрэнку касаться своих плеч. Поддерживать поцелуй было тяжело, потому что ещё больше хотелось ощутить эти губы по всему телу. Отец знал это и зубами спускал лямки майки, чтобы открыть как можно больше голодного тела.       — Холодно, мне холодно… Господи… Не останавливайтесь, прошу…       Джерард прерывал каждое слово сдавленным мычанием, обхватывая ногами спину Фрэнка, который уже помог ему справиться с мешающей майкой. Он водил пальцами по белоснежной груди, пока напряжение между их непроизвольно потирающимися бёдрами всё нарастало, и кровать начинала поскрипывать от всё более решительных движений. Джерард крепко вцепился пальцами в чужую спину, чуть царапая её ногтями. Перед самим собой он не признавался, что скучал по телу Фрэнка, но сейчас был абсолютно честен.       — Ангел, помнишь ли ты, что Бог сулит таким, как мы?       — Неправедные Царства Божия не наследуют. Ни блудники, ни идолослужители…       Джерард отрывисто вскрикнул, когда Фрэнк принялся целовать его грудь, а затем безжалостно сжимал бёдра, вызывая в мышцах покалывающую боль.       — …ни мужеложники…       Слова претворялись в действительность. Фрэнк всё больше заводился, когда парень на нём извивался словно змея. Сейчас он был настоящим Змеем-искусителем, заставляющим его двигаться всё дальше и дальше в своём грехопадении. Он подхватил парня под бёдра, направляясь к подоконнику, усадил его туда, несколько мгновений дослушивая его цитирование Библии и любуясь изящным силуэтом.       — Не обманывайтесь: ни прелюбодеи, ни малакии.       — Верно.       Джерард лукаво улыбнулся, когда Фрэнк подошёл к нему вплотную, руками медленно раздвигая его ноги, поглаживая чуть подрагивающие колени. Он поднимался выше, наконец снимая ненужные шорты, отбросил их подальше, губами прильнув к разгоряченному телу, которое успел согреть своими долгими ласками. Казалось, уже не осталось нетронутого им сантиметра кожи: Фрэнк обволакивал его как горячее молоко, стекающее по губам.       — Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным…       Каждая строчка отпечатана в памяти тёмными чернилами — праведная монашка не теряла времени зря. Джерард зарывался пальцами в короткие и жёсткие волосы, направляя новые и новые поцелуи так, как ему хотелось, иногда вместе и с нежными касаниями губ получая неожиданный укус, вырывающий тихое ругательство меж строк.       —…подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга…       Спиной он прислонился к холодному окну, создающим контраст тактильных ощущений с тёплыми губами. Но все эти мелочи перебивались тянущим возбуждением внизу живота, разжигающим костёр где-то между его бедренными костями, которые сейчас крепко сжимал Фрэнк, чьё терпение всё стремительнее кончалось.       — Джерард, что ты со мной делаешь?       Парень лишь облизнул пересохшие губы и потянулся за следующим поцелуем, крепко сжимая в своих ладонях чуть щетинистое лицо мужчины, который снова подхватил его на руки и, не разрывая их крепкое слияние языков, чуть покружил в воздухе, тут же укладывая на кровать: на чистые белоснежные простыни, которым этой ночью предстоит смяться до неузнаваемости.       — Отец, пожалуйста, войдите в меня, я больше не могу…       — Тсс, ты ещё не до конца пересказал мне собственные грехи, давай же. Это приказ. Ты ведь хочешь от них избавиться? Это могу сделать только я.       Фрэнк постепенно отдалялся от лица Джерарда, отрывая и свои руки от его тела, как бы дразня. Парню это совсем не нравилось, но он позволил себя распластаться на кровати во всей своей красоте, потягиваясь руками за голову, в то время как Фрэнк вернулся к нему уже со свечкой в руках, показывая свои серьёзные намерения.       — И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму — делать непотребства, так что они исполнены всякой неправды…       Пока Джерард с трудом выговаривал слова, прикрыв тяжёлые веки, Фрэнк стоял над ним, начиная капать на тело обжигающим белым воском, оставляя на груди капли, складывающиеся в рисунок креста.       — Блуда, лукавства, корыстолюбия, злобы…       — Исполнены зависти, убийства, распрей, обмана, злонравия… Продолжай же.       Джерард и поверить не мог, что воск будет так приятно расплываться на теле, закатывал глаза от удовольствия, нетерпеливо поджимая ноги, но Фрэнк над ним выглядел как никогда сосредоточенным, выполняя этот странный ритуал. И вот уже одна свечка практически сгорела, но он не остановился, продолжая делать тоже самое со второй — он занес её над тонкими руками. По выражению лица казалось, что за всем этим действием последует не секс, а ещё одна молитка. Если Джерард воспринимал это как игру, Фрэнк был серьёзен.       — Злоречивы, клеветники, богоненавистники, обидчики, самохвалы, горды…       Горячий воск стекал по телу Джерарда, оставляя красные пятна-ожоги, по которым Фрэнк проводил пальцами, и боль тут же проходила, оставляя только приятное жжение. Он никогда не думал, что будет испытывать удовольствие от боли, но эти покалывания вперемешку с шептанием Фрэнка выводили его за пределы прежде известных ему приятностей. И только он сдвинул руки, чтобы коснуться себя, мужчина тут же одёрнул их.       — Скажи, я разрешал тебе двигаться?       Фрэнк быстрыми движениями и голыми руками разорвал ту самую шелковую майку, которая не успела долго прослужить, привязывая непокорные руки к изголовью кровати. Завязанная ткань, перекрывая поток крови, заставляла пальцы леденеть. Джерард оказался обездвиженным: он не смел и не хотел говорить ничего против, лишь нетерпеливо наблюдая за тем, как Фрэнк роется в тумбочке в поисках смазки, которой им не хватало в предыдущий раз.       — Я думал об этом всё время, пока пытался заниматься делами. Каждый день, когда мы так далеко друг от друга.       — Отец...       — Раздвинь свои ноги пошире, Джерард.       Несмотря на нескрываемую кровожадность в голосе Фрэнка, он заметно сдерживался, когда касался Джерарда, старался растягивать его максимально медленно, хоть и смотрел на него так, будто сейчас уничтожит в один момент. Джерард раздвинул ноги, а после и вовсе закинул их за поясницу мужчины, своими ладонями придерживая его руки, показывая, как приятней, а когда становится больно. Фрэнк смотрел на это с приоткрытым от желания ртом, будто одних тактитльных ощущений было мало, и он хотел насытить свои глаза тоже.       — Ты бы знал, как я хочу быть с тобой жёстче, но ты ещё не готов, Ангел. Я не хочу сломать тебя лишним касанием.       — Отец, быстрее… Тогда всё было прекрасно, в той душевой...       — Быстрее? Может, я зря тебя жалею?       Фрэнк вошёл в него резко, не предупреждая, и Джерард так же быстро распахнул глаза, и с первыми, самыми тяжёлыми движениями, он глубоко дышал, слабо постанывая, а Фрэнк помогал, двигаясь самостоятельно. Отключать разум совсем не получалось, и Джерард пытался понять, почему его Отец ведёт себя сегодня так нежно. Но в следующее мгновение Фрэнк со всей силы хватал его бёдра, делая толчок, от которого новая стрижка Джерарда подпрыгивала на кровати, прикрывая ему глаза.       — Почему ты так трясёшься? Я ведь только начал.       — Так войдите глубже, Отец.       Прикусывая губу, чтобы справиться с болью, Джерард понимал, что говорит это зря: тот пожар, который разгорался в карих глазах, угрожал ему полным сожжением. Но Джерард влюбился точно в этот огонь, который впервые видел в человеке. Фрэнк вместе с этим сочетает в себе тьму и холод ко всему живому: он горел, но с жаждой к смерти, разрушению и концу. Вместе с этим он не умеет сдерживать преследующие его порывы страсти, будь это страсть к телу или к наказанию — всё плохое и хорошее было в глазах Фрэнка одинакового цвета.       — Перестань комнадовать и прикрой свой болтливый ротик.       