I better run

Standing now Стою Calling all the people here to see the show И зову всех сюда, как на шоу, Calling for my demons now to let me go Взываю к моим демонам, чтобы они освободили меня. I need something, give me something wonderful Я так хочу чего-то, покажите мне что-нибудь прекрасное. Love & Hate — Michael Kiwanuka

— Выглядишь хреново, Стиви. Джеймс сделал несмелый шаг в просторную больничную палату. Белый цвет здесь был повсюду: на стенах, на полу, на мебели — слепил своей чистотой. Джеймс Барнс не любил больницы, докторов и все, что было со всем этим связано. Стив Роджерс лежал посреди всего этого белоснежного безобразия — весь с ног до головы утыканный капельницами. Бледный, будто сама смерть, и очень уставший. Появление друга вызвало на его старческом, всем изрытом глубокими морщинами, лице слабую улыбку. Выглядел он куда хуже, чем просто «хреново». Стив это знал, Джеймс тоже. — Явно лучше, чем ты, Бак. Голос у бывшего Капитана Америки был слабый и очень тихий, будто каждое слово давалось ему с невообразимым трудом. Он достал из-под одеяла одну руку — ту, что не была утыкана иглами, — и положил ее на пульт, управляющий положением койки. Спинка кровати начала медленно подниматься, давая возможность Стиву лучше видеть Баки. Сегодня было воскресенье, а каждое воскресенье Джеймс ходил сюда, чтобы навестить лучшего друга. Того, благодаря которому он не гнил сейчас где-нибудь в Рафте; того, кто верил в него, даже когда весь мир — нет. Ладно мир, он и сам-то в себя не верил. Готов был сдаться и собственноручно упрятать себя за решетку. Потому что его тошнило от того, что он видел в зеркале. Ненависть к себе — самая настоящая, жгучая — копилась в нем очень долго. Она заставляла разбивать каждую поверхность, в которой он мог увидеть свое отражение и почти по-звериному рычать на каждого, кто говорил, что все будет хорошо. Не будет. Не с ним. Со временем он смирился, конечно, но ненавидеть себя не перестал. Джеймс все так же стоял в дверях, но после слабого кивка Стива подошёл ближе и занял глубокое кресло рядом с кроватью. Позади — огромные панорамные окна, вид из которых открывался на весь Нью-Йорк. И от них в комнате было так светло, что даже резало глаза. — Как ты? — Как выгляжу. А ты? Барнс по-доброму усмехнулся. Как он? Да он и сам толком не знал. Как-то жил дальше, приспосабливался ко всему, что происходило вокруг. Двигался вперёд маленькими шажками, пытаясь понять, что же ему делать дальше. — Как рыба, выброшенная на сушу. Стив понимающе кивнул. Он чувствовал себя точно так же после разморозки. Но рядом с ним были люди, которые помогли социализироваться в этом новом мире. В мире, который никогда не стоял на месте. Люди здесь постоянно куда-то торопились, спешили, стремительно пытаясь ускорить время, которого у них и так было слишком мало. У Бака таких людей не было. Точнее, были, но он ни в какую не хотел подпускать их к себе. Был Сэм, который звонил довольно часто, но в итоге натыкался лишь на голосовую почту. Была психотерапевт, которая очень старалась вывести его из этого анабиоза, но сеансы с ней он ненавидел всеми фибрами души. Ещё был Йори Накадзима, про которого Баки вскользь упоминал, но насколько Стив понял, в этом тандеме не принято было бредить старые раны. — Я устал, Стиви. Меня пугает неизвестность. Их взгляды пересеклись. У Барнса, в дождливой синеве его глаз, — слепая мольба о помощи. Вытащи меня отсюда, Стив. Я не справлюсь сам. — Бак… нет здесь никакой неизвестности, — Роджерс чуть склонил голову к плечу, и его взгляд, который до этого был смертельно уставшим, вдруг потеплел. — И никогда не было. Были только ты, твоя жизнь и твой страх оказаться ее