I better run

E Coraline piange И Коралин плачет, Coraline ha l'ansia Коралин тревожится, Coraline vuole il mare Коралин хочет море, Ma ha paura dell'acqua Но боится воды, E forse il mare è dentro di lei А возможно, море есть и внутри неё. E ogni parola è un'ascia И каждое слово — это удар топора, Un taglio sulla schiena Порез на спине, Come una zattera che naviga Словно плот, плывущий In un fiume in piena По разлившейся реке, E forse il fiume è dentro di lei, di lei А возможно, река есть и внутри неё. Coraline — Måneskin

Джеймс был убежден, что Грейс просто не способна испытывать хоть какие-то эмоции, кроме того пугливого безразличия, что он видел каждый день, сталкиваясь с ней на этаже. Ему пришлось убедиться в обратном. Второй раз за все то время, что они были знакомы, он видел ее без этой отстранённой маски вечером в пятницу. Это была последняя пятница мая, а значит, лето должно было наступить уже через три дня. В тот день миссис Пэрри отменила их сеанс, сославшись на свои семейные обстоятельства. Вообще, по правде говоря, делать так было нельзя, потому что ежедневное посещение психотерапевта было одним из условий его помилования, но Джеймс пообещал ей, что никому об этом не расскажет. Она тоже. Делать ему было решительно нечего. Ежепятничные посиделки с Йори будут только вечером, а сейчас время едва перевалило за девять часов утра. В соседней квартире было подозрительно тихо. Он не мог быть уверен, но в школу Сью больше не должна была ходить, потому что начались каникулы. Или скоро начнутся. А не мог быть уверен, потому что Грейс запретила ей ходить к нему. Об этом он узнал совершенно случайно. Сказать по правде, подслушивать Джеймс не любил, но его супер-слух делал все за него. Поэтому время от времени приходилось слушать, как Сью с Грейс делают по вечерам уроки, или как смотрят телевизор, или ругаются, как в тот день, когда Грейс совершенно случайно узнала, что подружку дочери зовут Джеймс, а не Джейн.

— Сьюзен, тебе двенадцать лет! Когда ты начнёшь думать головой?! — Мам, — жалобно протянула она и тут же осеклась, видимо, под ее грозным взглядом. — Мир вокруг не так прекрасен, как тебе кажется! Есть убийцы, маньяки, насильники! А ты вот так просто берешь и заходишь в квартиру к незнакомому мужчине, которого от силы пару недель знаешь?! — Джеймс хороший… Обе дышали тяжело. Грейс от крика, которым сотрясала стены их квартиры все это время, Сью от стыда, скорее всего. — Скажи мне, а если на улице к тебе подойдёт незнакомый человек и предложит подвезти до дома — ты так же безропотно согласишься? — ее голос снизился на пару тонов и стал звучать надрывно, будто Грейс была на грани, чтобы заплакать. — Если незнакомая женщина предложит тебе конфетку, ты с радостью ее съешь? — Нет. — Тогда почему здесь ты повела себя так безответственно как ребенок? — Я не ребенок! — воскликнула Сью так воинственно, что Джеймс еле смог подавить улыбку. — А твоё поведение говорит об обратном! — Грейс снова повысила голос. — Твоё поведение соответствует уровню пятилетнего ребенка! Глупого, который ещё не понимает, что не все люди вокруг так прекрасны, как хотят казаться! Сью от безысходности зарычала. Почему мама ее не понимала? Она не знала. — Джеймс хороший, мам, — вновь повторила Сьюзен. — Он добрый. Он смотрит со мной телевизор и играет в настольные игры. А ещё он, как и я, просто обожает молоко! — она шмыгнула носом. — Он хороший. Он бы не сделал мне больно. — Сью… — Папа делал, а Джеймс никогда бы не сделал! Несмотря на то, что голоса у обеих были на грани срыва, ни Грейс, ни Сью так в итоге и не заплакали. Только шмыгали по очереди. — Я не хочу, чтобы ты к нему ходила, — наконец сказала Грейс, прерывая слишком затянувшееся молчание. Произнесла она это твердым голосом, без права на обжалование своего приговора. — Если это повториться вновь — сядешь под домашний арест.

