На узел

      Сладкий, как первая любовь, воздушный, как мечты, тающий на губах, как поцелуй, — Хината всегда заказывает фисташковый раф. И мило улыбается.       Она не была здесь больше месяца — книжные страницы запылились, нужно протереть. Она присаживается на мягкое кресло за столиком около книжного шкафа и делает глоток. В голове роем кишат воспоминания прошлого, опухшие глаза и сжатые губы. Девушка вращает головой, отгоняя отголоски памяти. Сейчас всё иначе.       Проходится пальцами по корешкам книг, с тоскливой улыбкой потирая кончики пальцев от книжной пыли — есть в ней что-то волшебное. Это словно кусочки слов из сотен историй, переплетённых здесь. Хьюга усмехается. И её история так или иначе связана с этим местом.       Желтоволосый бариста замечает, как Хината откусывает кусочек от веснушчатой булочки с корицей, открывая книгу. Он совсем забыл о полках. А девушка, наверное, о нём. Раньше Наруто видел её чаще, а потом дела в клане так завертелись, что ни Неджи, ни Хината не бывают здесь ежедневно.       Осмотревшись, нет ли ещё неугомонных посетителей — сегодня почему-то слишком шумно, Узумаки, перегрызая своё чувство вины, подходит за столик к давней подруге.       — Йо, Хината! Ещё раз здравствуй! Давненько тебя не было, — присаживается, замечая сначала испуганный, а затем внимательно-спокойный взгляд девушки. У всего их великого клана глаза — пронизывающие до костей, сканирующие, видящие тебя насквозь. И одновременно — слепые. Хьюга кивает, откладывая попавшиеся на глаза сонеты Шекспира подальше. Ей немного не по себе рядом с человеком, который сделал её собой. Но рано или поздно приходится взрослеть и брать себя в руки.       — Опять про книги забыл, — укоряет, смягчая слова улыбкой. Хината идеальный наставник — стержень, взращенный ею, на интуитивном уровне заставляет её уважать. И любить. Наруто неловко. Наверное, если бы тогда он был много умнее, между ними бы не образовалась дыра недомолвок и кусающих слов.       Хьюга со старшей школы была влюблена в желтоволосого сироту с перевязанными кулаками. И сквозь слёзы верила в него, когда её брат решил проучить наглого новенького. Хината всегда верила в него больше, чем в себя саму. И даже с возрастом, взращивая уверенность в себе, не могла до конца в себя поверить. Не хватало маленькой детали — себя.       Хината потеряла себя, наверное, в тот момент, когда на выпускном вечере поняла, что они находятся на разных сторонах моста. И если она пыталась — робко, неумело, несмело — двигаться навстречу к нему, то Наруто, нелепо улыбаясь, дал понять, что знает о её чувствах к нему, но его чувства к другой розововолосой подруге сильнее. Не было сказано слов напрямую, они были книжной пылью на руках. И все они — звёздный выпуск старшей школы Конохагакуре но Сато — огромная компания верных друзей. И синеволосая приняла правила этой игры.       На открытии кофейни с поздравительной открыткой и милой улыбкой Хината была в первых рядах. И заходила почаще, забегая после пар, захватывая булочку с корицей и фисташковый раф. И тогда ещё была влюблена снаружи — восхищение Узумаки всегда пылало в её глазах. Хьюге нравилось любить своего друга безответно, сказочно, по-книжному, ожидая, что и он тоже влюбится в нее. Не с таким запалом и пожаром, как в школьные годы — без слёз и обмороков, а уже понимая, принимая и понемногу пряча ещё глубже.       А потом дел навалилось, времени думать о безответной любви становилось всё меньше, на носу квартальные отчёты в фирме клана и диплом. Булочки с корицей удавалось пробовать лишь раз в несколько недель, забегая ближе к полуночи, сталкиваясь с Шикамару и обсуждая вместе с ним книги на полке. Наруто всё ещё был её примером для подражания.       Узумаки понял, что, наверное, наследница клана Хьюга считает его не просто другом. К сожалению, тогда он считал иначе, безмерно влюбленно глядя на Сакуру. И желтоволосый несмело тогда взял Хинату за руку — в благородно сияющем голубом платье, с высокой причёской и привычным румянцем от его присутствия на щеках — и произнёс нелепое, разрушающее, удушающее: «Мы же друзья, да?». И синеволосая кивнула, поджимая губы. Наруто тогда облегченно выдохнул, ради приличия пригласил потанцевать и, услышав растерянное «нет, спасибо, мне что-то не хочется», отправился предлагать свою руку (а сердце и так уже было у неё) Сакуре.       И когда в здравом уме, став старше, Узумаки забрал своё сердце (а руку так никто и не взял), он понял, что совершил небывалую глупость, погасив в чудесной девушке, которая была рядом, огонь. Хината заглядывала реже, светясь, но отдаляясь, отдалившись, угасая, почти исчезнув на какой-то момент вовсе. А затем вернулась, потеряв какую-то частичку себя в борьбе с чувствами.       Изменилась её хватка, характер, поведение. Стержень стал крепче. Чувства, которые до сих пор тлели где-то внутри, были убраны ещё дальше. И здесь, смакуя каждый глоток приторного фисташкового рафа и вдыхая запах пряной корицы — её любимый, Хинате хоть на несколько минут хотелось вернуться к той восторженной, живой, юной и влюблённой девушке, стоящей в первом ряду и не теряющей надежды. Уже расколотой, но собранной чьей-то детской рукой с перевязанными кулаками.       Теперь они по-настоящему друзья, если не копать слишком глубоко. Для всех других она кажется сильной, а для себя — растерянной, непонятой, слабой. И каждый раз, когда она видит его — не совсем прежнего, с этой приторной маской, ей хочется стянуть с себя кожу, обнажить сердце и что есть мочи закричать. Никто из них не является тем, кто он есть на самом деле.       — Булочки как всегда на высоте, — хвалит, проглатывая прошлое. Желтоволосый бариста подмигивает, мол, по твоему рецепту (в том самом поздравлении она поделилась своим любимым, найденным в поваренной книге мамы рецептом воздушных, влюбляющих в себя (и в других) булочек с ароматной, притягивающей корицей).       — Не поверишь, давно не пёк их, а тут время свободное выдалось. Как тебя приманил, — смеётся, подхватывая тихую улыбку наследницы клана. — Буду печь почаще, авось, и ты заглядывать будешь.       Девушка улыбается, пожимая плечами. Наверное, правда, как по наитию пришла на запах. А вот захочется ли приходить потом и пытаться вернуть себя, стискивая ногтями что-то до боли щемящее в груди лишь при взгляде на улыбку желтоволосого друга — она не знает. И знать — совсем не хочется.       Их маски — вилами на воде писаны. Того и гляди — спадут.