недостойным. Но знаешь что? Я не знаю никого, кто был бы ее достоин больше тебя. Джеймс нахмурился. Взгляд скользнул с лица Роджерса выше, на белоснежную стену позади, а с нее так вообще вниз, на собственные пальцы. Перчаток на нем сейчас не было, поэтому он задумчиво смотрел на этот невероятный контраст: его живые, покрытые мелкими мозолями и грубыми шрамами пальцы сплелись с механическими. Достоин жизни? Это вряд ли. Такому как он впору было гореть в аду за все то, что совершил. Где это их хваленое правосудие? Он в крови не по локоть — по самую макушку. А Стив, его хлюпик Стив, все пытался оправдать своего лучшего друга и найти в нем хоть что-нибудь хорошее. Да только не было там уже ничего. Не было у него ни души, ни сердца — только совесть осталась, да и та работала с перебоями. — Я знаю о чем ты думаешь, Баки. По глазам твоим вижу. Металлическая ладонь с характерным звуком сжалась, а он почти что со злостью выдохнул сквозь плотно сжатые зубы. — Ты не знаешь какого жить с этим и просыпаться каждое утро лишь с одной мыслью: почему я жив, а они нет? — прозвучало слишком резко, но когда Барнс это понял, было уже поздно: лицо Стива заметно помрачнело. — Знаю. — Прости. — Спасение утопающих, Баки, — дело рук самих утопающих. Никто не поможет тебе, если ты сам этого не захочешь. Джеймс кивнул, и его лицо, совсем неожиданно для обоих, просветлело. Пропала с него вечная хмурая гримаса, а на губах заиграла мягкая улыбка. Разговор медленно перешел на более приятные темы. Стив снова рассказывал ему про Пэгги. В такие моменты глаза его загорались и до краев наполнялись каким-то неведомым Баки теплом. Спустя час пришла одна из медсестер и посмотрела на них так строго, что оба снова почувствовали себя теми оборванцами-пацанами, что пытались придумать оправдания своим многочисленным ссадинам и дыркам на одежде. Женщина тактично намекнула Барнсу о том, что пора уходить — Стив после их посиделок очень сильно уставал. — На днях заходил Сэм, — Роджерс окликнул его уже в дверях, заставляя обернуться. — Дай парню шанс, Бак. Не будь таким ревнивцем. Он усмехнулся и быстро покинул палату.

***

— Не сиди на холодном, — Джеймс бросил на Сью, сидящую на камне ступенек перед входом в дом, быстрый взгляд. Девчонка что-то увлеченно выводила цветными карандашами в своем альбоме. Даже язык высунула от напряжения. На дворе было два часа дня и сегодня, впервые с начала мая, температура поднялась выше восьмидесяти пяти градусов. Для конца весны это была аномальная жара, хотя по прогнозам синоптиков лето обещали дождливое. Сьюзен слишком резко подняла голову, взметая вверх все то кудрявое безобразие, что творилось у нее на голове. В ее глазах промелькнуло неподдельное любопытство, быстро сменившее какой-то непонятной для него радостью. — Привет! — она подскочила на ноги аккурат в тот момент, когда Джеймс ступил на первую ступеньку. Он закатил глаза и на это слишком бурное восклицание никак не ответил. — Мама выгнала меня на улицу, представляешь? Говорит, я чересчур много сижу дома. «Побудь хоть немного на солнышке, а то бледная, как поганка», — Сью видимо попыталась спародировать голос матери, а потом засмеялась. Смех у нее был совсем девчачий — звонкий, громкий и по-настоящему искренний. Барнс хмыкнул, заходя в подъезд. Девчонка говорила много, и не всегда по делу — это он успел понять ещё вчера. Но так было даже лучше: за ее болтовней он не слышал своих чересчур безрадостных мыслей, что так и роились в голове. Когда из открытого почтового ящика ему в руки выпало несколько новых рекламных брошюрок, Джеймс захотел вырвать этот ящик к чёртовой матери, ведь вчера он выкинул с десяток таких разноцветных листовок.

