На узел

      — Какие люди! — восклицает Наруто, завидев темноволосого главу полиции.       — И тебе не хворать, добе! — отвечает Саске, вальяжно проходя к стойке бариста.       Учиха улыбается, пожимая протянутую руку желтоволосого друга. Наруто рад — Саске уже давно не заглядывал в его забегаловку, давно не пил кофе и что-то покрепче, давно не болтал по душам. Дела рабочие, дела семейные, частые поездки и неотложные расследования — наследник великого и ужасного клана погряз в этом всём лишь потому, что не знал, как можно жить по-другому.       Встреча с Саске для Наруто — это глоток старого-доброго уюта, детские улыбки до ушей и драки до первой крови, выбитые молочные зубы и стук костяшек сжатых кулаков в знак примирения. Учиха для желтоволосого баристы был особым человеком.       Вечный соперник и лучший друг, убегающий, растворяющийся в дымке памяти, но возвращающийся, вернувшийся. После ужасной аварии Саске стал поддержкой Наруто. И, наверное, он же как никто другой знал, как и почему чувствует Узумаки.       — Тебе как обычно? Или на службе дела? — произносит Наруто, хитро подмигивая.       Учиха приходил поздно, после полуночи, как по расписанию, раз в неделю. Но не заглядывал уже с месяц. Узумаки даже Сакуру видел чаще, чем ее муженька.       — Сегодня как обычно. Всё, хватит с меня, на завтра взял отгул. Пытаемся одно дело с мертвой точки сдвинуть. А оно какое-то неподъемное, сизифов труд.       — Ты ещё скажи «авгиевы конюшни», — усмехается бариста, — а ты всё такой же зануда, Учиха.       — Уж извини, место шута слишком давно занято тобой, — отпускает сквозь смех глава полиции, усаживаясь за барную стойку.       — Бедный Йорик! — восклицает Наруто, доставая откуда-то из-под стойки бутылочку французского бренди. — Ничего-то ты не понимаешь, добе, роль шута — самая искренняя.       Саске кивает, прекрасно понимая, что он имеет в виду. Наруто не так прост, как кажется. Огромная сила духа, сжатые до скрипа зубы и целеустремленность в мыслях. Ну и, конечно, немного ветра в голове. Воспринимать этот мир со всей серьёзностью — свихнёшься.       Учиха сам тот ещё шут. Долго пытался понять, на чьей он стороне: Итачи или же Данзо. Выбрал брата с легкой улыбки желтоволосого друга и его уверенного кивка — не прогадал. Старший Учиха всегда заботился и о своём братце, и о его непутёвом друге. До сих пор заботится.       Но сейчас темноволосый глава местной полиции всё понял. И менять ему ничего не хотелось. Полицейский участок и правопорядок в городе принадлежит Учихам, а жуткие старики не переживают о том, чего и быть не должно было. Если только в их головах. Почему-то, как только ты становишься старше, в твоей голове слишком много теорий заговоров.       И Саске чуть не перетянули на сторону, где всё почти превратилось из комедии в трагедию. И Узумаки спасибо, и Итачи. Иначе бы младший Учиха натворил слишком много неправильных дел. Честное слово, будь он в клане Хьюга, те бы от него давно уже отказались.       — Как дела у Неджи? — выпивая очередной стакан, спрашивает Саске. — Тысячу лет его не видел.       — А ты почаще заходи, может, пересечешься с ними, — подмигивает желтоволосый, облокачиваясь о стойку. — Женится. Теперь в вашем клубе женатиков пополнилось.       — Утрёс все дела с кланом, и теперь Тен с ним?       — Я тебя умоля-а-аю, — растягивает гласные, сделав очередной глоток. Ветер в голове шумит, качает мысли и улыбается. По-доброму, издевательски. — Ты разве его не знаешь — сноб похуже тебя. Бедная Тен. И он — бедный.       — Тебя послушать, все вокруг бедные. Один ты — богач, — мужчина подпирает голову рукой, смеривает взглядом в друга. Наверное, если спросить всех их общих друзей, то Узумаки бы назвали самым богатым из них всех. Не по финансам, по душе.       — Я же шут, ты сам сказал. А что есть у шута? Смешная шапка и дыра в груди, чтобы всем веселее было. Знаешь, когда бежишь, чтобы ветер такой вшу-у-ух делал, — улыбается, делает глоток. Алкоголь растекается по горлу, жжёт, греет, горчит, расслабляет. Отменный бренди, из коллекции старика-извращенца. На женщин и алкоголь у него был хороший вкус. А на судьбу — не очень.       Узумаки, наверное, устал. И в этом он никогда не признается даже сам себе. Он балансирует над пропастью обид, жалости к себе и грусти на радость другим. Наблюдает, проводит, помогает, а сам — замер. Кусочки льда тают в стакане, смешиваются с бренди, разбавляют его.       — Сегодня философствуешь? — спрашивает Учиха, потряхивая стакан в руке. Его лёд тоже тает.       — А можно ли?.. — перебивает следующую реплику Саске, на выдохе произнося: — Надоело. Я сам уже себе надоел, представляешь? Мне нравится зажигать огни, а мои почему-то потухли. Вот это я завернул. Выпьем за огни! — смеётся, а глаза серьёзные, с вкраплениями безмолвия и боли. Кажется, эти глаза были и в день аварии, и в день сообщения о пропаже, и во все трудные, не ясные дни. В переулках души желтоволосого баристы кто-то погасил все фонари.       — И за крылья. Тебе крылья нужны, Узумаки. Белые, как у ангелов, — слышится звон бокалов, пахнет алкоголем и долгим разговором. Вяжется жизнь. Каждый вздох, каждое слово, каждый взмах руки — история. Записанная, завязанная на узел. Нить с нитью.       — Чтобы полететь за огоньками этими и разбиться? Нет уж, дудки. Мне и без крыльев неплохо. А вы все — огни. А моя забегаловка — маяк, — желтоволосый мужчина выдыхает. — Так уж и быть, сегодня я шут-философ. Над чем посмеёмся дальше?       Саске улыбается. Немного горько и криво, надеясь, что под алкоголем Узумаки ничего не заметит. Упустил, добегался, проворонил. Не заметил вовремя, как его друг перестал быть прежним не только снаружи, но и внутри. Ну, как говорится, все они люди взрослые — главное, канат не резать. У пропасти отчаяния нет дна.       Наруто улыбается, наполняет бокалы, шутит и прячет душу между строк. И в какой момент наш самый богатый Йорик стал таким бедным?