Сью тогда возмущалась ещё очень долго. Топала ногами, кричала, но в итоге сдалась. Убежала в свою комнату и громко хлопнула дверью. Джеймсу это, честно говоря, льстило. И поэтому было особенно грустно от того, что следующие несколько дней пришлось провести без общества девчонки. Но все изменил этот пятничный день, когда в соседней квартире, как уже было сказано, стояла подозрительная тишина. После пары проведенных в никуда часов, во время которых Джеймс сидел и тупо смотрел в стенку, он решил заняться дырой в стене в коридоре. Замечать ее, каждый раз проходя мимо, было неприятно и стыдно, честно говоря, потому что сразу же вспоминалось зареванное лицо Сью. А он не любил, когда женщины плачут. Даже если они маленькие. В памяти сразу всплывали лица жертв Зимнего солдата. У женщин и детей в глазах всегда стояли слезы, а за ними — слепая мольба и совсем немного надежды. Как жаль, что слово «надежда» ему не было знакомо тогда и уж тем более не было знакомо сейчас. В его мире боли и беспросветного мрака надежды на спасение быть просто не могло. Когда Джеймс вернулся из строительного магазина, его ждал весьма неожиданный, даже скорее неприятный, сюрприз. К последней категории он относил все, от чего внутри рождался комок раздражения. Грейс Бейли стояла напротив его квартиры. Судя по поднятой вверх руке, которая так и не соприкоснулась с дверью, она пыталась пересилить себя и постучать. Но заслышав шаги, она обернулась, а Джеймс еле сдержал себя от того, чтобы закатить глаза. Он мог бы сказать, что ему действительно жаль эту женщину. В ее глазах он видел глубокий отпечаток тяжёлого прошлого. Неприподъемная ноша, по правде говоря. Джеймс как никто знал об этом. Да, он мог бы сказать, что ему действительно жаль Грейс Бейли, если бы она не закрылась настолько глубоко в себе. Если бы она перестала жалеть себя и наконец покинула свой кокон, в котором замуровалась настолько сильно, что не давала сквозь него пробиться даже Сью. Он видел множество сломленных людей, которые с колен поднимались после каждого сокрушительного удара судьбы. Он помнил совсем ещё молодых, покалеченных войной мальчишек, — тех немногих, что собирали себя по кускам, вернувшись домой. Он знал, что сдаться — не выход. Думать о таком было крайне лицемерно с его стороны, ведь сам он до сих пор ходил к психотерапевту. Джеймс стоически был уверен в том, что не имеет права на прощение; Грейс до сих пор думала, что заслужила все те побои и оскорбления. Два потерянных в своем горе человека, презирающие друг друга за то, что опустили руки. Две отчаявшиеся души, жаждущие получить искупление. — Добрый день, — Джеймс полностью поднялся на этаж. Грейс без преувеличений была на грани истерики. Из ее груди вырывались то слабые смешки, то натужные всхлипы, а лицо все было мокрое от слез. Приветствие получилось слишком дружелюбным; Джеймс даже удивился тому, что умеет быть таким учтивым. Однако никого, кроме него самого, эта учтивость не впечатлила. Его соседка в данный момент походила на сумасшедшую, готовую вот-вот броситься на него. — Она пропала, — Грейс прикрыла рот рукой, но шепот вперемешку со всхлипами все ещё срывался с ее губ. — Пропала, пропала… — это слово она повторяла слишком часто. Ее взгляд поднялся со стены напротив на Джеймса. С их знакомства прошло уже почти два месяца, а он видел эти глаза лишь во второй раз. Грейс каждый раз мастерски прятала их, то ли боясь, то ли просто не желая устанавливать зрительный контакт. Иногда это напрягало. И заставляло делать кое-какие выводы. — Кто пропал? — терпеливо спросил он, пытаясь подавить вспыхнувшую в груди ярость. Если бы женщины не драматизировали так каждый раз, всем стало бы легче. — Сью. У Грейс были очень красивые глаза. Посаженые так, что даже когда она улыбалась, ее лицо имело грустное выражение, но все равно прекрасные. Цвета молочного шоколада с маленькими вкраплениями янтаря. Но сейчас взгляд у нее был бешеный. Джеймс понял — паника захватила Грейс целиком. Его сердце сделало кульбит и тут же провалилось куда-то в область желудка, когда смысл слов наконец до него дошел. — Как пропала? — Я не знала, что делать, — Грейс начала бить мелкая дрожь, когда она снова заговорила. — Мне нельзя в полицию, нельзя… Ее причитания продолжались достаточно