И Фрэнк вошёл ещё глубже, заставляя тело под собой содрогнуться словно от удара молнии: он толкался быстро и отрывисто, и Джерард не успевал расслабиться, крича сквозь зубы, он даже не мог схватить руками мужчину, ведь его связанные запястья лишь безвольно болтались, постукивая о деревянную кровать, которая начала скрипеть ещё жалобнее. Упираясь ногами в кровать, Джерард чувствовал, как теряет связь с реальностью от перенасыщения, от яркого оргазма, который сопровождался широкой улыбкой на лице, обрамлённым потными чёрными волосами. Фрэнк остановился следом, не выходя из него ни на сантиметр, чтобы кончить — он только двинул лежащие бёдра ближе к своему животу.       — Почему так дрожишь? Тебе стоит бояться своих желаний, Ангел.       — Фрэнк, ещё, я хочу ещё.       На пару секунд огонь стремится заслонить цвет радужки. Мужчина уселся, облокотившись на изголовье, следом за этим усаживая на себя Джерарда, который ещё не понимал, что происходит: он был слишком расслаблен и едва двигался, его удерживали только собственные привязанные руки и ладони Фрэнка на талии, обводящие свежие ожоги. Он вопросительным взглядом смотрел на мужчину, чья голова находилась прямо у него между локтей. Оставив быстрый поцелуй на засохшем воске, Фрэнк улыбнулся во все зубы.       — Так ты же хотел ещё, давай, подвигайся сам. Покажи, что тебе нравится.       Несколько секунд ступора стоили ему саркастичной усмешки Отца: Джерард, немного поёрзав, постепенно начал насаживаться на член, при этом изгибаясь всем телом и пытаясь найти правильный угол. Луна всё продолжала светить прямо на его рельефный торс, пусть и не сравнимый с мышцами Фрэнка, который лишь наблюдал за этим действием со стороны, как наблюдал за молитвой. Его руки только поглаживали чужие ноги, иногда забираясь в волосы, поправляя так, чтобы они не закрывали полные страсти глаза.       Священник был уверен, что секс между мужчинами чем-то схож с молитвой: все к этому приходят по-разному, занимаются так, чтобы никто об этом не узнал, могут подвергаться непониманию со стороны сверстников, взрослых, особенно, если они молодые. Он считал, что эти действия противоположны, но оба ведут к душевному спокойствию и открытию, принятию себя самого. Всегда, с детства, эти два понятия были для него неразличимы. После секса Фрэнк чувствовал то же самое, что после молитвы: абсолютное слияние с божественным.       Смотря на Джерарда, который впускал его внутрь себя с такими красивыми стонами, Фрэнк не мог поверить, что Господь запретит ему любить этого мужчину. Он должен был видеть, как прекрасен Джерард. Он знал, что Фрэнк не хочет жить по-другому. Секс — становления единой плотью, окончательная стадия понимания и доверия, выражение любви, которой для Джерарда у него было так много. Когда Джерард приподнимал свои бёдра и снова опускался вниз, Фрэнк не мог оторвать глаз и был уверен, что сам Господь послал ему этого Ангела.       — Отец, о чём Вы так задумались. Вам не нравится?       — Мне очень нравится, мой Ангел. Не могу перестать думать о том, как ты прекрасен.        Джерард больше ни на секунду не останавливался, внимая этим словам. Он пошло открывал рот с каждым движением, ритмично дышал прямо в губы Фрэнку, потираясь своим носом об его. Замедлялся, потому что хотел, чтобы это длилось всю ночь. Мужчина смотрел на него словно завороженный и не хотел останавливать Джерарда, который впервые перед ним выглядел таким раскрепощённым и уверенным, готовым на всё, и всё таким же податливым. Он почти не шевелился, потому что боялся, что это сон — Ангел был таким настоящим и непохожим на себя в один и тот же момент.       Казалось, это будет продолжаться вечно: вверх и вниз, хрип и стон, вдох и выдох, поцелуй и укус. Казалось, это происходило всю ночь, и их не могли остановить даже сильнейшая усталость и напряжение в теле. Казалось, этой ночью они поняли друг друга лучше, чем когда-либо, нашли идеальный подход, окончательно сблизились.       — Фрэнк, останься со мной, не уходи.       — Тише-тише, Ангел, засыпай.       Назвав Отца по имени, Джерард слегка смутился, но Фрэнк не придал этому значения, лишь слабо улыбнувшись. Джерард чувствовал себя более чем безопасно в объятьях и хотел верить, что мужчине тоже нравится засыпать с ним, пусть и внешне он был холоден. Пусть кровать в его комнате была узкая, это им никак не мешало, и даже ветви деревьев, скрипящие по окну, не могли нарушить крепкого сна. И Джерард бы с удовольствием не просыпался, если бы знал, что с утра окажется всё в том же щемящем одиночестве.       