Мы готовы помочь вам решить проблемы и найти выход из любой сложной ситуации! Психологическое консультирование по вопросам: — Принятия себя; — Психологического здоровья; — Детского и подросткового развития…

Дальше читать он не стал. Просто смял в руках ярко-зеленую бумажку и отправил ее в полет до ближайшей урны. — …дёрнул меня за косу, представляешь? — Угу, — Джеймс на автомате кивнул, хотя вообще понятия не имел о чем сейчас говорила его соседка. — Мама сказала, что я ему нравлюсь. А мне кажется это глупым. Если человек нравится, разве ты захочешь делать ему больно? Он хмыкнул, а Сью продолжила нескончаемым потоком выливать на него информацию. Она задавала вопросы, но ответов на них не требовала. Кажется, это называлось «монолог», в который ему время от времени приходилось вставлять свои «угу» и «ага», создавая видимость увлеченности проблемами тринадцатилетней девчонки. — Я сплела Джейн фенечку дружбы, а она сказала, что это ерунда, и с такими сейчас никто не ходит. Но я ведь хожу? Сьюзен резко дернула вверх рукой, и перед глазами Джеймса оказалась тонкая кисть, вся увитая самодельными фенечками и браслетами, которые пестрили всеми цветами радуги. Вчера их на ней не было. В этот момент они уже добрались до третьего этажа, где располагались их квартиры. Баки вытащил из кармана куртки связку ключей и открыл дверь. Но прежде чем зайти внутрь, обернулся к девчонке, что все продолжала о чем-то болтать. — Иди на улицу, Сью. Немного солнца тебе и правда не помешает. После этого он улыбнулся ей самыми краешками губ и закрыл дверь прямо перед покрытым веснушками носом. Джеймс слышал, как та ещё мялась под его дверью, видимо, решая, что делать дальше. Ее тихого бубнежа он разобрать не смог, как бы не силился этого сделать. Спустя пару минут Сью ушла, а он облегченно выдохнул. Обижать ее не хотелось — его соседка была хорошей, но больно уж навязчивой, а он — слишком закрытым, чтобы пускать кого-либо в свою жизнь. День протекал медленно и очень лениво. Из-за жары даже суперсолдаты становились вялыми. Джеймсу хотелось провести в горизонтальном положении весь остаток дня, попивая какой-нибудь прохладительный напиток. Одним из несомненных плюсов современного мира оставалось огромное разнообразие во всем, что можно было употребить во внутрь. Телефон пока оставался для него на втором месте — Барнс ещё не до конца разобрался в принципе его работы. « — Я живу заездами. На все плевать: на закладные, кафе, мою команду и прочий бред, но десять секунд, пока мы мчимся — я свободен», — послышался голос из телевизора. Баки даже на секунду остановился напротив него, чтобы понаблюдать за разразившейся на экране гонкой. Он постоянно обещал себе, что начнет просвещаться в современном кинематографе, но каждый раз откладывал на потом. Слегка убавив на телевизоре звук, Джеймс сел за барную стойку. Перед ним лежали блокнот и карандаш. Задание, которое дала ему миссис Перри, долго не выходило из головы. Сначала он посчитал это ребячеством — сколько же имен он должен был записать в эту тетрадь, чтобы перестать видеть кошмары? Но «переспав» с этой мыслью, он понял, что идея не так уж и плоха. Поэтому сейчас, открыв чистую страницу и сжав в живой руке карандаш, он задумался, стремительно перебирая имена у себя в голове. С какими-то было связано слишком много боли. В его воспоминаниях их лица искажались в самых злорадных гримасах, пока его в очередной раз обнуляли. Пропускали через него такое напряжение, что у обычного человека с первого же раза мозги потекли. Другие оказывались не в том месте и не в то время. Солдат убирал лишних свидетелей, безжалостно спуская курок. А Джеймс