долго и могли бы звучать и дальше, если бы Джеймс не положил свои широкие ладони Грейс на плечи и хорошенько не встряхнул. В его случае «хорошенько» означало достаточно сильно. — Успокойся, — припечатал он. Пришлось наклониться вперёд, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Сейчас зрительный контакт для него был очень важен. Грейс не шарахнулась от него, как он того ожидал. Для этого она выглядела слишком обескураженной его действиями — даже плакать перестала. — Расскажи мне все по порядку. Джеймс достал из кармана куртки ключи от квартиры, поднял с пола пакеты и зашёл в квартиру. Грейс семенила следом, кажется, немного смущаясь своих слёз. Она яростно начала смахивать влагу со щек. Внутренне убранство его помещения она обвела безразличным взглядом и остановила его на одиноко брошенном на комод брелке в виде щита Капитана Америки. Юмор был явно не самой сильной стороной Сэма Уилсона, раз он додумался прислать ему такое. — Нравится Капитан Америка? — голос Грейс разрезал неловкую тишину. Джеймс не сразу его узнал, потому что из-за недавних слёз он охрип. Он промолчал, отворачиваясь. Грейс за его спиной скинула ботинки и прошла на кухню. Ходила она так же шумно, как и Сью, топая ещё громче, чем слон. Наверняка у них какая-нибудь наследственная проблема с осанкой. Его военное прошлое заставило научиться ходить бесшумно, несмотря на всю его грузную фигуру. — Балу сбежал утром, — начала она, устроившись на барном стуле. Джеймс в это время стоял к ней спиной, наливал в стакан свежего молока. — Я сказала Сью, что он вернётся. Домашние псы ведь возвращаются, правда? Я ушла за продуктами, а когда вернулась ее уже не было. Даже записку не оставила. Джеймс непонимающе тряхнул головой. Причин для такой бурной истерики он, честно говоря, не видел. Ну ушла и ушла. Ей же почти тринадцать, а не пять. Ещё одна отличительная особенность его времени от современного — родители стали опекать своих детей слишком сильно. Раньше никто бы и ухом не повел, если бы ребенок даже целый день не появлялся дома. — Вы пробовали ей звонить? — Она не взяла телефон, — Грейс громко хлюпнула носом. — Давно ушла? — Около пяти часов назад. Кажется, подступал новый приступ истерики, потому что её нижняя губа снова затряслась. Джеймс устало провел рукой по лицу. Нечем тебе было заняться, Барнс? Получи и распишись. — Вдруг с ней что-то случится или уже случилось? — Грейс всхлипнула. — Мне ведь нельзя в полицию, нельзя… Она сказала об этом уже дважды, но смысл до него дошел только сейчас. — Нельзя? — прозвучало чересчур резко. Грейс не обратила на вопрос никакого внимания, скрывая свое лицо в ладонях. — Что значит нельзя? За окном раздались первые, ещё слабенькие перекаты грома. Небо было темным с самого утра, а сейчас вообще было такое чувство, что за окном — ночь. В воздухе витало предчувствие наступающей грозы. Грейс вздрогнула и перевела взгляд на приоткрытое окно на кухне, ветер из которого колыхал жалюзи. Звук того, как они стучали по стеклу, был довольно раздражающим, но Джеймс не спешил его прекратить. Он смотрел выжидающе. От этого взгляда хотелось спрятаться. Кажется, он ждал ответа на свой вопрос. — Это не так важно, — она шмыгнула носом. — Надо найти Сью. Надо найти ее, Джеймс. Я чувствую, чувствую что-то плохое… Он подался вперёд слишком резко, так, что Грейс даже испугаться не успела. Только вздрогнула, когда его ладони со всей имеющейся силой опустились на столешницу. Джеймс оказался слишком близко, и злость исходила от него волнами. — Отвечай! — прорычал он, кривя губы в страшной гримасе. В глазах Грейс загорелся огонь ярости. Такой незнакомый, непривычный для нее — тихой и зашуганной. Она резко подалась вперёд, тоже с грохотом опуская ладони на столешницу. Их лица разделяли миллиметры, но воздух между, кажется, был наэлектризован яростью. На задворках появилась мысль о том, что это все выглядело чертовски возбуждающе. Но злость не дала ей развиться, и она пропала так же быстро, как и появилась. И тогда Джеймс взглянул на свою соседку совсем под другим углом. Какой бы жалкой Грейс Бейли не была в его глазах, она все же была матерью. А они, ради своего чада, без раздумий готовы поступиться своими принципами. Они пойдут по головам, если придется. — Моя дочь сейчас