Он открыл глаза и, не заметив рядом с собой Фрэнка, вскочил с кровати, прикрываясь лёгкой и до сих пор мокрой простынкой. Джерард сидел на кровати и смотрел на себя в зеркало: следы воска ещё никуда не сошли, он снова был украшен яркими пятнами, которые скрывал за плотным платьем.       Никому кроме тебя я не позволял спать с собой в одной кровати...       Фрэнк зря надеялся, что в этот момент Джерард уже спал: тот слышал каждое слово, сопровождающиеся лёгким поцелуем, и сейчас с горечью вспоминал всё то, что сказал ему Фрэнк, и вот, снова так просто ушёл, хоть и обещал остаться. Или не обещал? Он ведь этого так и не сказал, правда?       Но ты что-то другое, Джерард, и тебе я доверю даже свою жизнь...       Стрелки часов, казалось, стали громче обычного. Джерард вцепился в свои волосы, которые больше не мог накручивать на пальцы целыми прядями, и кинулся одеваться, чувствуя, что вот-вот расплачется. Но чтобы ни случилось, он не мог забывать про свою войну с обитательницами монастыря, он не мог показываться перед ними в таком виде. Он начал продумывать план незаметного ухода.       Ты не представляешь, какие у меня крупные планы, у тебя бы голова закружилась, узнай, что я готовлю...       Джерард хватался за голову каждый раз, когда в ушах проскальзывал голос Отца, чей образ преследовал его во снах и наяву, того, вокруг кого крутилась вся его жизнь: он чувствовал, что совсем скоро превратится в Катрин, станет такой же марионеткой без собственной воли, если сейчас не покажет свой характер. Тысячу раз изо дня в день он винил себя за то, чему он поддаётся, а затем снова шёл навстречу. Мысли подкидывали много обвинений, но Джерард не мог спорить с сердцем и его влюблённостью.       Спасибо Господу, который привёл мне Ангела, мы так давно не виделись, я успел соскучиться...       — Заткнись! Откуда ты знаешь меня!       С громким криком Джерард ударил в зеркало, не желая больше видеть отражение Фрэнка за его спиной. Он знал, что находится в комнате один, но в то же время постоянно чувствовал здесь присутствие: где бы тот ни был, он будто никогда не покидает стен этого монастыря, наблюдает за ним, пытается заговорить. Джерард чувствовал себя одержимым и не мог исключать, что так оно и есть. Не мог ведь Фрэнк влюбить в себя абсолютно всех своих послушниц, не обладай он такой способностью?       Парень уже подошёл к окну, готовя верёвку из постельного белья, чтобы безопасно спуститься по ней из окна своей комнаты. Никаких вещей у него с собой не было, так что сложностей быстро сбежать — тоже. Сейчас все монашки отправлялись на завтрак после утренней молитвы, так что никто не должен был его услышать. И тем более Фрэнк, который просто ушёл.       Скрип двери. Шаг вперёд. Оттягивает назад крепкой хваткой, опаляет горячим дыханием и ругательствами. Прижимает крепче к себе, умоляет ничего с собой не делать. В ответ он лишь брыкается, будучи уверен, что это просто очередная галлюцинация, попытка любящей Фрэнка частички сердца остановить его. Сумасшествие и беспорядок.       — Фрэнк, ты чёртов обманщик! Ты всегда пропадаешь и потом появляешься, я не понимаю, что тебе от меня нужно! Кто ты для меня?       — Я был с тобой всю ночь и всего лишь спустился на молитву, решил не будить. Если бы ты сейчас был спокоен, то узнал, что я собирался делать тебе предложение, мой необузданный Ангел.       Галлюцинации не могли научиться отвечать на вопросы так быстро, и ощущение горячей ладони на животе было слишком реальным. Смотря на колыхающиеся ветки деревьев, Джерард быстро моргает глазами и начинает неуверенно пятиться назад. Он прильнул к стоящему сзади силуэту, убеждаясь, что Фрэнк настоящий. Пазл сложился: он был нежным и задумчивым, потому что уже видел их жизнь наперёд. И, конечно, не приемлил отказа.