Барнс сглатывал мерзкий, горький комок вины, вспоминая их полные ужаса глаза. Сколько таких было? Пальцев на руках не хватит считать. Ещё был Гельмут Земо — человек, который воспользовался им, чтобы рассорить команду Мстителей между собой. Его имя тоже появилось в списке и выведено было с особой кипящей внутри яростью. Вспоминать те времена было особенно тяжело. Раздался громкий стук в дверь, от которого Баки вздрогнул. Он так сильно ушел в свои воспоминания, что даже не заметил, как время стремительно начало приближаться к вечеру. В блокноте его мелким почерком было написано уже около двадцати имён. Стук повторился уже более настойчиво. Поджав от раздражения губы, Джеймс закрыл блокнот и встал со стула. Того, кто сейчас стоял за дверью, он готов был придушить. На плечи пришлось накинуть толстовку, а на руки — натянуть перчатки, прежде чем повернуть в замке ключ и открыть чёртову дверь. Сью так и замерла с занесенной вверх рукой. На секунду в ее глазах промелькнул ужас, стоило увидеть выражение лица Барнса. Но как только тот, видимо, не ожидая ее увидеть, удивленно округлил рот, она широко улыбнулась. — Привет, Джеймс. Хотя мы с тобой сегодня уже здоровались. Или это не считается? Ловко проскользнув под его рукой, девчонка быстро оказалась в квартире, не переставая о чем-то болтать. — Что ты здесь делаешь, Сью? — он устало помассировал пальцами уголки глаз и захлопнул дверь. — О, — она обернулась. — Маму срочно вызвали на работу, несмотря на то, что сегодня ее выходной. Представляешь? Они ей за это даже сверху не… — Короче давай, — прервал он бестолковый поток информации, желая перейти сразу к сути. — Мне скучно. — Что? — Мне скучно, — терпеливо повторила она. — По воскресеньям мы с мамой устраиваем киномарафоны, понимаешь? Покупаем много еды и весь вечер фильмы смотрим, — Сью моментально погрустнела и сунула в рот конец своей косы, яростно начиная его грызть. — Она теперь вряд ли раньше десяти вернётся. — Сью, иди домой, — Баки устало вздохнул. — Ну, пожалуйста, Джеймс! — на него уставилась умоляющая пара глаз. Даже не глаз, а двух океанов, воды которых так и норовили выйти из берегов, изливаясь на бледные щёчки Сюьзен слезами. — Пожалуйста-пожалуйста! Я просто тихо телевизор у тебя посмотрю, можно? Он медленно кивнул, будто все ещё сомневаясь в своем решении. А ещё до конца не веря тому, что повелся на этот жалобный взгляд. Сью уже радостно прыгнула на диван и начала быстро переключать каналы, пока не остановилась на одном, где показывали черепах-переростков в смешных повязках. Джеймс хмыкнул и подошёл к холодильнику, чтобы достать бутылку молока. Почему-то с приходом в его квартиру соседки ему резко стало нечем заняться. Он как будто стал чужим в собственном доме — не знал куда себя деть. В конечном итоге решил сесть рядом со Сью. Хотел начать просвещаться в современном кинематографе? Ну так вперёд, Барнс. — А с оранжевыми повязками это?.. — Микеланджело. — И тебе это нравится? — Угу. — Кошмар. Однако спустя два часа кошмаром это ему уже не казалось. Он успел выучить имена всех персонажей, вникнуть в сюжет и продолжал увлеченно наблюдать за происходящим на экране, в перерывах делая большие глотки молока из своей кружки. — И это конец?! — кажется это была самая эмоциональная вещь, которую он произнес за последние пару месяцев, разочарованно наблюдая за титрами на экране. Джеймс повернулся к Сью, намереваясь спросить у нее об этом, но та уже давно спала, положив голову на подлокотник его дивана. Во сне она трогательно морщила носик и слегка улыбалась. Барнс просто не смог заставить себя ее разбудить. А рядом, на полу, стояла недопитая кружка молока.