одна в незнакомом городе! У нее нет ни телефона, ни даже карты! Она совсем не разбирается в людях, а с незнакомым человеком пойдет куда угодно, стоит ему пальчиком поманить! — ее голос звучал звеняще напористо. От замкнутой и закомплексованной соседки не осталось ни следа. И, кажется, по его взгляду можно было понять, что он испытывает сейчас совсем непривычное для себя восхищение. В ее словах была доля правды. Сью действительно была чересчур доверчива. В первый день их знакомства она вошла в его квартиру, даже не задумываясь о том, что Джеймс Барнс может оказаться совсем не тем хорошим парнем, каким его описывала миссис Кваттроки. Он отстранился, чтобы с шумом втянуть воздух. Джеймс даже не заметил, что не дышал все это время. Грейс все ещё старательно держала маску, но вскоре сдалась. Она откинулась на стуле, и ярость в ее глазах потухла. — Я не знаю, что делать, Джеймс, — пробормотала она почти что обречённо и покачала головой в разные стороны. — Не знаю к кому обратиться за помощью. — Ты правильно пришла, — он прочистил горло и отвёл взгляд. Почему-то сейчас смотреть на Грейс было очень неловко. Как будто он увидел то, что не должен был увидеть никогда. — Полиция нам не поможет — прошло слишком мало времени. Джеймс достал из кармана куртки, которую так и не успел снять, телефон. — А ты поможешь? Он не ответил. Повернулся к ней спиной и приложил телефон, с набранным на нем номером, к уху. Ему ответили спустя три гудка. — Друг, ты номером ошибся, — раздался голос с другой стороны провода. Слишком весёлый для человека, который почти год был у Джеймса в черном списке. — Мы не друзья. И я не ошибся, — он вздохнул и, пытаясь подавить раздражение, сказал: — Привет, Сэм. — Ты даже имя моё помнишь? Баки, чувак, да я сейчас расплачусь от счастья! Какими судьбами? Щит я тебе не отдам, даже не проси. — Чёрт, мне от твоего трепа уже хочется застрелиться, а мы даже минуту ещё не проговорили, — он сжал пальцами переносицу. — Я бы извинился, но ты, кажется заслужил. Та-ак, — последнее слово Сэм загадочно протянул. — Что тебе надо? — Помощь нужна, — коротко ответил Джеймс и, не давая Сэму ответить, быстро добавил. — Помощь Сокола. — Так и знал, что твой звонок преследовал только меркантильные цели, Баки, — он наигранно вздохнул. — Адресок скинешь? Без лишних вопросов, без лишних слов. За это Джеймс его и уважал. Сэм Уилсон готов был броситься туда-не-знаю-куда только для того, чтобы помочь другу. — Нам нужна будет фотография Сью. И было бы неплохо понять, в какой одежде она вышла из дома, — сбросив звонок, он тут же повернулся к Грейс, которая так и продолжала сидеть, опустив голову к груди. — Грейс? — Я — ужасная мать, — пробормотала она, наконец поднимая голову. — Сколько всего она натерпелась из-за того, что ее мать — круглая идиотка. Если с ней что-то случится — я себе не прощу. Джеймсу казалось, что за этот день он увидел уже весь спектр эмоций Грейс Бейли. До этого он вообще не думал, что она настолько эмоциональна. Обычно она всегда выглядела отстранённой и пугливой, через силу показывая на лице улыбку. Сейчас в ее глазах он видел отчаяние. И Джеймс чувствовал — оно касалось не только пропажи Сью. Было что-то ещё, тяжким грузом лежащее на ее сердце. Он видел отчаяние, то же самое, которое плескалось в его собственных глазах. Оно кричало о помощи, умоляло протянуть руки спасения и вытянуть его из этого болота. — Мы найдем ее, Грейс, — пробормотал Джеймс. Это открытие его очень смутило. Разволновало что-то, сидящее глубоко внутри. — Я найду ее. Приложу все силы. Ей не нужны были его фальшивые уверения в том, что она прекрасная мать. Ей не нужны были безосновательные обещания того, что со Сью все будет в порядке. Грейс Бейли нужна была надежда. Джеймс Барнс, совсем неожиданно для себя, был рад стать тем, кто бы ей ее дал.

Sarò il fuoco ed il freddo Я буду огнём и холодом, Riparo d'inverno Прибежищем зимой. Sarò ciò che respiri Я буду тем, чем ты дышишь, Capirò cosa hai dentro Я пойму, что внутри тебя, E sarò l'acqua da bere И буду питьевой водой, Il significato del bene Смыслом добра, Sarò anche un soldato Я буду и солдатом O la luce di sera Или светом в ночи, E in cambio non chiedo niente И я не прошу ни о чём взамен, Soltanto un sorriso Лишь об улыбке.